Текст книги "Патруль 7 (СИ)"

Автор книги: Макс Гудвин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Надо сказать, что я привык уже к Тиммейту – что он практически думает за меня, как офицер-куратор, и сейчас было непривычно. Но совсем недавно я стал последним офицером ОЗЛ и теперь сам вынужден решать свои проблемы: находить рейсы в расписании, покупать билеты, искать нужный автобус. Без его процентов, с высокой долей неопределённости.

Я сменял автобусы, спал, пока ехал, ел в придорожных кафешках, где у людей больше не было этой лживой американской улыбки. Эти хмурые ребята, которых я тут встречал, чем-то напоминали нас, сибиряков: не улыбались, были скупы на слова и настороженно относились к чужакам. За эти дни я проехал Айову, Небраску, Южную Дакоту. Долго и с пересадками.

Я смотрел в окна автобусов на бесконечные кукурузные поля, на коров, на маленькие городки с водонапорными башнями и думал о доме.

Автобусы несли меня на север, оставляя за собой штат за штатом, милю за милей, и я даже научился считать расстояние в их милях, примерно умножая всё на полтора. Так, например, 100 миль было равно 160 км.

Три дня пути. Три дня без Тиммейта. Три дня, когда я сам решал, куда идти, на чём ехать, где спать и что есть. И это было… странно. Словно у меня вырезали часть мозга, которая отвечала за аналитику, оставив меня одного с интуицией и рефлексами.

Автобус затормозил на маленькой станции. Название города я даже не запомнил – какая-то дыра с населением в пару тысяч человек. Я вышел, забрал рюкзак и огляделся.

Монтана встретила меня жарой, но не душной, какая бывает в южных штатах. Небо над головой было огромным. Казалось, что оно давит на землю своей синью, а по нему медленно плывут белые, пушистые облака, отбрасывая тени на поля. Воздух тут пах травой и сухой землёй, а горы на горизонте были словно синие, подёрнутые дымкой облаков, и тянулись бесконечно, уходя куда-то на запад, в сторону Йеллоустоуна. А на востоке, насколько хватало глаз, простирались равнины, покрытые зеленью.

Я глубоко вдохнул и выдохнул.

– Тиммейт, – сказал я, вытаскивая телефон из кармана и включая гаджеты.

Экран моргнул. Потом ещё раз. Потом загорелся, и на нём появилась знакомая зелёная пульсирующая точка. Наушник ожил, и я услышал голос, который не слышал три дня.

– Привет, – произнёс Тиммейт. В его синтезированном голосе было что-то почти человеческое – усталость, облегчение, радость. – Я рад, что мы живы.

– И я, – ответил я, прислоняясь к стене автовокзала. – Слушай, я за эти три дня много думал. Ты так быстро тогда нашёл телефон Хорхе… ты не мог бы мне найти телефон, к примеру, Путина?

– У Путина нет телефона. Точнее, есть, но мы до него не дозвонимся. Его проводная связь защищена на физическом уровне. Это как пытаться скачать бумажную книгу через интернет.

– Жаль, – произнёс я. – Я хотел бы президенту поведать, что у нас в ОЗЛ и в целом в стране происходит. Потому что такой кавардак какой там происходит сейчас с нашим ведомством, если еще повезёт, я решу только лишь кровью, а он сможет одним словом.

Тиммейт замолчал. Я слышал, как в наушнике потрескивает – он думал, перебирал варианты, анализировал.

– Путина не могу, – наконец сказал он. – Но я могу сделать видеосвязь с тем, кто постоянно сидит в гаджетах и тоже кое-что вроде как решает.

– С кем это? – не понял я, но он уже соединял.

Снова сюрпризы в его стиле…

Глава 19
Он нам «Димон»

Я присел на скамейку, прислонившись спиной к стене автовокзала. Вокруг не было слишком шумно, по дороге ездили редкие машины, разговаривали люди, ожидающие автобуса, хлопали двери машин. В телефоне, который я держал перед собой на вытянутых руках, пульсировала зелёная точка соединения.

Три гудка. Четыре. Пять.

– Алло? – голос был спокойным, чуть хрипловатым, с интонацией, когда человек не понимает, кто звонит и зачем, но уже решает, бросить трубку или нет. А на экране появилось лицо премьер-министра России Медведева Дмитрия Анатольевича.

