Текст книги "Город, который нас не помнит (СИ)"
Автор книги: Люсия Веденская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)
Глава 9. Под итальянским солнцем
Сицилия. Январь 2024 года
Солнце вставало над Сицилией лениво и важно, как старый лорд, выходящий на утреннюю веранду. Оно растекалось по побеленным стенам, по выцветшим черепичным крышам, по апельсиновым садам, с которых в эту пору уже почти собрали урожай. Воздух был густой, как сироп, наполненный пыльцой, эхом далеких собачьих голосов и ароматом переспелых лимонов. Где-то за окнами, на узкой улочке, пробежал ребенок, засмеялась женщина, проскрипела тележка. Все это смешивалось в особую мелодию, которую можно было услышать только здесь – между временем и виноградниками.
Эмми сидела на балконе маленького арендованного дома – далеко от пляжей, где шумят туристы, и ближе к холмам, где тишина становилась почти физической. За ее спиной осталась прохлада комнат с каменными полами и тяжелыми шторами, а перед ней раскинулся вид на долину, где линии виноградников расходились, как страницы открытой книги. Это было место, где не нужно было спешить. Где можно было быть – просто быть – с чашкой кофе, с книгой, с телом любимого человека, согретым постелью и доверием.
Лукас вышел с двумя чашками кофе, поставил одну перед ней. Они почти не разговаривали с утра – не потому, что нечего было сказать, а потому, что в этом пейзаже слова становились излишними.
– Знаешь, – сказала Эмми, глядя вдаль, – это место... оно будто дышит так же, как я.
– Как родина?
– Не совсем. Я здесь впервые. Но все внутри говорит: «Ты вернулась».
Лукас молча кивнул. Он тоже смотрел на горизонт, но его мысли были где-то глубже – не в Сицилии, а, возможно, в Нью-Йорке, в архивах, или еще дальше, в его собственном прошлом, о котором он по-прежнему не говорил.
– Ты точно уверена, что хочешь сегодня копаться в старых реестрах? – спросил он, ставя перед ней чашку.
– А ты разве не для этого прилетел со мной в Италию?
– Я прилетел с тобой, потому что в тебя невозможно не влюбиться под итальянским солнцем. Все остальное – бонус.
Эмми фыркнула, но сердце екнуло – мягко, приятно, настойчиво.
Позже, в небольшом архиве в муниципалитете, их встретил пожилой клерк с дрожащими руками и голосом, который словно сыпался, как пепел. Бумаги здесь не пахли стариной – они были самой стариной. Эмми провела пальцами по потрескавшимся краям тетрадей, словно касаясь лиц давно умерших.
– Вот, – сказал клерк, – иммигранты 1908 года. Карезе, Данте. Родился 1887. Уехал с родителями и сестрой Лаурой. Ферма – муниципалитет Каникатти, провинция Агридженто.
– Каникатти? – переспросил Лукас. – Это же неподалеку.
Эмми ощутила, как в ней дрогнуло что-то тонкое, почти неосязаемое.
– Там все начиналось, – прошептала она.
– Значит, он уехал за десять лет до Анжелы, – проговорил Лукас, потянувшись за блокнотом. – И был уже взрослым. Возможно, они даже не были знакомы в Италии.
– Или он был для нее «тот самый из соседней деревни», – предположила Эмми, откидываясь на спинку стула. – Тот, кого мать не разрешала ей любить.
– Или она действительно приехала с мужем, с Альдо, как значится в бумагах, – но тот исчез, умер, бежал… а Данте просто оказался рядом.
– Слишком рядом, – тихо добавила Эмми.
На некоторое время в комнате повисло молчание. Клерк оставил их наедине с найденными бумагами. Тени на полу сместились. Сквозь открытое окно донесся звон церковного колокола.
– Ты же понимаешь, – начал Лукас, немного неуверенно, – что, скорее всего, Данте… он и есть твой прадед?
Эмми не сразу ответила. Она провела пальцем по столу, будто проверяя, есть ли на нем пыль.
