Текст книги "Жрец Хаоса. Книга ХI (СИ)"

Автор книги: М. Борзых

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 15

Сознание возвращалось к императрице мутными толчками в сопровождении волн боли. Первое, что ощутила Мария Фёдоровна, – невыносимая сухость во рту и солёный привкус крови на распухшем языке. Вернее, на том, что от него осталось. Голова гудела, мысли путались, цепляясь одна за другую, как слепые котята.

Сквозь шум в ушах пробились голоса. Один она узнала сразу – ледяной, с хрипотцой, с этими вечными интонациями превосходства. Дядя. Франц Леопольд.

– … не жалко. У нас ради трона отцы детей резали и дети отцов. А здесь к империи примкнёт территория, раньше равнявшаяся целому княжеству…

Мария Фёдоровна дёрнулась, насколько позволяли путы. Кандалы тут же впились в запястья, ранив нежную кожу. Она попыталась застонать, привлечь внимание, издать хоть какой-то звук, но из горла вырвалось лишь булькающее, нечленораздельное мычание. Кровь снова потекла по подбородку.

Дядя. Он здесь. Он пришёл спасти её. Сейчас он увидит, что с ней сделали эти твари, и…

Мысль оборвалась, напоровшись на следующую фразу, долетевшую до неё сквозь пелену боли и зелья.

– … тем самым заманить сына в ловушку. Пожарский вроде бы маменьку любит, и это нам на руку.

Она замерла. Сознание недоверчиво осмысливало услышанное. Дядя пришёл не спасать её. Дядя пришёл убивать. Уж лучше бы её, но нет. Всё это ради ловушки для Андрея.

Мария Фёдоровна замычала громче, отчаяннее, дёргаясь на столбе с такой силой, что браслеты врезались в тело до крови. Она задрала голову к небу, опасаясь увидеть там огненную вспышку, стремительно пикирующую к земле. Но небо взирало на неё с хмурым безразличием.

Она перевела взгляд и увидела, как Франц Леопольд стал в стойку, натягивая тетиву огромного лука. Наконечник стрелы был туго обмотан паклей, пропитанной чем-то тёмным, маслянистым. Пакля горела ярким, неровным пламенем.

Император прицелился, выдохнул и отпустил тетиву.

Стрела сорвалась с глухим звоном и понеслась прямо в неё. Мария Фёдоровна зажмурилась, инстинктивно втягивая голову в плечи, но удара не последовало. Вместо этого она услышала глухой стук и треск разгорающегося пламени совсем рядом.

– Не растерял ещё сноровки, – донесся до неё самодовольный возглас дяди.

Она открыла глаза.

Горящая стрела торчала из вязанки хвороста, сложенной у соседнего столба, буквально в двух метрах от неё. И к этому столбу… к этому столбу была привязана женщина. Та, что секунду назад казалась бесчувственной тряпичной куклой, вдруг дёрнулась, забилась, и по долине разнёсся полный ужаса и неверия крик:

– Нет! Дядя! За что⁈

Мария Фёдоровна смотрела и не понимала. Это была она. Её лицо, её платье, её волосы. Её копия билась на соседнем столбе, и пламя уже жадно лизало её подол, взбиралось выше, к поясу, к груди. Крики перешли в визг, визг – в дикий, нечеловеческий вой.

И в этот момент небо полыхнуло.

Ослепительно-золотая комета сорвалась откуда-то сверху, с выступа скалы, и стремительно, неудержимо рухнула вниз, прямо в эпицентр пожара. Феникс всё же угодил в ловушку.

Он врезался в пламя, взметнув тучу искр и пепла, и Мария Фёдоровна увидела, как огромные огненные крылья обхватили столб с её копией, как когти впились в дерево, пытаясь вырвать его с корнем.

Она замычала отчаянно, захрипела, дёргаясь на своём столбе, пытаясь привлечь его внимание. Но Андрей не видел её. Он видел только ту, что кричала ему голосом его матери, ту, что горела заживо на его глазах.

Самодовольная ухмылка императора стала шире. Он уже накладывал на тетиву новую стрелу. Вторую. Третью. Они лежали рядом, аккуратной стопкой.