Я выдохнул. К этому я был не очень-то и готов, но собравшись, начал говорить:

– Здравия желаю, Дмитрий Анатольевич. Это закрытый канал связи. Я ваш секретный агент в США. Прошу уделить мне несколько минут вашего времени. Думаю, информация вас заинтересует.

На том конце повисла пауза. Я слышал, как он переваривает услышанное, всматриваясь в моё лицо. Его брови чуть приподнялись выражая то ли удивление, то ли скепсис.

– Доброго дня, – наконец произнёс он. Его голос был осторожным. – Представьтесь, пожалуйста.

Медведев чуть наклонил голову, всматриваясь в моё лицо – в чёрную бороду, в шрамы, которые всё ещё были видны, несмотря на краску, в усталые глаза.

– Агент-ликвидатор, ОЗЛ при УФСБ по Томской области, Кузнецов Вячеслав Игоревич, радиопозывной Четвёртый. Владимир Владимирович в курсе, что я существую, – продолжил я. – Он меня награждал дважды. Мы даже созванивались по видеосвязи. Но сейчас у нас в России происходит что-то неладное. И только вы сможете в этом разобраться.

Медведев помолчал. Я видел, как он взял со стола ручку – серебристую, дорогую – и начал крутить её в пальцах, тем самым создавал паузу, заполняя её жестом.

– Погоди, – сказал он наконец, и голос его стал собраннее. – Ты агент чего именно?

– ОЗЛ. Отдел Зональной Ликвидации при УФСБ.

– ОЗЛ? – переспросил Медведев, и его брови сдвинулись к переносице. – Чувствую себя Песковым. Что это такое?

– Это орган, созданный для уничтожения тех, кого нельзя содержать в тюрьмах, – ответил я. – Педофилов, врагов народа, террористов. Но суть в том, что в ОЗЛ есть ещё один проект. «Вернувшиеся».

– Так, – Медведев отложил ручку и потянулся к клавиатуре, стоящей рядом с монитором. – Давай я записывать буду. Что за проект?

– «Вернувшиеся» – это проект, в котором мы опережаем США. У них эта программа называется «Эхо», её курирует доктор Крейн. Засекреченная, тема ФБР. А у нас проект курирует генерал-полковник Александр Медведев.

Премьер-министр замер.

– Медведев, Медведев, Медведев… – повторил он, и я увидел, как он щёлкает мышкой, открывая какой-то файл. – Это борец, который?

– Да, он, – кивнул я.

– А что за проект? – уточнил Медведев, и в его голосе прорезалась смесь скепсиса и любопытства.

– Дмитрий Анатольевич, тут сложно всё, – я вздохнул, собираясь с мыслями. – ФБР слили нам нашего предателя – Стивена, чтобы я его ликвидировал. А потом вышли на предложение к нашим, чтобы я убрал для них ещё и один картель. Я с помощью средств, выделенных мне в ОЗЛ, сделал заказ для всех киллеров США друг на друга. Устроил тут этакое гран-при. И уже готовился заниматься другими порученными мне делами, как меня пригласили на гольф к Трампу.

Медведев усмехнулся. Коротко, почти по-мальчишески – но тут же спрятал улыбку, вернув официальное выражение лица.

– Ничего себе, – сказал он. – И как Трамп?

– Угощал бургерами. Предлагал работать на США. Мне, собственно, тут все предлагают на них работать. И из-за этого мои проблемы. А у нас на Родине генерала Медведева арестовали. ОЗЛ свернули. А я получил самоубийственный приказ – уничтожить Крейна. Этот человек охраняется лучше президента США. Именно так наши враги ценят проект «Эхо». А мы своих «Вернувшихся» сворачиваем.

– Погоди, что за проект «Вернувшиеся»? – переспросил Медведев, и я увидел, как он откинулся в кресле, сложив руки на груди. Человек уже понял, что разговор будет важным и серьёзный.

– Это сложно, но постарайтесь поверить, – я говорил медленно, подбирая слова, глядя прямо в камеру. – Уточните у Президента. Он знает, что мы реальны. «Вернувшиеся» – это люди из нашего с вами прошлого, принявшие смерть в боях за Родину и переродившиеся разными способами в нашем времени. У некоторых из нас есть… особенности. Это делает нас чуть успешнее в наших боевых задачах. Потому генерал Медведев собрал нас в одном ведомстве, чтобы контролировать этот феномен. Однако высшим руководящим органом в ОЗЛ являлся Совет ветеранов силовых структур. Так вот, в Совете назрел раскол. И мы рискуем потерять ведомство. Пока в США это цветёт и пахнет. Снова отстанем от них на тридцать лет из-за чьей-то глупости.