– Я понимаю. Думаю, я понимала это еще в Нью-Йорке. Просто... – она пожала плечами, – странно вдруг осознать, что вся твоя семейная история написана не теми именами. Что правду прятали. Может, чтобы защитить. А может, чтобы просто не было неудобных вопросов.
– Твоя семья никогда не бывала в Италии?
– Нет. Даже дедушка. Никто не хотел возвращаться. Будто Италия – это не прошлое, а опасность. Но я выросла с итальянской кухней, с песнями на диалекте, с книгами, которые бабушка читала мне по памяти. Языком, который, казалось, у нас у всех был в крови, хоть никто его не учил. Это как… родина, которую ты никогда не видела, но узнаешь, когда ступаешь по камню на площади.
Лукас смотрел на нее внимательно, чуть прищурившись от солнечного блика.
– Знаешь, – пробормотал он, – мои тоже были из Италии. Давным-давно.
Она удивленно подняла брови:
– Ты ведь говорил, что твои корни – ирландские?
– Говорил, – он усмехнулся и быстро сменил тему: – Хочешь сегодня отправиться в коммуну? Там должны быть старые записи о фермах и переселенцах. Может, и Карезе там всплывут.
Эмми не стала настаивать. Но внутри нее, точно пыльца на ветру, осело ощущение: Лукас не просто писатель. И не просто спутник в этом путешествии.
Он что-то знал. Или, по крайней мере, что-то искал, о чем не говорил.
Они вышли на улицу. Утро снова превратилось в горячий день. В Сицилии, казалось, не было полутонов: только яркий свет и густая тень, только вкус соли и сладкий апельсин. Эмми завязала волосы платком, подставив лицо открытым солнцу, и села в машину рядом с Лукасом. Их путь лежал на юг – в сторону Агридженто, в сторону Каникатти.
– Ты точно хочешь ехать? – спросил он, поворачивая ключ зажигания.
– А ты хочешь, чтобы я сказала «давай подождем»? – усмехнулась Эмми.
Лукас посмотрел на нее с тем выражением, которое появлялось у него редко – смесь восхищения и осторожности, как будто она была артефактом, найденным в земле: хрупким, но ценным.
Дорога уходила серой лентой между оливковыми рощами и высохшими полями. Машина старая, арендованная, потряхивала на поворотах, и окна были опущены, чтобы впустить воздух – тяжелый, пыльный, пахнущий травами, камнями и чем-то неуловимо сладким.
– В Каникатти не так много осталось, – сказал Лукас. – Судя по записям, их дом стоял на окраине – рядом с фермой. Сейчас, возможно, только фундамент.
– Даже если там только камни, – ответила Эмми, – я хочу пройтись по этой земле. Хочу почувствовать, как ступала по ней его мать. Или сестра. Или он сам.
– Твой прадед, – тихо добавил Лукас, глядя на дорогу.
Она ничего не сказала в ответ. Этот вопрос все еще жил в ней как сомнение, как заноза под кожей. Да, Альдо Россо был мужем Анжелы. Но Данте... он оставался в тени каждой строчки, каждого взгляда, каждого недомолвленного письма.
Когда они въехали в Каникатти, солнце стояло уже высоко. Город оказался теплым и негромким. Узкие улицы, выбеленные дома, вывешенное белье, запах кофе и свежих булочек из соседней пекарни. Они остановились у табачной лавки, чтобы спросить дорогу, и пожилой мужчина в синей рубашке, не поднимаясь с пластикового стула, долго объяснял, как доехать до старой фермы Карезе.
– La famiglia Carrese... sì, sì, – говорил он, широко размахивая рукой. – Mio nonno li conosceva! Grandi lavoratori. Se n’erano andati tanti anni fa...
– Что он сказал? – спросила Эмми, пока Лукас садился за руль. Она слышала лишь отдельные слова, да и те довольно неразборчиво.