Первая стрела впилась фениксу в крыло. Вторая – в бок. Третья – в лапу, ту самую, которой он отчаянно цеплялся за столб. Но феникс не отпускал ношу. Он дёрнул ещё раз, ещё – и столб с громким треском вышел из земли, вырванный с корнем вместе с комьями чёрной земли и тлеющего хвороста.

Тяжело, почти падая, феникс взмыл в воздух. Крылья работали с чудовищным напряжением, впитывая в себя пламя от костра, превращая его в собственную силу, но каждая новая стрела, вонзавшаяся в тело, гасила часть этого огня.

Франц Леопольд стрелял методично, хладнокровно, как на учениях. Стрела за стрелой. Десятая? Двадцатая? Мария Фёдоровна сбилась со счёту. Феникс в небе стал похож на гигантского, окровавленного ежа, из которого торчали чёрные древки. Он летел, падая и снова набирая высоту, унося свою драгоценную ношу прочь из проклятой долины.

Слёзы заливали лицо императрицы, смешиваясь с кровью, забивая рот, не давая дышать. Она мычала, выла, рычала, не в силах издать ничего, кроме этих звериных, страшных звуков. Её сына убивали из-за неё.

Она рванулась с такой силой, что кожа на руках лопнула, обнажая мясо. Кровь хлынула по запястьям, смешиваясь с потом, но боли она уже не чувствовала. Ещё рывок. Ещё. Кости хрустнули, но руки, окровавленные, скользкие, выскользнули из кандалов.

Она упала на колени, поднялась и, пошатываясь, рванула вперёд.

Дядя стоял к ней спиной, увлечённо следя за полётом умирающего феникса. Он уже наложил очередную стрелу, целясь, прищурив один глаз, наслаждаясь моментом.

Мария Фёдоровна не раздумывала. Её вела звериная, первобытная ярость, затопившая материнскую душу.

Она набросилась на него со спины, вцепившись одной рукой в седые волосы, рванув голову назад, открывая горло. Франц Леопольд охнул, выронил лук, попытался схватить её за руки, но поздно.

У неё не было оружия и не было магии. У неё не было даже языка, чтобы проклясть его перед смертью. У неё были только зубы. И она вгрызлась ими в горло врага.

* * *

Принц ждал. Затаив дыхание, вжавшись в камень выступа, он следил за стрелкой солнечных часов, что тень от столба чертила по камню. Каждая секунда длилась вечность, каждая мысль о матери, прикованной к проклятому дереву, обжигала сильнее любого пламени. И вот – тень коснулась роковой отметины.

Внизу полыхнуло. А ведь Андрей до последнего надеялся, что Франц Леопольд не решится. Зря.

Принц не раздумывал ни мгновения. Он сорвался с уступа, раскрывая крылья, ловя восходящие потоки горячего воздуха от разгорающегося костра. Фениксом он врезался в самый эпицентр, в дым, в искры, в этот проклятый запах горящей плоти, который уже начинал примешиваться к вони смолы и масла.

Его мать была здесь. Рядом. Она визжала и билась на столбе, и этот крик разрывал ему душу, заставляя сердце пропускать удары.

Феникс вцепился когтями в столб. Вцепился так, как никогда и ни за что не цеплялся в своей жизни, будто от этого зависело само существование мироздания. Пальцы-когти впились в гладкое и всё ещё крепкое дерево, и принц рванул на себя.

Столб даже не шелохнулся.

Принц зарычал, заклокотал горлом, рванул снова. Кандалы на запястьях матери звякнули. Проклятое проклятие! Будь у него его сила, он бы спалил эту долбаную деревяшку дотла за миг, обратил бы в пепел вместе с путами, но магии не было. Проклятая долина выпила её до капли, оставив лишь телесную мощь и отчаянную, нечеловеческую волю.

Огонь костра лизал его крылья, но не подчинялся, не слушался, не становился частью его существа, просто мучительно жёг, как простую плоть. Принц взвыл от бессилия и ярости, распахнул крылья во всю ширь и начал раскачивать столб, вкладывая в каждое движение всю свою исполинскую силу.