Медведев молчал. Я видел, как он смотрит на меня оценивающе. Он давно уже привык принимать решения, взвешивая каждое слово. Хотя его Телеграм говорил о другом.

– Какой твой статус в США? – спросил он наконец.

– Я тут вне закона. За мной охотится ФБР. Картели назначили за меня награду, люди из окружения Трампа накинули ещё денег. Потому за мной охотятся ЧВК и все охотники за головами. ГРУ хочет меня взять и отдать под суд. А бывшие ОЗЛовцы прислали сюда четыре боевые группы, которые тут нелегально и тоже меня ищут.

Я сделал паузу, давая ему время осознать.

– Дмитрий Анатольевич, пока мне не мешают, я могу обходить засады ФБР, картелей и ЧВК. И даже могу прибыть на Родину. Но если меня возьмут свои, то – ФБР с большой долей вероятности сцапает их и получит меня на блюдечке. А значит, их проект «Эхо» получит сильнейший материал для исследований. Я очень вас прошу – сообщите Президенту или сами вникните. Сейчас сброшу вам файл по ОЗЛ, Совету и проекту «Вернувшиеся». И по проекту «Эхо» тоже.

– Ясно, – Медведев произнёс это слово с интонацией, которая означала, что всё «совсем не ясно». – А как к моему телефону ты подключился?

– Мы в ОЗЛ разработали устройство, которое так может. Оно сейчас у меня. А наши дураки в погонах приказали мне его ликвидировать.

Медведев усмехнулся – на этот раз более открыто, почти по-доброму.

– Дураки в погонах, – повторил он, покачивая головой. – Это, знаешь, диагноз, который не лечится. У нас их много. Но у тебя ещё есть что-то?

– Дмитрий Анатольевич, в Совете ОЗЛ найдите Оракула. Это позывной. Он обладает полной информацией. А я всего лишь солдат на «земле», которого почему-то хотят убить все вокруг, а я очень не хочу лить кровь наших, но меня обкладывают так, что если ничего не предпринять, свои снова будут стрелять в своих. – произнёс я.

– Где ты сейчас? – спросил он, наклоняясь ближе к экрану.

– В одном из северных штатов. Планирую собрать ещё информации по проекту «Вернувшиеся». И наконец хочу вернуться домой.

Медведев отодвинулся, провёл рукой по лицу – это был жест усталого человека, который только что получил порцию информации, не вписывающейся ни в один из его привычных сценариев. Потом снова посмотрел на меня.

– Кузнецов, да? Давай я тут разберусь со всем, – сказал он, и голос его стал тише, почти доверительным. – А ты позвони мне через сутки.

– Есть позвонить через сутки, – произнёс я.

– Давай, – он чуть улыбнулся, и в этой улыбке было что-то почти отеческое. – И береги себя там.

Экран моргнул. Зелёная точка погасла. Лицо премьер-министра исчезло, сменившись чёрным квадратом.

Я опустил телефон, глядя на своё отражение в потухшем экране. Чёрная борода, отросшая светлой порослью, открывшая шрамы, и усталые глаза.

– Тиммейт, – позвал я.

– Слушаю, – отозвался ИИ. – Я уже отправил файл. Шансы, что он разберётся, – пятьдесят на пятьдесят.

– Почему так мало?

– Потому что он премьер-министр, а не директор спецслужбы, – ответил Тиммейт. – И потому что у него завтра, скорее всего, совещание по сельскому хозяйству. Или по цифровой экономике. Цифровая экономика – это, кстати, его любимая тема. Знаешь, что он сказал в 2017 году? «Программа „Цифровая экономика“ – это вопрос национальной безопасности». И вот теперь ты ему про национальную безопасность в прямом смысле докладываешь. Но он хотя бы не бросил трубку.

Я убрал телефон в карман. Поднялся со скамейки и поправил шляпу.

– А это уже немало, – сказал я, глядя на горы на горизонте. – Это уже что-то.

