Текст книги "Город, который нас не помнит (СИ)"
Автор книги: Люсия Веденская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)
Глава 5. День, когда умер джаз
Нью-Йорк, Нижний Ист-Сайд. Конец декабря 2023 года
Нью-Йорк в конце декабря был похож на открытку, которую кто-то забыл убрать со стола после праздника. Воздушные гирлянды еще висели над улицами, тускло поблескивая в сером зимнем свете, словно напоминание о чем-то волшебном, что уже случилось и вот-вот исчезнет. Сугробы вдоль тротуаров стали рыхлыми и пепельными, но в воздухе по-прежнему витал запах хвои, глинтвейна и жареных каштанов. Город выдохнул, растекся по подлокотникам уютных кресел и семейных кухонь, как уставший после веселой ночи гость, и теперь медленно готовился к новому году, чуть хмурясь в свинцовых облаках.
Эмми стояла у витрины антикварного магазина на Нижнем Ист-Сайде, прижимая руки к бумажному стаканчику с выдохшимся латте, и чувствовала, как ее ботинки начинают промокать от талого снега. Лукас опаздывал. Уже на двенадцать минут, и каждая из них казалась маленьким колким предательством. Она не подумала зайти никуда погреться – в этом было что-то упрямо романтичное, как будто ее ожидание происходило не в современности, а в старом черно-белом фильме, где героиня стоит в пальто с меховым воротником, а голос Джули Гарланд на фоне медленной мелодии льется из радиоприемника за стеклом кафе.
Рождество Эмилия провела с семьей – впервые за долгое время по-настоящему дома. Они пекли печенье по рецепту бабушки, спорили о политике, смотрели старые фильмы на дисках, которые отец зачем-то до сих пор хранил. Было уютно, по-настоящему. И даже немного тесно, как в детстве, когда весь дом дышал корицей и разногласиями. Эмми все еще носила на запястье браслет из ниток, сплетенный племянницей в подарок. Она держалась за это ощущение праздника, как за последний глоток горячего какао.
Сейчас же все это отступало. Она снова была здесь, в городе, где под шершавым ритмом улиц пульсировала совершенно другая память – чужая, старая, забытая. Сегодня они с Лукасом собирались искать ее следы.
Он появился внезапно, как всегда, будто возник из сцены совершенно другого фильма, случайно наложившегося на кадры ее жизни. – Ты дрожишь, мисс ДеСантис. Сильно скучала? – Его голос был насмешлив, но взгляд – чуть обеспокоенный. Он заметил ее руки, покрасневшие от холода.Эмми хотела было его упрекнуть, но все-таки промолчала. Только кивнула в сторону стеклянной двери:– Пошли. Все интересное внутри, а мы тут ждем непонятно чего.
Эмми метнула пустой стаканчик в урну у входа – он со стуком отскочил от крышки и, словно обиженный, рухнул внутрь. С этим жестом она будто стряхнула остатки рождественского тепла, вернувшись в реальность, где пальцы все еще покалывало от холода, а предчувствие чего-то странного гнездилось где-то под ребрами.
Они вошли в здание. Стеклянные двери мягко закрылись за ними, и город остался снаружи – с его серым светом, влажным снегом и пешеходами, торопящимися навстречу январю. Внутри было тепло, слишком тепло, как в музеях или дорогих отелях, где воздух всегда на полтона плотнее, чем снаружи.
– Аукцион – на втором этаже, – сказал Лукас, едва заметно кивнув. – Гардероб здесь.Они оба сняли пальто – Эмми поежилась, чувствуя, как после мороза кожа наливается огнем. Она сдала свое длинное серое пальто с капюшоном и темно-красный шарф, Лукас – шерстяное пальто цвета темного какао. Гардеробщик молча взял вещи, приколол номерки и почти незаметно смерил их взглядом – не слишком ли молодые, не слишком ли чужие для этого места. Но ничего не сказал, а, значит, первый контроль они успешно прошли.
Холл был отделан мрамором и темным деревом, украшен тяжелыми картинами в позолоченных рамах и сверкающими бронзовыми лампами в стиле ар-деко. Повсюду стояли люди: кто-то в вечерних пиджаках, кто-то в дорогих свитерах цвета верблюжьей шерсти, женщины в жемчуге и мягких перчатках. Разговоры текли негромко, как шампанское по стеклу – блестяще, но без вкуса.