Мать мычала. Булькающий звук, страшный, полный боли и отчаяния, был страшнее любых криков. Он рвал его изнутри, заставлял работать даже тогда, когда, казалось, сил уже не осталось.

А со стороны, откуда-то с края сознания, доносился самодовольный хохот.

Франц Леопольд стоял на краю выступа, широко расставив ноги, и методично, как на стрельбище, выпускал стрелу за стрелой. Первая вошла в крыло, острая боль пронзила плечо. Вторая впилась в бок, между рёбер. Третья – в лапу, в ту самую, которой принц отчаянно цеплялся за основание столба.

Император хохотал. Ему было весело. За несколько минут его стараний великий феникс, гордость Российской империи, превращался в гигантскую подушечку для иголок – утыканную древками, с торчащим разноцветным оперением стрел.

Плевать. Плевать на боль, плевать на стрелы, плевать на хохот. Только мать. Только вырвать её из этого ада.

Принц рванул в последний раз, вкладывая всё, что осталось. Столб жалобно хрустнул, поддался и с мясом вышел из углубления.

В небо! Нужно в небо!

Андрей рванулся вверх, забил крыльями, но правое крыло слушалось плохо. Стрела, торчащая из сустава, парализовала движение. Лапа, в которую угодила третья стрела, практически не чувствовалась, она просто висела плетью, мёртвым грузом, но когти левой, здоровой, вцепились в столб мёртвой хваткой, защищая самое дорогое, что у него было в жизни.

Мать. Обожжённая, покрытая волдырями и кровью, воющая нечеловеческим, страшным голосом, от которого стыла кровь. Но живая.

Чего ему стоило подняться выше, чтобы дотянуть до того самого уступа, где он прятался совсем недавно, принц не смог бы ответить никому и никогда. Сознание плавилось, путалось, ускользало. Каждый взмах крыла давался через крик, через хруст собственных костей, через раздираемую стрелами плоть.

Мысли о том, чтобы вернуться и открутить голову Францу Леопольду, больше не было. Она умерла, испарилась, рассыпалась пеплом в тот самый миг, когда он понял, что ещё немного – и он просто рухнет вниз, погребя под собой мать. Сейчас император был сильнее. Сейчас тот мог добить его одной-единственной меткой стрелой. Но мать… мать он должен был спасти. Любой ценой.

И вдруг…

Словно гром среди ясного, залитого солнцем неба, со всех сторон грянули трубы. Они били по ушам, по сознанию, по самой плоти мироздания. От их вибрации задрожал воздух, пошёл рябью, странной, невозможной рябью, будто ткань мира истончилась до предела и готова была вот-вот лопнуть – или, напротив, сжаться, спрессоваться в нечто невообразимое.

А потом небо перед принцем раскололось.

Прямо из пустоты, из разрыва между мирами, вылетела химера. Огромная, невозможная, сотканная из тьмы и розовых молний, с горящими глазами и оскаленной пастью. А на её спине, вцепившись в наросты, сидел человек, невозможный здесь и сейчас.

Юрий Угаров.

У принца не осталось сил на удивление. Он только искренне надеялся, что Угаров не бред его воспаленного сознания и не его предсмертная агония. Потому птичьим клокочущим голосом прохрипел, указав на столб с матерью, зажатый в лапе:

– Спаси… её…

И провалился в беспамятство.

Глава 16

Была у альбионцев такая поговорка, которую изредка использовала Эсрай. В дословном переводе она означала: «Дерьмо случается». Так вот, у меня было ощущение, будто мне этого дерьма целую панамку принесли, и панамка эта постепенно разрасталась до уровня выгребной ямы, с которой мне необходимо было каким-то образом справиться.

Похищенная мольфарами императрица, сбежавший принц, вдруг позволивший себе нервный магический срыв, бабушка, хватанувшая лишку и, вспомнив молодость, решившая за раз выдать больше своего максимума по созданию химер, да ещё и на голой силе воли пытавшаяся выполнить задачу, поставленную принцем. А теперь ещё и схроны в горах с мольфарскими детьми, которые отчего-то были помечены кровью императрицы. Мне срочно нужна была ещё одна голова, а лучше несколько, для обмена мнениями.