А впереди были сутки, которые решат – поверят мне наверху или отправят Сорокового добивать.

– Тиммейт, – произнёс я, делая первый шаг к выходу с автовокзала. – Как там Енот?

– Проигрывает в премьер-режиме, апнул 10000 рейтинга и теперь скатывается.

Я вышел из тени, щурясь от яркого солнца. Горы на горизонте казались светло-синими, подёрнутыми дымкой, и я вдруг подумал, что когда-то, в прошлой жизни, я уже видел такие же. Или нет? Память возвращенца – штука сложная.

– Тиммейт, сколько нам ещё до шерифа?

– Около восьмисот километров, Медоед. Если повезёт с попутками – сутки. Если нет – двое, а если совсем не повезёт – никогда.

– С каких пор ты уповаешь на удачу?

– Рандом никто не отменял. И тебе нужна машина. Автобусы до Монтаны идут долго, с пересадками. Попробуй поговорить с мужчиной на парковке.

И я нашёл взглядом того на кого указал Тиммейт, уже не удивляясь, что ИИ видит всё через камеры на столбах и зданиях. На парковке у заправки стоял старый Ford, грязный, облепленный дорожной солью, с кенгурятником и лебёдкой. Рядом с ним курил мужчина лет пятидесяти в клетчатой рубашке и джинсах, с седой щетиной и усталыми глазами.

– Добрый день. Вам на север? – спросил я, подходя ближе.

– До Миссулы. Триста миль. Дальше сам, – произнёс он окидывая меня взглядом.

– С меня бензин 50 на 50, – произнёс я.

Он кивнул на кузов, заваленный стройматериалами и какими-то мешками.

– Залезай. Денег не надо.

Чё у них за прикол такой, почему все норовят закинуть меня в кузов, а не в кабину? Но я кивнул, забросил рюкзак в кузов и залез сам. Пикап дёрнулся, выезжая на трассу.

Дорога на север оказалась долгой. Мы ехали через равнины, которые постепенно сменялись холмами, а холмы – предгорьями. Заправочные станции встречались редко, а города – ещё реже. Водитель не задавал вопросов, только дымил сигаретами, изредка бросая взгляд в зеркало заднего вида. Ну да, мне, как некурящему, было бы с ним некомфортно.

– Ты не похож на туриста, – сказал он наконец, когда мы остановились на заправке где-то на полпути.

– Я и не турист.

Он хмыкнул, заливая бензин.

– Я служил в Афганистане. Знаю, как выглядят люди, которые идут на войну. Или с войны. – Он посмотрел на меня. – Удачи тебе, парень.

– Спасибо, – сказал я, подумав, что я тоже там был.

Он высадил меня на окраине Миссулы, и я снова пошёл дальше, теперь уже автостопом, на запад, в горы. Вторая попутка была женщина лет тридцати, ехавшая к родителям в Калиспелл. Она всю дорогу говорила по телефону с кем-то, кто её бросил, и не обращала на меня внимания. Третьим оказался старик на стареньком Chevrolet, который вёз сено и согласился подбросить меня до поворота на Либби.

– Дальше, сынок, только пешком, – сказал он, высаживая меня на перекрёстке. – Там дорога становится грунтовкой. А через двадцать миль и вовсе пойдёт лесная тропа.

– Спасибо, – кивнул я.

– You're welcome. Только смотри там… – он кивнул в сторону леса. – Местные не любят чужаков.

И я пошёл пешком. Лес сомкнулся надо мной, и Монтана стала другой – тёмной, древней, пахнущей сыростью. Дорога сузилась, превратившись в колею, заросшую травой. По сторонам стояли сосны – высокие, прямые, с кораллово-красной корой, которая отслаивалась тонкими пластинами. Между ними теснились пихты с мягкой тёмно-зелёной хвоей и лиственницы, которые уже начинали желтеть, хотя лето ещё не кончилось.

Я шёл и слушал лес. Воздух был чистым и прохладным, несмотря на солнце, которое пробивалось сквозь кроны и ложилось на землю золотыми пятнами.

Городок появился внезапно.

Сначала я увидел водонапорную башню с надписью «Либби», которую не обновляли, наверное, лет тридцать. Потом – несколько домов, разбросанных по склону холма. Дальше – главную улицу, по совместительству, единственную улицу, которая тянулась через весь городок и упиралась в лес.