– Удивительно, – прошептала Эмми, – насколько богато можно обставить продажу чужих бедствий.– Добро пожаловать в цивилизованный каннибализм, – откликнулся Лукас, не оборачиваясь. Его голос был все тот же – ироничный, легкий, как у актера, давно выучившего свою роль.
Они прошли по ковру с выцветшим орнаментом в сторону лестницы, мимо стеклянной витрины, за которой под приглушенным светом были выложены «предварительные экспонаты»: шкатулки, фотографии, вышитые платки, книги на итальянском и польском, старые паспорта. На этикетках – лоты и стартовая цена.
Эмми задержалась у одного из предметов – потертого блокнота в кожаной обложке с темной лентой-закладкой. На обложке – инициалы «А.Р.»– Думаешь, совпадение? – тихо спросила она.– Сейчас выясним, – так же тихо ответил Лукас и повел ее вверх по лестнице, туда, где уже начинался аукцион.
Наверху их встретил зал с высокими потолками и тяжелыми шторами цвета старого вина. Ряды стульев были расставлены строго, почти как в театре, а в центре возвышалась небольшая сцена с деревянным пьедесталом и микрофоном. На фоне – проекторный экран, пока темный, но уже обещающий слайды из прошлого. Легкий гул голосов наполнял пространство, словно гости обменивались закодированными сведениями, понятными только им.
Эмми села ближе к краю, Лукас рядом, чуть развернувшись, чтобы иметь обзор на весь зал. Здесь было тепло, почти душно, и она почувствовала, как щеки разгорелись. В воздухе пахло старой бумагой, духами и деньгами.
Сзади кто-то негромко рассмеялся, впереди хрустнул программный буклет, рядом женщина поправляла жемчуг на шее – все напоминало камерную постановку, где публика участвовала наравне с действием.
Свет приглушился, и на сцену вышел мужчина в элегантном, слегка помпезном фраке с платком в нагрудном кармане. Лицо его было гладким, будто слегка отполированным, голос – богатым и театральным.
– Дамы и господа, друзья наследия, – начал он, делая почти императорский жест рукой, – мы собрались сегодня не просто для того, чтобы купить или продать. Мы здесь, чтобы прикоснуться к истории. Эмиграция начала двадцатого века – это не только движение тел, но и движение душ, культур, судеб. Эти предметы, которые вы увидите сегодня, – не просто вещи. Это шепот ушедших поколений, это голоса, звучащие из чемоданов и карманов, из страниц писем и потертых фотографий...
Эмми услышала, как Лукас тихо фыркнул. Она краем глаза заметила, как он чуть склонил голову, будто насмехаясь – но не громко, вежливо, как это делают старые циники в филармонии.
– …Америка как плавильный котел. Но не забывайте: каждый плавильный котел оставляет на стенках след. И сегодня – мы читаем эти следы. Мы возвращаем память, размытостью века унесенную прочь.
Он замолчал, выдержал театральную паузу и, наконец, отступил назад, освобождая место для ведущей аукциона – высокой женщины в строгом черном костюме, с ледяным голосом, в котором уже не было ни сантимента, ни поэзии.
– Лот номер один. Кожаный саквояж с содержимым: письма, женская блуза, книга молитв на иврите, фамилия владельца – неизвестна. Стартовая цена – 600 долларов.
В зале щелкнул первый жест – поднятая табличка. Аукцион начался.
Эмми снова скользнула взглядом по программке. Где-то ближе к середине списка был нужный им лот. «Дневник. Кожаная обложка. Принадлежал женщине, эмигрировавшей из Неаполя в 1918 году. Инициалы: А.Р.»
Лукас заметил ее взгляд.
– Нам до него еще минут тридцать. – Он говорил почти беззвучно, но губы его двигались четко, как у актера на сцене. – Расслабься. Наслаждайся спектаклем.
Но Эмми не могла расслабиться. Что-то в этом вечере начинало ее беспокоить. Будто в этом винном полумраке, среди жемчуга и красных бархатов, кто-то один играл не по правилам.
Аукцион двигался своим размеренным, почти успокаивающим ритмом – щелчки табличек, сухие объявления ведущей, легкие кивки победителей, как будто они заказывали не чью-то биографию, а десерт в дорогом ресторане. Один за другим уходили чемоданы, украшения, фотографии в серебряных рамках. Некоторые лоты вызывали сдержанный ажиотаж, другие – лишь вежливый интерес.