– Резван Каюмову сюда быстро! Нужно быстро накидать идей и сообразить, что мы можем с этим сделать. У меня такой винегрет из фактов в голове, что нужно ещё больше предложений и теорий, чтобы что-то дельное выродилось. А нихера не интуит!

Нужно отдать должное Резвану: тот опрометью вылетел из шатра и буквально через несколько минут вернулся обратно, но уже в животной ипостаси, с восседающей верхом на нём Динарой Фаритовной.

– О-о-о, Юрий! – с неизменной улыбкой отреагировала она. – Тебя-то нам и не хватало! Какие есть идеи, как будем искать императрицу?

Эраго умудрился сменить ипостась с Каюмовой на спине, удобно перехватив ту на руки и осторожно опустив на пол, продолжая поддерживать под локоть.

– Поверьте, Динара Фаритовна, императрица сейчас наша наименьшая проблема. У нас у принца срыв, после чего он сбежал из дворца, вероятнее всего, отправившись сюда. А вот идеи нашего дурдома на карпатском выезде мы с вами и обсудим. Я практически ни черта не знаю о мольфарах. Если сможете, кратко просветите по ходу обсуждения. А ещё та дюжина маяков, на которые вышли химеры бабушки, защищает мольфарских детей в пещерах, разбросанных по Карпатам. Чем можете попытаться объяснить подобное?

– Изначально мы пытались найти императрицу, думали, что это обманки, чтобы мы не смогли вычислить её местоположение. Но если ты говоришь – там дети, – задумалась Каюмова, – дети для них самое ценное.

– Именно так, – вступил в разговор Резван. – После того как у них вырезали дюжину деревень, каждый ребёнок был ценен тем, что он был продолжателем крови мольфаров. Их они оберегали и в любой ситуации обороняли в первую очередь. И, кстати говоря, это же касается и военных действий. Мольфары даже в крайней ненависти никогда не тронут ребёнка врага. У них есть расхожая фраза: «Мольфары с детьми не воюют».

«Правильный подход, впервые за всё время охарактеризовавший эту малую народность с адекватной стороны, – подумал я про себя. – Возможно, они не такие уж и твари, какими я видел их в памяти деда. С другой стороны, такой тварью мог быть конкретно тот мольфар, обрекавший на смерть остальных или думавший, что дед не решится на это, и просчитавшийся. Судить весь народ по одному представителю было бы идиотизмом».

– А ты что думаешь? – спросила Каюмова, сгребая в сторону бабушкины инструменты и опираясь на крышку деревянного стола. Видно было, что стоять ей сложно в её-то возрасте.

– А я думаю, что если мольфары затеяли некую комбинацию, то они знали, что в результате этой комбинации их должны были едва ли не помножить на ноль. А значит, они в первую очередь попытались защитить собственных детей, разбросав их по разным местам. Дюжина пещер по двести-триста человек – это ой как немало. А прикрыли они эти пещеры кровью императрицы, надеясь, что при ударе как Орциусами, так и Пожарскими, императрицу они не тронут. Ту да же и наших химер можно отнести, – пытался я облечь в слова собственные размышления и смутные догадки. – И всё равно я не понимаю. Ну не идиоты же они. Они проживают в горах, под землёй и изредка выходят на поверхность. У них есть свои скрытые тропы, но они так или иначе находятся на границе Австро-Венгрии и Российской империи. Допустим, раньше они заключили союз и принесли вассальную клятву Орциусам. Погибли за неё. Потом их завоевали мы, заодно устроив геноцид. Не поверю, что их не привели к клятве Пожарским. Теперь мольфары, выходит, под двумя клятвами? Предать ни тех, ни других они не могут! Зачем это всё устраивать? Не понимаю. Так или иначе, они всё равно находятся между двух огней. Какова у них численность населения? Двадцать-тридцать, ну, сорок тысяч, разбросанных по всем горам. Сравните это с численностью армии Российской империи и Австро-Венгерской. Их что одни, что другие, только маги могут помножить на ноль, не напрягаясь, – размышлял я вслух.