– Что его дед знал семью Карезе. И что они были большими тружениками. Уехали много лет назад. Кажется, он даже вспомнил Лауру по имени.
Эмми прикрыла глаза. Странное ощущение – быть в месте, где когда-то жили твои родные, которых ты никогда не знала. Как будто касаешься затылком невидимой стены.
Они ехали по проселочной дороге – мимо виноградников, пасущихся овец, одиноких кипарисов. И когда наконец свернули с трассы, дорога стала хуже, петляла между заросших кустов. Потом – открылся вид: обветренная каменная постройка, почти развалины, но все еще стоящие. Вокруг – дикие травы и гранатовые деревья, некоторые с плодами, растрескавшимися от жары.
– Это она, – прошептала Эмми. – Это была их ферма.
Лукас выключил двигатель. Они вышли из машины и остановились – как будто не могли сразу приблизиться, боясь спугнуть что-то важное.
Эмми пошла первой. Подошла к полуразрушенной стене, провела рукой по шершавому камню. Представила мальчика, бегущего босиком между грядок, женщину в черном платье, подвешивающую корзину с бельем, девочку с черными косами и длинными ресницами.
– Здесь все начиналось, – сказала она снова.
Лукас молчал. В этом молчании было уважение. Он снял фотоаппарат с плеча и, не спрашивая разрешения, сделал снимок Эмми на фоне старой фермы.
– Зачем? – спросила она, оборачиваясь.
– Чтобы ты запомнила. Себя. В этом месте. В этот день.
Они бродили по развалинам молча, почти не дыша, словно боялись потревожить покой давно ушедших. В одной из комнат – или, скорее, того, что от нее осталось, – Эмми нащупала в стене выщербленный, обвалившийся угол. Камни легко поддавались, и под одним из них обнаружилась узкая щель. Лукас присел рядом.
– Осторожно, – сказал он.
Внутри лежал деревянный, рассохшийся от времени ящик. Размером с коробку из-под обуви, он был покрыт тонким слоем пыли и паутины, но цел. Эмми прижала его к груди.
– Дай мне нож, – попросила она.
– С ума сошла? Давай я сам.
Но она уже подцепила крышку ногтем и приподняла. Внутри – несколько пожелтевших листов, сложенных пополам, маленький медальон на цепочке и серебряная заколка с темно-красным камнем.
– Это ее. – Голос Эмми сорвался. – Это принадлежало Лауре. Или, может быть, матери Данте.
Она села прямо на землю, как была – в легком летнем платье, не замечая ни камней, ни пыли. Лукас опустился рядом, молча. Они перебирали бумаги: список покупок, обрывки писем, имена, написанные округлым женским почерком. На обороте одного из листов кто-то неровно вывел:«Д.К. 1912».
– Данте Карезе уехал в 1912 году, – прошептала Эмми.
– Значит, это не просто семейная ферма. Это место прощания.
Они сидели долго, пока солнце не сдвинулось к горизонту. Воздух стал мягче, запахи – глубже. Возле машины пели сверчки. Эмми аккуратно завернула находки в платок и прижала к груди.
На обратном пути Лукас вел машину медленно, словно не хотел уезжать.
– Как ты думаешь, – нарушила молчание Эмми, – чувствовал ли он, что никогда больше сюда не вернется?
– Думаю, да. С такими местами всегда прощаются навсегда. Даже если обещаешь себе, что вернешься.
Она кивнула. Потом, почти не глядя на него:
– Ты говорил, что у тебя тоже были итальянские предки.
Лукас слегка напрягся, его рука крепче легла на руль.
– Было дело. Но это далеко. Не важно.
– Почему ты все время говоришь, что это «не важно»?
Он чуть улыбнулся, но взгляд остался усталым, отрешенным.
– Потому что если я начну рассказывать, ты начнешь задавать слишком много вопросов.
– А ты начнешь слишком много скрывать?
– Возможно. Но не потому, что хочу лгать. Просто... иногда проще быть чужим, чем признавать, что ты дома.