– Лот номер девятнадцать, – объявила наконец женщина с микрофоном. – Дневник. Кожаная обложка, лента-закладка. Принадлежал женщине, эмигрировавшей из Неаполя в 1918 году. Инициалы: А.Р. Содержимое – на итальянском языке, в том числе письма, заметки, несколько набросков. Стартовая цена – 200 долларов. Шаг – пятьдесят долларов.
Эмми замерла. Лукас чуть подался вперед.
– Нам надо быть осторожными, – шепнула она. – У нас с тобой максимум тысяча двести. Я все еще хочу поесть на этой неделе. И заплатить за квартиру.
– Я могу отказаться от ужина, но не от горячей воды, – заметил Лукас с сухой усмешкой. – Хорошо, потолок – тысяча. Если перейдет – думаем. Согласна?
Эмми кивнула. Сердце у нее билось странно быстро, будто дневник уже знал, кто за ним пришел.
– Шестьсот, – неожиданно прозвучало из зала.
– Шестьсот пятьдесят, – вторил кто-то ближе к сцене.
– Семьсот, – отчеканила Эмми, подняв табличку с таким видом, будто делала это каждый день.
Щелчок. Небольшая пауза. Затем:
– Восемьсот.
Мужчина, произнесший это, сидел у дальней стены, почти в тени. Темный костюм, узкое лицо, волосы зачесаны назад, губы сжаты в одну линию. Он не выглядел азартным – скорее утомленным, будто делал это по обязанности. Взгляд его был рассеянным, как у человека, который в этой комнате телом, но не разумом.
– Восемьсот пятьдесят, – проговорил Лукас, уже без усмешки.
Мужчина не отреагировал сразу. Потом, чуть помедлив, поднял палец.
– Девятьсот.
– Девятьсот пятьдесят, – бросила Эмми. В ней что-то стронулось: смесь страха, упрямства и странной, непрошенной ревности. Это был ее лот. Ее след. Ее дневник, даже если он никогда ей не принадлежал.
Пауза.
Мужчина снова поднял палец.
– Тысяча.
В зале чуть зашумели. Уже не мелочь, особенно для не самого громкого лота.
Эмми и Лукас переглянулись.
– Ну? – спросил он одними губами.
– Тысяча пятьдесят, – выдохнула она и почувствовала, как ладони увлажнились. Это была грань, которую они не планировали переступать.
Мужчина, казалось, услышал это. Он повернулся в их сторону – впервые – и задержал на Эмми взгляд. Ни удивления, ни раздражения – только меланхолия, как у скрипача, играющего в пустом зале.
Потом он чуть качнул головой и убрал руку.
– Тысяча пятьдесят. Раз. Два. Продано.
Зал выдохнул. Эмми едва не выронила табличку.
– Он сдался, – сказал Лукас, и в голосе у него прозвучало нечто, похожее на настороженность. – И мне это совсем не нравится.
Эмми смотрела, как мужчина встает, поправляет лацкан пальто и, не глядя на сцену, уходит из зала. Будто он и не за этим пришел. Или не ради победы.
– Может, он просто не хотел платить больше, – прошептала она. Но сама в это не верила.
Потому что в том взгляде, который он бросил ей – тихом, туманном, без эмоций – было что-то похожее на... прощание.
До конца аукциона оставалось еще пятнадцать лотов, но Эмми не слышала ни одного слова. Они с Лукасом больше не участвовали в торгах – просто сидели, как студенты, досматривающие скучную лекцию ради зачета, но с чем-то важным уже в рюкзаке. Только теперь этот «рюкзак» – кожаный дневник, аккуратно завернутый в светлую хлопковую ткань, как новорожденный.
Когда наконец раздались завершающие аплодисменты, Эмми почти подскочила с места. Они спустились вниз, быстро расплатились – тысяча пятьдесят долларов, не копейкой меньше, – расписались в какой-то форме и получили сверток. Дневник лежал внутри, прохладный, плотный, с потрескавшейся обложкой цвета мокрой земли. Его запах – смесь пыли, клея и чьей-то давней жизни – будто ударил в грудь.
– Даже не верится, что он у нас, – выдохнула Эмми, бережно пряча сверток в сумку. Казалось, он греет ей бок, будто живой.
– Теперь главное – добраться домой, – пробормотал Лукас, – пока ты не начала его читать прямо на тротуаре.