Либби был маленьким. Очень маленьким. Домов тридцать, не больше. Почтовое отделение, магазинчик, католическая церковь с прямым крестом на верхушке, заправка с одной колонкой и таверна «У Сэма», из которой доносилась музыка – кантри, медленное и тягучее.

Людей на улицах почти не было. Только старик на крыльце магазина, который смотрел на меня без интереса – он видел чужаков и знал, что они уходят так же быстро, как и приходят. И женщина, которая выгуливала собаку – огромного сенбернара, лениво переваливающегося с боку на бок.

Горы здесь стояли стеной, словно уходили в небо. Сосны поднимались по склонам, и где-то там, выше, начинались скалы – серые, гранитные, с белыми прожилками кварца. Река шумела за домами, и я слышал её, но не видел. Тут пахло хвоей, водой и дымом.

– Тиммейт, – спросил я, останавливаясь на перекрёстке. – Где дом шерифа?

– В конце главной улицы, Медоед. Последний дом перед лесом. С белыми ставнями. Машина во дворе – старый Ford Bronco. Ты не ошибёшься.

Я пошёл дальше. Дома становились реже, улица сужалась, переходя в просёлок. И наконец я увидел его – одноэтажный дом из тёмного дерева, с верандой, на которой стояло кресло-качалка и висели охотничьи рога. Ставни были белыми, но краска облупилась, и дерево местами посерело от времени. За домом виднелся сарай, а за сараем – лес.

Я подошёл к крыльцу, поднялся на ступеньку и постучал.

– Шериф Блэквуд? – позвал я.

Дверь открылась. На пороге стоял мужчина.

Ему было за пятьдесят, но выглядел он крепче – широкие плечи, жилистые руки, седая щетина и глаза, которые смотрели на меня так, будто знали всё, что я скажу, ещё до того, как я открою рот. На нём была клетчатая рубашка с закатанными рукавами, потёртые джинсы и ковбойские сапоги. А на поясе висела кобура с револьвером. Старым, видавшим виды, но ухоженным.

– Ты тот русский, – сказал он, и голос его был низким, с хрипотцой. – Я знал, что ты придёшь.

– Откуда? – спросил я.

Он усмехнулся.

– Чувствовал. Самый опасный киллер в США идёт ко мне – это не может остаться незамеченным. – Он отступил вглубь дома, пропуская меня. – Заходи. Только сначала свой рюкзак оставь у порога и положи туда пистолет. У меня в доме дети.

И я выполнил инструкцию, входя в его дом.

Внутри было чисто, но бедновато. Печка-буржуйка в углу, деревянный стол, несколько стульев, на стенах – фотографии. Старые, чёрно-белые, с людьми в форме – в той, что носили полтора века назад.

– Садись, – сказал Блэквуд, кивнув на стул. – Рассказывай, зачем тебе понадобился старый конфедерат?

Я сел. Снял шляпу, положил на стол.

– Мне нужны ответы, шериф. О нас. О тех, кто возвращается. О том, как оставаться человеком, когда весь мир против тебя.

Он посмотрел на меня усталым взглядом, а потом подошёл к печке, достал оттуда чайник и налил кипятка в две кружки.

– Это будет долгий разговор, – сказал он, ставя одну кружку передо мной. – Но сначала ты мне расскажешь, какого чёрта ты сделал с моей страной, пока через неё шёл. Я слышал про Майами. И про тот пожар в Иллинойсе. – Он сел напротив. – Начинай.

Я взял кружку. Чай был горячим, горьковатым, с запахом трав.

– Я умер в Чечне зимой 1994-го, за пару месяцев до штурма Грозного…

Блэквуд кивнул, начав слушать.

А за окном шумел лес, и где-то далеко, в горах, наверное, текли реки, которые помнили его – того, кто полтора века назад решил остаться тут навсегда. Даже после смерти.

Моя история была больше про то, что США хотели меня к себе на службу, а я очень не хотел служить, так как уже дал присягу другой стране, можно сказать даже двум странам: СССР и РФ.

– Хорошо, русский, я понял, кто ты, но не понял, зачем ты в моём доме.

– Я тут за тем… – начал я, подбирая слова.