Эмми обернулась к нему, прищурилась.
– Лукас Блэквелл, вы вечно сбегаете.
– А ты вечно ищешь. Вот почему мы вместе, – сказал он тихо.
Машина свернула в сторону маленькой гостиницы на окраине. Впереди маячила вывеска и теплый свет фонарей. Сицилия стелилась под ногами мягким покрывалом из вечернего золота. Все было спокойно, но под этой тишиной шевелилось что-то большее.
Что-то, что шло по их следу.
Уже поздним вечером они вернулись в свое временное итальянское жилье. Небольшой домик был простым, но уютным: деревянные ставни, прохладный каменный пол, белые простыни с запахом лаванды. Лукас сидел за столиком у окна, разложив бумаги на ровной поверхности и подсвечивая их настольной лампой. Эмми – на кровати, поджав ноги, с пустой пыльной коробкой в руках, которую даже не решалась протереть. Она поводила большим пальцем по ее поверхности: гладкой, чуть теплой, будто вбиравшей тепло ее кожи.
– Это явно был чей-то тайник, – сказал Лукас. – Видишь? Вот этот лист – почти не выцвел. Он лежал под другими, и бумага сохранилась лучше. И посмотри на почерк.
– Не Анжелин. И не Лаурин. У меня было одно ее письмо в блокноте Анжелы, – Эмми покачала головой. – Это, скорее всего, мать Данте. Или отец. Строгий, экономный стиль. Видишь, как ровно расставлены слова?
Лукас склонился ближе, отметил краем ручки:
– Здесь фамилия. Карезе. И ниже – Франческа.
– Значит, так и есть. Его мать. Франческа Карезе.
Эмми выпрямилась, как будто имя пробудило в ней нечто древнее. Что-то теплое, женское, материнское.
– А здесь, – Лукас перевернул другой лист, – письмо. Или, скорее, набросок. Не отправленное. Почерк дрожащий, уже почти старческий.
Он прочел вслух:
– «Дорогой сын. Если ты правда решил уехать – уезжай. Но я молюсь, чтобы ты остался. Твоя сестра не выживет без тебя, а я стану совсем старой без твоего голоса. Ты говоришь, Америка ждет. Но здесь мы – твои корни. Если забудешь нас, забудешь и себя».
Эмми молчала. Потом прошептала:
– Он их не бросил. Уехал вместе с родителями, с Лаурой.
– Да.
– Он не бросил их.
– Нет, не бросил.
– Но помнил ли он дом, несмотря на все? Хотел вернуться?
Лукас медленно сложил письмо, долго не отрывая взгляда от строк.
– Не думаю, что он мог забыть. Скорее, научился жить так, будто помнит, но не может вернуться. Как мы иногда любим – навсегда, но издалека.
Эмми встала, подошла к нему, положила руку ему на плечо.
– Лукас… – сказала она мягко. – Почему ты замолчал, когда я спросила о твоих корнях?
Он посмотрел на ее ладонь, потом на нее. Долго.
– Потому что есть истории, в которых лучше быть наблюдателем, а не участником. Особенно если ты не уверен, что конец у этой истории – счастливый.
– А если я хочу, чтобы ты был участником моей?
Он поднял ее руку, поцеловал запястье.
– Тогда мне придется очень постараться.
В тишине они долго рассматривали остатки прошлого, разложенные на столе: шепот давно ушедших жизней, отражение тех, кто однажды выбрал путь – и тех, кто сейчас его находит.
На следующее утро они вновь отправились в путь – медленно, молча, каждый погруженный в собственные мысли. В архиве местной коммуны воздух был затхлый, пах пылью и временем. Деревянные шкафы скрипели, словно тоже не были готовы делиться своими тайнами.
– Попробуем еще раз, – сказала Эмми, снимая с полки старую тетрадь с пожелтевшими страницами. – Может, найдем хоть что-то о родителях Данте. Или о семье Анжелы. Любая зацепка.