Они забрали с гардероба пальто, вышли на улицу. Декабрьский вечер уже сгустился, и улица перед зданием аукциона тонула в мягком электрическом свете. Где-то гудел автобус, мимо прошла женщина в красном пальто, неся пакет с рождественскими украшениями. Все казалось обычным – слишком обычным.
– Эмми... – Лукас едва заметно дернул ее за локоть. – Не оборачивайся резко. Через дорогу. Слева.
Она замерла, сделала вид, что рассматривает витрину с книгами. В отражении – четко, как в кино – она увидела его.
Мужчина в темном пальто стоял прямо напротив, на противоположной стороне улицы. Не прятался, не делал вид, что куда-то идет. Просто стоял, глядя на здание аукциона – или на них. Под его ногами растекалась тонкая лужа, отражая фонарь, но сам он казался странно… сухим, будто дождь обходил его стороной.
Он не двигался. Даже руки не опустил. Как будто знал, что они его увидят.
– Может, совпадение, – прошептала Эмми. Слишком быстро.
– Или он ждет, пока мы уйдем. – Лукас медленно развернулся, прикрывая ее собой, как щитом. – Нам лучше уходить. Не в метро. Возьмем такси.
– Домой?
– В какое-нибудь людное кафе для начала. Пока не убедимся, что он не идет за нами.
Эмми кивнула, пальцы нащупали в сумке тканевый сверток, как будто проверяя – все ли еще здесь. И в этот момент она поняла, что делает это не из страха потерять вещь.
А из страха узнать, зачем этот мужчина пытался ее получить.
Они свернули с главной улицы, стараясь идти не спеша, не ускоряя шагов. Ветер тянул за полу пальто, листья хрустели под ногами. Эмми снова взглянула в витрину – теперь не книг, а винтажного мебельного салона – и увидела его.
Он шел. Не слишком быстро, не слишком близко, но достаточно явно, чтобы это нельзя было списать на совпадение. Как будто у него было все время мира.
– Он за нами, – прошептала Эмми, не оборачиваясь.
– Я знаю. – Голос Лукаса был ровным, но чуть глуше обычного. – Нам нужно запутать следы.
Он остановился на перекрестке, сделал вид, что проверяет телефон, потом резко повернулся к Эмми, и почти театрально – словно кто-то мог наблюдать – вытащил у нее из сумки плотный сверток с дневником.
– Отдай. Я отнесу. – Он сказал это громко, почти раздраженно, как будто они спорили. – Вечно ты тащишь все сама.
Эмми поняла игру и молча кивнула. Он убрал сверток в свой портфель и отступил на шаг.
– Ты поймаешь такси и поедешь прямо домой, слышишь? Прямо сейчас. Как только он последует за мной – а он обязательно последует – ты исчезаешь. Я найду тебя позже.
– А если он не...
– Он последует. У нас есть то, что ему нужно.
Лукас уже начал уходить в сторону другой улицы, не оглядываясь. Мужчина действительно свернул за ним. Эмми осталась стоять, дрожа от ветра и адреналина. Она чувствовала себя главной героиней в фильме, в который никто не просил ее играть.
Такси приехало быстро. Она сказала водителю адрес и уже в салоне осознала, что впервые с момента выигрыша дневника осталась без него.
И впервые – без Лукаса.
Уже дома, едва скинув пальто, Эмми села на подоконник, свернувшись, как кошка, с успокаивающем стаканом воды в руках. В квартире было тихо. За окном падал медленный, ленивый снег – хлопья плыли мимо фонарей, как комки ваты в аквариуме. Часы показывали почти одиннадцать.
Она раз десять проверила телефон. Лукас не звонил, не писал. С тех пор, как он свернул за угол, прошло больше часа.
Каждая минута без вестей раздувала тревогу, как воздушный шар – до такой степени, что Эмми хотелось схватить куртку и выбежать обратно на улицу. И все же она осталась. Держалась. Ждала.
Когда раздался звонок в дверь, она подскочила с места так резко, что стакан едва не вылетел из рук. Дверь распахнула буквально за секунду.
– Привет, – сказал Лукас спокойно, словно только что вернулся из продуктового. На его лице не было ни капли волнения, только легкая усталость в плечах. В руках – портфель. Взгляд – совершенно будничный.
Эмми молча метнулась к нему, обняла крепко, с рывком, как будто боялась, что он может снова исчезнуть. Он чуть удивленно рассмеялся и приобнял ее в ответ, похлопав по спине.
– Эй, все в порядке. Правда.