– Если смогут, – отреагировала Каюмова. – Ты вообще в курсе, что после той самой резни, устроенной твоим дедом, мольфары наложили какое-то проклятие на долину Саны? Магии там нет. Плюс ко всему поговаривали, что доступ теперь в долину реки Саны имели только Пожарские, Орциусы да мольфары. Никто другой более туда ступить не может.

Вот, что означает быть долгожителем. Каюмова в силу возраста была современником событий и помнила на уровне слухов даже такое, о чём современная история, политика и геополитика предпочитали забыть.

В голове металось множество вариантов, а заодно вспыхивали и какие-то видения в памяти, будто пытаясь натолкнуть меня на ответ. Я будто наяву видел, как высокий смуглый мужчина, отчего-то лысый и с выступающими чёрными змеиными чешуйками из-под дорогой одежды, вещал с кафедры:

– Множественные смерти в результате жертвоприношений или кровопролитных битв с использованием магии оставляют неизгладимый отпечаток в ноосфере мира, в результате чего в экосистеме магических миров образуются некие каверны, которые нормальные магические течения обходят стороной. В них магия либо не действует вовсе, либо действует в ограниченных параметрах, как, например, врождённые способности к смене ипостаси у оборотней. Вы все будете проходить весеннюю практику и полевые сборы в подобной каверне. – Студенты вокруг взбудоражено загомонили, а лектор продолжил: – В других местах магия хаотично искажается, провоцируя разрывы ткани реальности и возникновение так называемых хаотичных портальных прорывов. В таких местах местный главенствующий ксенос ставит форты и оберегает покой мирных жителей государственного образования, защищая их своими силами от тварей из прорывов. Подобное происходило на заре становления нашей империи более пяти тысяч лет назад, когда Орден Рассвета и Заката, а также Обитель Великой Матери Крови встали на защиту людей от тварей и техносов из прорывов. Но с уничтожением маяков для техносов, ноосфера нашего мира восстановила естественную защиту, и теперь открытие порталов находится под контролем императорской семьи Эсфес.

Картинка померкла и оборвалась… Первый описанный вариант явно относился к долине реки Саны и к Алаиду. Фактически на острове было место выхода Пустоты, что никоим образом не мешало мне открыть туда портал за счёт прошложизненных родовых умений Эсфесов и пользоваться собственным пространственным карманом. А вот со всем остальным был швах.

Осознание пришло как-то невзначай, и я тихо выругался. Мляяя… это я в прошлой жизни каким-то боком относился к иномирному императорскому роду. Но Инари мне об этом не рассказывала… Или она умерла задолго до становления Эсфесов императорами? Хотя она же говорила о Комариных? Нет? Я, признаться, путался во всей этой иномирной династической мути. Голова болела, а память не спешила давать ответы. Боги с ними… об этом я подумаю как-то на досуге, если он когда-то приключится. Пока же отодвинув династические вопросы подальше, я сосредоточился на информации, полученной на лекции.

Итак, после битвы и геноцида мы имеем проблемы с магическим фоном в Карпатах. На Алаиде ситуация похожая, и его все стараются обходить десятой дорогой. Вариант защита? Вариант. Но как растянуть аномалию на все Карпаты? Единственный вариант, который я знал для расширения владений Махашуньяты, – это жертвоприношение и поглощение магических средоточий в больших объёмах.

Стоп. Мысль появилась достаточно сумасбродная, но, на мой взгляд, вполне рабочая. Я тут же высказал её Резвану и Каюмовой:

– А могли мольфары устроить массовое жертвоприношение, при этом сохранив детей и полностью обрамив горы и собственные родные земли в некую огромную печать? Расширить то самое проклятие, которое действует в долине реки Саны, на все Карпаты, убить восемьдесят процентов собственного народа, чтобы дать шанс двадцати?

– Даже для диких это чересчур, – покачала головой Каюмова. – Не забывай, кто-то же должен обучать и наставлять молодёжь. Иначе кем они вырастут? Просто ассимилируются с чужими. Да и создай они безмагическую территорию, сами же и ослабнут. Их магия тоже не будет работать.