Они просматривали книги записей: рождение, смерть, перемещения, смену собственности, налоги, обращения. Все одно и то же. Одни и те же имена, одни и те же печати. Как будто сам город отвернулся от прошлого.
– Вот, смотри, Карезе. Выезд из страны. – Лукас вытащил карточку. – Но кроме имени главы семьи – Андреа Карезе – и пометки «с женой и детьми», ничего. Ни причины отъезда, ни упоминания других родственников.
– Слишком мало, – пробормотала Эмми, скользя пальцами по полям страницы. – Будто они испарились.
– Или будто кто-то тщательно подчищал. – Голос Лукаса звучал хрипло от пыли и усталости. – Смотри: с соседних страниц вырваны листы. Это не время. Это намерение.
Эмми сжала губы. Она уже не первый раз сталкивалась с тем, как прошлое ускользает, едва к нему прикоснешься.
– А Анжела? Может, ее семья?
Они просмотрели все записи за 1910–1920 годы. Несколько упоминаний о подходящих на первый взгляд семьях, но ничего, что бы совпадало по датам или именам. Все слишком обрывочно.
– Пусто, – прошептала она. – В который раз.
– Иногда отсутствие – тоже след, – тихо сказал Лукас.
Они вышли из здания под низкое серое небо. Местные жители шли мимо, неся покупки, перекликаясь. Жизнь здесь шла своим чередом.
– Думаешь, нам стоит еще попытаться? – спросила Эмми, прижимая к груди пустую папку.
– Думаю, мы уже ближе, чем кажется. Просто ответы не всегда в бумагах.
Они вернулись в архив после короткого обеда на площади – хлеб, сыр, крепкий кофе из крошечной лавки. Эмми вытирала крошки с пальцев, перебирая в голове возможные варианты.
– Мы все смотрим на Данте, на его мать, на их отъезд. Но ведь он не один в этой истории, – сказала она, когда они снова оказались за скрипучим столом. – Может, стоит взглянуть на другого мужчину. На Альдо.
– Россо? – уточнил Лукас. – Тот, чью фамилию она потом оставила?
– Именно. Он был старше ее. У них уже был ребенок, когда они уехали в Америку. Думаю, он мог быть из более «устроенной» семьи.
– Если устроенной – значит, влиятельной. А значит, оставившей следы.
Они начали перебирать записи по фамилии Россо. Не по прямым линиям – таких записей почти не было, слишком распространенная фамилия. Но цеплялись за косвенные совпадения: упоминания о земле, аренде, долговых документах, судимых родственниках, сделках, заключенных с указанием имени.
И вскоре всплыло странное: за несколько лет до отъезда Альдо из Италии, его отец фигурировал в судебных бумагах – по делу о нелегальной торговле. Упоминалась винодельня, связанная с контрабандой, и фамилия Россо – на уровне второго круга участников. Ничего прямого, но и не случайного.
– Видишь? – Эмми указала на строчку. – Это не доказательство, но намек. Вот тут говорится, что старший Россо «был близок к людям, уже привлеченным по делу». А вот здесь – что «его участие не доказано, но требует дальнейшего наблюдения».
– Звучит как привычный почерк мафии: ни к чему не прикопаешься, но всем все ясно. – Лукас провел пальцем по полям документа. – А если его семья действительно была связана с криминальной структурой… Это многое объясняет.
– Например, почему его смерть в Нью-Йорке была оформлена как несчастный случай. И почему тело нашли на Фронт-стрит, а не рядом с их домом. – Эмми говорила медленно, слова сами складывались в цепь. – Фронт-стрит. Квартира Данте. Ты же сам говорил – вряд ли случайное совпадение.
Лукас медленно кивнул.
– Тогда, может быть, Данте не просто помогал Анжеле после гибели мужа. Может, он знал, что за этим стояло. Может, хотел защитить их.
Они переглянулись. На этот раз – не с усталостью, а с холодным предчувствием. История, которую они раскрывали, больше не выглядела просто трагичной. В ней нарастало нечто опасное.