– Ты не звонил, не написал... – Голос ее задрожал, но она тут же справилась с собой. – Я уже думала, что…
– Прости. – Он отстранился, заглянул ей в лицо. – Я просто решил не привлекать внимание. Да и… ничего страшного не случилось.
Он прошел вглубь квартиры, поставил портфель на стол и спокойно снял пальто.
– Он не пошел за мной, если тебе интересно. Свернул на параллельную улицу практически сразу. Мы, видимо, немного… разыгрались.
– Думаешь, показалось? – спросила Эмми тихо.
– Возможно. Или совпадение. Такое бывает в большом городе. – Он пожал плечами. – У нас просто слишком богатое воображение. Особенно у тебя, мисс журналистка.
Он подмигнул, но Эмми почувствовала укол. Что-то в его тоне – слишком легком, слишком безмятежном – не давало ей покоя. Она вспомнила, как этот мужчина стоял на противоположной стороне улицы, молча, будто ждал. И как Лукас тогда сразу сказал, что это преследование.
Что изменилось?
Но Лукас был здесь. Он вернулся. Он держал в руках портфель с дневником – завернутым, целым, их. Все, ради чего они пришли.
Подозрение – едва различимое, тонкое, как трещина на стекле – осело где-то в глубине. Эмми отогнала его, сжав кулаки. Сейчас не время.
– Я так рада, что ты вернулся, – сказала она наконец и слабо улыбнулась.
– А я рад, что ты дома. – Лукас потянулся к ее ладони и мягко сжал ее пальцы. – Ну что, распакуем настоящее сокровище?
Эмми кивнула. Сердце у нее все еще билось слишком быстро. Но теперь – от предвкушения.
Лукас оглядел квартиру, не спеша, как будто только что вошел в новую экспозицию современного искусства. Его взгляд скользнул по книжным полкам, покрывалу с кисточками, пустой чашке на подоконнике.
– Уютно, – сказал он с ленивой усмешкой. – Даже слишком. Никогда бы не подумал, что ты – «чай, плед, вечер с романтической книжкой».
– А ты что думал? – Эмми усмехнулась, скрестив руки на груди.
– Что-то ближе к скандальной биографии Кеннеди и бутылке дешевого красного, – отозвался он и бросил взгляд на лампу с кривым абажуром. – Но даже лучше, чем я ожидал.
Он не добавил, что именно ожидал. Эмми прищурилась, но промолчала.
Они устроились на диване, тесно, плечо к плечу, так, что между ними не осталось и сантиметра воздуха. Лукас разложил на коленях портфель и бережно извлек из него сверток: плотная хлопковая ткань, тщательно перевязанная простой ниткой.
Движения его были почти театральны – торжественно-медленные, с оттенком благоговения.
– Почти как будто мы нашли Святой Грааль, – пробормотал он.
– Или его кухонную книгу, – зачем-то пошутила Эмми и, не дожидаясь, помогла развернуть ткань.
Дневник лежал между ними. Обложка – потертая, темно-бордовая, с простыми инициалами в углу. Бумага пожелтела от времени, но крепко держалась.
Они открыли первую страницу.
Мелкий, наклонный почерк. Совершенно другой, не похожий на почерк Анжелы. Строчки аккуратные, выровненные по линейке, но какие-то более спешащие, крупные. Эмми перевела взгляд с листа на Лукаса, потом снова на страницу.
– «Понедельник. Господи, благодарю Тебя за утро. Кофе получился горьким, потому что Джулия забыла досыпать сахару. Нужно купить соль и керосин», – прочел он вслух. – Хм. Прямо как у Хемингуэя, только наоборот.
Эмми пролистала пару страниц. Везде одинаковый почерк. Та же обыденность. Молитвы, рецепты, покупки, имена детей. Упоминания «отца Фрэнсиса», «леди Кларк» и «миссис Бивер».
– Это... дневник домохозяйки, – пробормотала она разочарованно. – Не Анжелы Россо. Даже близко.
– Зато теперь мы знаем, как правильно варить фасоль в 1923 году, – Лукас кивнул на страницу с пятном и заголовком «Рецепт Бетси».
Они замолчали. Тишина вдруг стала тяжелой, неуютной. Столько напряжения, ожиданий, почти охота – и все ради набора молитв и кулинарных записей.
Эмми не могла избавиться от ощущения, что с ней жестоко пошутили. И в то же время... было в этом дневнике что-то трогательное. Он был настоящим. Живым.