– А вот здесь уже не факт, – возразил я, примерно представляя, на какие сделки можно было пойти с Пустотой, чтобы организовать ещё один приличный оплот размером с Карпаты. Это вам не какой-то Алаид. Да и жертвоприношение было бы внушительным, если речь шла не об архимагах. Тех два десятка погубили, а здесь… Стоп… Голову опять прострелило спицей боли, и в памяти вновь появилась вспышка образов: амфитеатр, множество существ, белые и чёрные камни, жребий… Целый народ тянул жребий, включая правителей, и каждый второй отправился на защиту родной земли, расставаясь навсегда не только с собственной личностью и формой, а превращаясь в некое змееподобное существо.

Я тряхнул головой, прогоняя наваждение. Мне только что наглядно показали. Чем отличается добровольное жертвоприношение от насильственного. Видимо, добровольная жертва сильнее и значимее. А если несколько тысяч или десятков тысяч жертв?

– Они могут самоубиться не все, тянуть жребий, чтобы было кому остаться и учить. И добровольная жертва всегда сильнее, вам ли не знать, – обратился я к магичке крови. У той по части ритуалистики опыта было побольше моего. – Если растянуть проклятие Саны на все Карпаты, то маги здесь станут бесполезны, как и обычные войска. Никто, кроме Орциусов и Пожарских, сюда не войдёт. Земли станут неприкосновенны.

– Всё равно, – упрямо возразила Динара Фаритовна, что-то прикинув в уме, – брызг крови двухвековой давности явно не хватит, чтобы накрыть Карпаты. Это я тебе как маг крови говорю. Тут как бы не несколько литров царственной крови понадобится с обеих сторон. Где они возьмут столько?

В этом моменте Каюмова сама же и умолкла от осознания размеров гипотетической задницы, нависшей над нами.

– Императрица у них расплатится кровью за Орциусов, а принц за Пожарских, – облёк в слова наши предположения Эраго. – И во всей этой ситуации мне интересно только, был ли в курсе Франц Леопольд? Или мольфары под шумок подсуетились, пока назрела трёхсторонняя война?

Правильные вопросы задавал Резван, видимо, сказывалось знание специфики кавказских княжеств, сложно переходивших под руку императора Российского.

– Если знал, то сейчас где-то готовится к прорыву ударный кулак австро-венгров.

– С обеих сторон Карпат солдат как собак нерезанных, – констатировал очевидное оборотень. – Ударить могут с любой стороны.

М-да… картина вырисовывалась паршивая. Но по здравому рассуждению, единственным местом, куда могли заманить принца, чтобы тот не явился с парочкой дивизий и пятью архимагами заодно была только долина Саны. Он бы и так и так пошёл туда один, а с приманкой в виде похищенной матери и подавно.

– Динара Фаритовна, скажите, у вас образцы крови Пожарских есть? – задал я весьма провокационный вопрос.

Каюмова скривилась, а после едва заметно мне кивнула и чуть скосив взгляд на Эраго.

– Тогда сделайте для меня такую же обманку, как мольфары сделали из крови императрицы. Потому что без маяка с кровью Пожарских в долину реки Саны меня не впустят. А там определение «свой-чужой» именно по крови. От того, насколько быстро я там окажусь, зависит очень много.

Каюмова осторожно оттолкнулась от стола и пошаркала в сторону выхода, выполнять поручение. Я же обернулся к оборотню:

– Резван, у вас есть данные о мольфарских поселениях по эту сторону гор? Не все же они, я думаю, ушли под землю. Кто-то же должен был остаться. Да и за время пребывания с императрицей должны были разведать какие-никакие, а тайные тропы ближайшие.

– Есть такое, – серьёзно кивнул оборотень.

Я же задумался. На Алаиде жертвы приносились на чёрных базальтовых камнях, да и малый алтарь на лесопилке, обустроенный Светловым, тоже имел чёрный цвет. Выходило, чем-то похожим должны были самоуничтожать себя и мольфары.