Глава 20
Конфедерат

– Я отказал доктору Крейну, чтобы не играть в его игру, но я всё ещё не понимаю, как пользоваться тем, чем нас наградила наша вторая жизнь. Ты чувствуешь опасность за полчаса. Я вижу вспышки – моменты, когда умираю, и могу их переиграть. Вопрос в том, можно этим управлять или это просто… то, что надо чувствовать?

Блэквуд откинулся на спинку стула. Его старый револьвер на поясе чуть звякнул, ударившись о деревянную ручку. Он молчал долго – так долго, что за окном успела пролететь какая-то птица, хлопнув крыльями по ставням. А я, не дождавшись ответа, отпил горячей травяной жидкости.

– Ты когда-нибудь пробовал объяснить рыбе, что она плавает? – спросил он наконец.

– …? – выдохнул я, потому что похоже – ковбой решил не делиться опытом.

– Рыба не знает, что она плавает. Она просто живёт. А если начнёт думать о каждом движении плавника, она сойдёт с ума. – Он тоже взял свою кружку, сделал глоток. – Наши способности – не оружие, которое можно поставить на предохранитель. Это часть нас. Как руки. Как глаза. Как шрамы на твоём лице.

– Значит, управлять нельзя?

– Можно, – он покачал головой. – Но не так, как ты хочешь. Не кнопками. Ты не сможешь сказать себе: «А сейчас я увижу будущее на пять минут вперёд». Это не так работает. Это как дышать. Ты не командуешь лёгким, ты просто делаешь вдох.

Я молчал. А он продолжал:

– Моя способность – чувствовать опасность. Она не включается по щелчку. Она просто… есть. Я иду по лесу и вдруг знаю, что через двадцать минут с той стороны холма выйдут люди с ружьями. Я не вижу их. Я не слышу их. Я просто знаю. И это знание приходит само. Если я начинаю его искать – оно исчезает. Как сон, который пытаешься вспомнить утром. Чем сильнее тянешь – тем быстрее ускользает.

– А мои вспышки? – спросил я. – Я вижу, как умираю. А потом возвращаюсь в ту же точку и делаю всё иначе.

Блэквуд усмехнулся.

– Ты не умираешь. Ты видишь вариант, который мог бы случиться. Твой мозг проигрывает сценарий быстрее, чем пуля долетает до цели. И даёт тебе второй шанс. Это не волшебство. Это… эволюция. То, чем люди станут через тысячу лет. А мы с тобой – первые ласточки. Аномалия. Или уроды. Как посмотреть.

– И что мне с этим делать?

– Не тренировать, – ответил он твёрдо. – Принять. Жить с этим. И благодарить, когда это спасает тебе жизнь. Потому что если ты начнёшь выжимать из себя видения – они сломают тебя. Голова будет раскалываться так, что пуля покажется спасением. И однажды ты просто не успеешь.

Он затушил сигарету о дно кружки, спрятал окурок в карман.

– Ты спрашиваешь, можно ли управлять. Отвечу: можно. Но не силой, а смирением. Перестань хотеть увидеть. Просто смотри. И однажды ты заметишь, что видишь больше, чем раньше. Уверен, у тебя получится. Я ощущаю, что ты на меня похож, ведь мы оба не умеем сдаваться. Ты пришёл сюда через пол-Америки, с двумя шрамами на лице, с автоматом в рюкзаке и тем, что шепчет тебе в наушнике даже тут, в горах, где не всякая связь ловит. Я в своё время прошёл с армией Ли от Потомака до Аппоматтокса, зная, что мы проиграем. Но мы шли. Потому что не могли иначе. Это называется характер, – произнёс он. – Это когда ты один против всех и всё равно идёшь вперёд.

Он помолчал. Взял свою кружку, допил чай, поставил на стол.

– Скажи мне, русский. Ты был коммунистом? Там, в прошлой жизни?

Я выдохнул. Посмотрел в окно, где горы уходили в небо, а сосны стояли стеной, словно часовые.

– Был, – сказал я. – Я родился в СССР, воевал в Афганистане, а умер уже в РФ. Я верил… верил, что мы строим справедливый мир. Что все будем равны. Что не будет ни богатых, ни бедных – только те, кто работают, и те, кто прикрывает их спины. А потом они предали мою страну, наплевав на результаты референдума о сохранении СССР.