– И если семья Россо действительно была связана с мафией... – тихо сказала Эмми, – значит, Анжела, возможно, с самого начала жила в этом мире. Даже до Данте.
– И, возможно, именно поэтому она осталась в нем.
Последний вечер в Сицилии выдался на удивление тихим. Ветер уже не казался таким острым, как в первые дни, и в воздухе чувствовалась усталая сладость: апельсиновая кожура, печеный хлеб из соседнего дома, пыль старых дорог.
Они сидели на крыльце арендованного домика, укутавшись в пледы. Лукас потягивал вино из керамической чашки, Эмми разминала пальцы, пытаясь как-то сконцентрироваться.
– Не дом, – вздохнула она. – Но хотя бы ферма. Хотя бы след.– След не самый очевидный, – отозвался Лукас. – Но честный. Такой, каким и был, наверное, Данте.– Не думаю, что он прятался по жизни, – сказала Эмми, глядя вперед. – Он просто не оставил после себя легенду. Только память.
Несколько найденных записок, детские рисунки, старое письмо матери, сожженные края листа бумаги с буквами «Д.К. 1912». Ни адресов, ни явных или хотя бы косвенных связей с мафией, ни семейных клятв. Только отъезд. Спокойный, сдержанный, всей семьей.
– А вот семья Альдо… – Эмми тихо усмехнулась. – Они, похоже, были совсем другими. Может, он вовсе не жертва в этой истории.– Наоборот – слишком типичными. Все, что мы нарыли, говорит об одном и том же: бизнес, имущество, сделки, слухи. Но ни одного настоящего лица. Все как по учебнику: присутствие есть, но доказательств – никаких.
– А значит, вряд ли его смерть была несчастным случаем.
Лукас кивнул.
– Скорее, она была… необходимостью. Или частью чего-то большего. Он кому-то перешел дорогу. Или стал помехой.
– А может, и сам выбрал слишком опасную игру.
Они замолчали. Только сверчки в темноте и далекий лай собаки напоминали, что за пределами их временного укрытия продолжалась жизнь.
– Мы так и не нашли их дом, – наконец сказала Эмми. – Ни Анжелин, ни Альдо. Все, что осталось – это кусочки. Как если бы кто-то намеренно стирал следы.
– А может, время просто лучше любого убийцы, – произнес Лукас. – Оно все убирает. Все скрывает.
Она посмотрела на него и кивнула. Он был прав.
– Но кое-что все-таки осталось, – сказала Эмми. – Мы с тобой.
Лукас улыбнулся. Потом взял ее ладонь и сжал.
– А это уже совсем другая история.
Домик опустел. Чемоданы стояли у двери, внутри – все, что они нашли и решили увезти с собой: немного одежды, старые бумаги, пара детских рисунков, бутылка вина, купленная в деревне. Лукас вышел к машине проверить багажник, а Эмми задержалась.
Она подошла к столу, достала из сумки блокнот и вырвала чистый лист. Подумала недолго, потом взяла ручку и начала писать. Просто, от себя:
«Я не знала, зачем еду. Теперь знаю.Вы оставили дом – и при этом не оставили его совсем.Я не нашла всех ответов, но нашла тепло.Мне кажется, я все поняла – хотя не могу это объяснить.Спасибо за то, что оставили хоть что-то.Спасибо за молчание, которое все равно говорит.Я вернусь. Не как турист. Как кто-то, у кого тут были корни».
Она перечитала записку, не исправляя ни строчки. Свернула ее, положила на полку у окна, где раньше лежала коробка семьи Карезе, и прижала сверху плоским камешком с порога.
Солнце уже вставало, озаряя комнату мягким светом. Эмми провела ладонью по деревянной стене, почти машинально – как по плечу старого друга.
– Готова? – позвал Лукас.
– Сейчас, – сказала она и еще раз оглядела комнату.Потом кивнула себе и шагнула к двери.