– Если увидите, что кто-то из мольфаров попытается перерезать себе горло или же вскрыть грудину чёрным каменным кинжалом или любым другим инструментом, делайте что угодно, но препятствуйте как можете и отнимайте ритуальные орудия. Нужно предотвратить замыкание всей цепи жертвоприношений. Как в столице, помнишь?

– Сделаем, – кивнула Эраго. – А ты?

– А я попробую наведаться в долину реки Саны, как только мне сделают кровный пропуск. И да, увидите нечто страшное, клыкасто-шипасто-крыластое, выполняющее ту же работу, что и вы, не убейте случайно. Я на досуге возродил дедовские наработки и тоже отправлю химер прочесывать местность.

* * *

Демонов с их кошмарами я отправил на поиск жертвенных агнцев среди мольфаров сразу, а вот рой и химер пока приберёг на крайний случай. Умение строить порталы это, конечно, хорошо, но и спину себе прикрыть тоже стоило на всякий случай.

Пространство схлопнулось с мерзким звуком, когда я шагнул за Королевой роя на пожухлую траву.

– Это было здесь, – Королева зависла в воздухе, указывая одной из шипастых лап на долину, раскинувшуюся между двумя горными грядами. Река размеренно несла свои воды по широкому руслу, отражая на удивление яркое осеннее солнце, стоящее в зените. Вывернутые во время половодья валуны, чернели россыпью с обеих сторон от воды, а чуть дальше осенний лес уступал место мрачному пейзажу с искорёженными остовами деревьев и давно слежавшейся серо-чёрной золой.

– Это не зола, – безэмоционально ответила Королева. – Это кости.

Я хотел ответить, но звук, разорвавший тишину, был похож на удар колокола прямо в грудь. Только это был не колокол. Это был рёв. Низкий, утробный, от которого закладывало уши так, что мир вокруг поплыл ватой, а внутренности скрутило тугим узлом. Гор подо мной взвился на дыбы, затанцевал на месте, тряся головой, словно безумный.

– Твою ж… – выдохнул я, чувствуя, как по спине побежал липкий холодок. Эта вибрация шла не извне. Она шла изнутри, из самой долины. Та самая Пустота, которая два века назад угнездилась на дне долины, сейчас не просто пульсировала, а медленно и неумолимо выплёскивалась через край.

Мы явно проворонили начало ритуала.

– Создатель! – голос Королевы пробился сквозь звон в ушах. – Смотри!

Она указывала лапой в сердце долины, туда, где над обожжёнными кронами деревьев поднимался чёрный дым, из миазмов которого силился вырваться феникс.

Он был похож на раненную птицу, которую добивали прямо в воздухе. Огромные крылья били неровно, с надрывом, припадая на левое. Тело феникса было утыкано стрелами, как подушка для игл, перья слиплись от крови, и он с трудом удерживал в лапах что-то большое, неуклюжее – то ли бревно, то ли обгоревший столб. Он падал. Что есть сил пытался взлететь, но падал.

Времени не осталось, как и выбора.

Я рванул поводья, заставляя Гора развернуться в воздухе и открыл портал второй раз за минуту, на глазок по примерному силуэту определив точку выхода. Где-то там ещё теплился огонь жизни израненного феникса.

Мы нырнули в разрыв, чтобы вывалиться посреди дымовой завесы. В лицо ударил жар и запах гари, смешанный с железным духом крови. Портал вывел нас чуть не туда, куда я целился. Но так оказалось даже лучше. Мы встретились с фениксом нос к носу.

Вблизи он выглядел ещё страшнее. Глаза принца, янтарные, с вертикальным зрачком, смотрели на меня сквозь пелену боли и потери крови. Оперение на груди превратилось в кровавое месиво. Он висел в воздухе на последнем вздохе, сжимая в лапах обгоревшее бревно.

– Спаси её, – в его голосе прозвучал не приказ, а последняя просьба умирающего. – Спаси…

Зрачки принца поплыли, лапы разжались, и он камнем рухнул вниз, в чёрную пасть долины.

– Гор! – рявкнул я, уже не думая, уже действуя на одних инстинктах. – Лови меня!

Я выпрыгнул из седла в пустоту.