– Ты сейчас работаешь на тех, кто оставил тебя тут, послал тебя сюда убивать, и по сути перехватил бразды правления у пьяного кучера, который раздавал вашу страну. «Боже, храни Америку», – произнёс он у нас тут. В тот момент я понял, что мы обречены, потому что, когда большой враг капитулирует, мы – нация авантюристов, приехавших сюда из Европы, – начинаем искать ведьм у себя на заднем дворе. Я всё это уже видел.

– Я не могу бросить Родину просто потому, что в чём-то не согласен с её руководством, – произнёс я.

– Значит, твоя битва при Геттисберге ещё даже не начиналась, – ответил он, покачав головой. А потом спросил: – Ты многих вернувшихся убил?

– Двоих, – произнёс я.

– И вот что я ещё понял. Когда убиваешь кого-то из нас, ты словно немного получаешь его таланта, – начал он.

– Я ничего такого не чувствую, – пожал я плечами.

– Это потому, что ты не плывёшь по течению этой реки. А вот я научился. Да и полтора миллиона на дороге не валяются.

На этих словах он схватился за рукоять пистолета и выстрелил, не вынимая кольт из кобуры, прямо с пояса, и боль обожгла мою грудь, а кровавый хрип вырвался из моей глотки.

Вспышка света заставила меня поморщиться, а голова отдалась болью. Я стоял напротив его дома, так и не войдя в него, и, выхватив Глок, я сделал пару шагов вперёд и хотел уже прострелить дверной замок, но дверь оказалась открытой.

Я вошёл в пустой дом, как в тот раз. Никаких детей тут, конечно же, не было, зато на столе, где мы сидели, была кружка чая, всё ещё горячего, только одна, и записка.

«500 долларов – тоже деньги. Не рекомендую ждать меня, я уже вызвал копов! Я знаю, что ты хороший парень, пускай и коммунист. Просто я не дядя Сэм, я не хочу терять значимых врагов. Шериф Блэквуд»

– Сраный конфедерат! Я тебе не враг, был, придурка кусок! – прорычал я по-русски.

Но самое главное из этого разговора я уже вынес, и я прикрыл за собой дверь, обошёл дом – тут действительно не было никаких детей, – а потом, вздохнув, вышел из домика и пошёл в сторону гор, прочь от этого жилья и от этого населённого пункта.

Но слова о том, что мы немного обретаем способности наших врагов, засели у меня в моей больной голове. И я постарался расслабиться, потому что скоро у меня связь с Д. А. Медведевым.

– Тиммейт, как тут со связью? – спросил я.

– Плохо, Медоед. Заберись повыше, может, поймаем сигнал. Могу я узнать, почему ты решил убить Блэквуда?

И я рассказал ему в двух словах моё последнее видение.

– Блэквуд, получается, предвидел опасность и ушёл «до». А ты предвидел свою гибель и решил штурмовать? Это какие-то шахматы. Или как два самурая, которые встретились на узкой тропе, решившие избежать битвы, – произнёс Тиммейт. – Ну и хрен с ним, пойдём в горы. Кстати, никто копам из этого места не звонил.

– Тогда я его вообще не понимаю, – произнёс я, идя вверх сквозь кустарник и обходя пока ещё редкие деревья.

– А чёрт его знает, что у вас, у вернувшихся, в голове, – «поддержал» меня Тиммейт.

– А как именно Тим вас создавал? – спросил я.

– Он использовал самодельный аппарат для считывания нервных импульсов с его лица и головы. Для этого он побрил голову, не оставив даже бровей.

– А где этот аппарат? – спросил я.

– Был в рюкзаке у Тима. Скорее всего, ты отдал его вашим, не придав значения. Это система проводов с присосками с тройным USB входом, – произнёс Тиммейт.

– Не помню такого, – пожал я плечами.

Лес на склоне за домом Блэквуда оказался круче, чем казался. Сначала шёл редкий подлесок – молодые сосны, кусты кизила, валуны, поросшие мхом. Потом деревья стали выше, стволы толще, а тропа, если её можно было так назвать, превратилась в едва заметную звериную тропку, уходящую вверх.

Я шагал, переступая через корни, которые лезли из земли словно пальцы мертвецов. Воздух становился прохладнее, пахло хвоей, прелой листвой и сыростью. Внизу, за спиной, остался городок Либби – несколько крыш, водонапорная башня, тонкая нитка реки, блестящей на солнце.

– Тиммейт, как связь? – уточнил я снова.

– По-прежнему плохо, Медоед. Ты слишком низко. Гора перекрывает сигнал.

Я выругался сквозь зубы и полез выше.

Тропа виляла между соснами, поднималась по каменистым осыпям, обходила валуны размером с машину. Кое-где приходилось хвататься за ветки, чтобы не соскользнуть вниз по глинистому склону. Пот стекал по лицу, по бороде. Шрамы зудели.

Лес становился другим. Сосны уступили место пихтам – тёмным, с мягкой хвоей, которая пружинила под ногами. Стволы их были покрыты седым лишайником, свисающим лохмотьями, словно бороды старцев. Под ногами хрустели сухие ветки, и каждый звук казался слишком громким в этой тишине.

Я вышел на небольшой скальный выступ, с которого открывался вид на долину. Внизу, далеко-далеко, петляла река, блестели крыши Либби и тянулась дорога, по которой я пришёл сюда несколько часов назад. А впереди, насколько хватало глаз, тянулись бесконечные горы.

– Тиммейт?

– Есть сигнал. Слабо, но есть. Пять процентов. Попробуй подняться ещё метров на пятьдесят.

И я полез дальше. Теперь уже без тропы – просто вверх, цепляясь за камни, выступы, корни. Пальцы скользили по влажной коре, ботинки Тома скрежетали по граниту. Сердце колотилось где-то в горле, но я не останавливался.

И наконец – вышел туда, где могло всё получиться.

Здесь, наверху, дул холодный ветер, с запахом снега, который лежал на северных склонах. Вокруг были только скалы, жёлтая трава и небо – огромное, бескрайнее, такого глубокого синего цвета, что становилось не по себе.

– Тиммейт, связь!

– Восемьдесят процентов, Медоед. Могу соединять.

Я сел на плоский камень, положил рюкзак рядом, достал телефон. Экран засветился, Тиммейт уже набирал номер.

Гудки. Один, второй, третий.

На экране появилось лицо. Сначала я увидел его – Дмитрия Анатольевича Медведева. А потом рядом, чуть сбоку, мелькнуло ещё одно лицо. Знакомое. То, которое каждый день показывали по телевизору.

Владимир Владимирович сидел в кресле, в его руке была ручка, на столе – какие-то бумаги. Он смотрел не в камеру, а куда-то вбок, на Медведева.

– Здравия желаю, товарищ президент, – произнёс я.

– Доброго утра, – обрывисто выдал он. – Мне Дмитрий Анатольевич в двух словах сообщил о том, что с вами там происходит. И я запросил отчёты по вашей программе. И хочу сказать, что мы тут посовещались и проверили всю информацию, которую вы добыли. Особенно списки Крейна по проекту «Эхо». И всё подтвердилось.

Я молчал и ждал не смея перебивать лидера страны.

– Вы в очередной раз проявили героизм и неподкупную самоотверженность, которая, к сожалению, часто граничит с глупостью тех, кто вас там оставил. Поэтому в отношении ряда чиновников, принявших самовольные решения о сворачивании ОЗЛ и отстранении генерала Медведева, начата проверка, – продолжил президент. – Генерал полковник Александр Медведев освобождён, его полномочия восстановлены. Группам ОЗЛ, которые были направлены на ваше задержание, был дан приказ о прекращении оперативно-розыскных мероприятий и срочной эвакуации.

Я выдохнул. Так, что, наверное, было слышно даже там, в Кремле.

– Полковник Ракитин получил задачу организовать ваш выход, – добавил Медведев. – И сейчас ваша задача – двигаться к точке эвакуации. Не привлекая внимания. Не вступать в боестолкновения без крайней необходимости.

– Вас понял, – произнёс я.

– Наш друг Дональд предлагал вам работать на него, – сказал он. Не спросил, а именно констатировал. – И вы отказались.

– Так точно, – ответил я.

– Почему?

Я помолчал. Ветер свистел в скалах, где-то далеко внизу шумел лес.

– Потому что я уже присягал. Дважды. СССР и Российской Федерации. Мне не нужна третья присяга.

Путин кивнул. Чуть заметно, но я видел.

– Такие люди России нужны, – сказал он. – Не перевелись ещё солдаты старой закалки.