Ветер засвистел в ушах, рвал одежду, слепил глаза. Внизу мелькали верхушки деревьев, а между ними – алая вспышка падающего тела. Я сложился стрелой, вытянув руки вперёд, чувствуя, как адреналин выжигает лёгкие.

Пальцы интуитивно вцепились во что-то мокрое, горячее, скользкое. Я лишь молился, чтобы окровавленные перья не выскользнули из рук, пока я перемещал принца в звериной ипостаси в пространственный карман. Сознание феникса погасло окончательно, но его тело провалилось в моё личное Ничто.

Хорошо, что мы успели обменяться клятвами крови. Без кровной связи чужак в моём Ничто долго не протянул бы. А так у принца есть вариант краткого стазиса, пока я разберусь с происходящим и доставлю его к лекарям.

В тот же миг мимо меня пролетело то самое бревно, которое феникс выпустил. Я рефлекторно цапнул его за край и только сейчас заметил, что к бревну кандалами приковали женщину.

Она была обожжена, в копоти, в лохмотьях, которые когда-то были национальной одеждой мольфаров. Волосы её спеклись, лицо почернело от сажи. Что-то в мозаике не складывалось. Не мог принц рисковать жизнью ради совершенно незнакомой женщины.

Мыслей не было. Времени на вопросы – тоже.

Я ухватился за цепь и тут же переместил в Ничто женщину гриль следом за фениксом.

«Охранять принца-феникса, сторожить пленницу! Дать знать, если кто-то из них начнёт умирать!» – выдал я короткие команды оставшимся там химерам.

В ответ пришло ворчание, похожее на голодное урчание желудка, но я знал – присмотрят.

Земля была уже слишком близко. Тень Гора накрыла меня, и я в последний момент вцепился в протянутую лапу. Гор выдернул меня из пике, заложив крутой вираж, и я повис на нём, пока химера материла сквозь зубы своего же создателя за то, что тот делает, а потом уже думает.

– Взлетай! – прохрипел я, вскарабкиваясь в седло. – Выше!

Но взгляд уже выхватил в стороне картину, от которой сердце пропустило ещё один удар.

Там, на небольшой каменистой площадке, среди обломков скал и клуб дыма творилась вакханалия.

На четвереньках у края стояло существо. Человек? Женщина? Лицо или морда – сплошное кровавое месиво. Существо выгибалось, пытаясь что-то изрыгнуть из себя, и вокруг него скала была залита кровью.

Я бы может и свалил оттуда, куда глаза глядят, если бы не одно «но». В магическом спектре аура существа очень отдалённо напоминала ауру мага льда и холода. Нужно было проверить.

Указав Гору место для посадки, я услышал тихое бурчание:

– Ну и вкусы у вас, сударь!

Но мне уже было не до того. Спешившись, я осторожными шажками двинулся в сторону существа. То, увидев новых действующих лиц на каменном пятачке, шустро на четвереньках рвануло в нашу сторону.

Оно ползло, отчаянно мычало и тянуло руки с растопыренными пальцами.

Я всмотрелся в кровавое месиво, пытаясь понять, что за тварь передо мной, и с трудом узнал глаза. Некогда властные и уверенные в себе, а ныне безумные, полные слёз, с расширенными зрачками. Ко мне на четвереньках с окровавленным лицом ползла Российская императрица-регент, Мария Фёдоровна Пожарская.

– Ваше Императорское Величество? – я присел рядом, пытаясь взять её за плечи и поднять. – Что с вами? Вы в порядке?

Она не ответила. Только мычала, закатывая глаза, и тыкала пальцем куда-то вверх, в небо, а потом в сторону. Её трясло так, будто внутрь запустили разряд молнии. Крупная дрожь била всё тело.

А потом взгляд императрицы заволокло первозданной яростью, она прыгнула, словно кошка, спружинив в полёте и перелетев через меня! Я обернулся, и увидел, как Гор осторожно лапой придавил к каменной площадке мольфарскую старуху. У той сбился с головы цветастый вышитый платок, серебряные косы разметались по камню, впитывая в себя кровь.

Но главное было не это. В руке у старухи был зажат ритуальный нож с чёрным лезвием.