– Думаешь, мы ошиблись? – спросила она, не отводя взгляда от страницы с детскими каракулями на полях.
– Думаю, мы только начали, – сказал Лукас и снова перелистнул.
Время шло, и Эмми с Лукасом продолжали изучать страницы дневника. Они переворачивали его лист за листом, тщетно пытаясь найти хоть какую-то зацепку, что могло бы объяснить, почему этот предмет был настолько важен. Дни становились все более унылыми, и с каждым очередным прочитанным словом Эмми чувствовала, как ее надежды на разгадку таинственной истории ее прабабушки тают.
Она не могла скрыть своего разочарования, но продолжала маскировать его за внешним спокойствием. Лукас замечал ее изменения, но не торопился с вопросами. Вместо того чтобы обратиться к дневнику снова, они решили исследовать другую сторону загадки – эмиграционные списки.
Они долго просматривали архивы, искали любые упоминания, которые могли бы привести к следам ее прабабушки. Копии миграционных списков 1918 года были немного разрозненные, но все-таки сохранились. Заставка каждого документа напоминала большую тяжелую машину времени, которая казалась далекой и нереальной.
Список женщин, прибывших в Нью-Йорк в том году, оказался куда более насыщенным, чем они ожидали. Инициалов А.Р. было как минимум три – две женщины и одна девушка, в том числе, по иронии, одна из них родилась в том же итальянском городке, откуда была родом Анжела. Но, увы, среди них не было ни одной, чье имя совпадало бы с фамилией Россо.
Эмми с силой закрыла страницу и откинулась на спинку стула, чувствуя, как тяжесть разочарования сковывает ее. Она обвела взглядом комнату, пытаясь осознать, что все это может не привести ни к чему.
– Это все? – ее голос был пустым, едва слышным.
Лукас молчал, поглаживая подбородок, его взгляд был сосредоточен на экране компьютера.
– Похоже, да. – Он не дал ей утешительных слов, а просто продолжил анализировать данные. – Но, возможно, это не конец.
Эмми вздохнула, слабо покачав головой. Она чувствовала, что теряет ниточку связи, которая вела ее к тайне. То, что она искала, казалось ускользающим, как дым, рассекаемый пальцами.
– Я думала, что это был ее дневник, – сказала она, смотря в пустоту. – Я так верила...
Лукас замолчал на несколько секунд, вглядываясь в экран.
– Ты все еще можешь найти ее. Это только начало. Мы не можем сдаваться. – Его голос был уверенным, но в нем звучала нотка легкого сомнения, как будто даже он сам не верил в свои слова.
Эмми снова перевела взгляд на экран. «Может быть, это просто случай? Может, все было не так, как она думала?» Но что-то не давало ей покоя.
– Ты прав, – сказала она с усилием, собираясь с духом. – Но мне нужно хотя бы найти что-то, что подтвердит мои догадки. Иначе я потеряю все связи. Все, что я думала, что знаю о своей семье.
Эмми чувствовала, как тяжесть разочарования уступает место пустоте. Ее прабабушка снова скользнула из ее рук, как песок через пальцы.
Эмми сидела за столом, все еще поглощенная рецептами, цифрами и именами, которые так и не привели ее к ответу. Лукас, заметив ее растерянность, встал и медленно направился на кухню.
– Хочешь чаю? – его голос был спокойным, с легкой заботой.
Она кивнула, не поднимая взгляда, но его присутствие всегда было каким-то мягким и успокаивающим. Он хлопал чашками, заваривал чай, а она все пыталась сфокусироваться на экране, но мысли ускользали. Невозможно было не думать о том, как сильно она стремится понять свою прабабушку, узнать ее тайну. И, вместе с этим, она не могла не думать о Лукасе, о том, как его близость становилась все более ощутимой.
Лукас вернулся с чашкой чая в руках, поставил ее перед Эмми, но не садился. Он остался рядом, наблюдая за ней, ощущая, как ее напряжение оставляет ее, как тяжелые мысли начинают растворяться в воздухе.
– Ты слишком много думаешь, – сказал он тихо. – Иногда нужно просто... отпустить. Не так ли?
Эмми взглянула на него, и в ее глазах проскользнуло нечто большее, чем просто боль. Это был взгляд, который он видел в нее раньше – взгляд, наполненный чем-то, что нельзя было определить словами. Его грудь сжалась, и он почувствовал, как в воздухе застывает мгновение.
Он шагнул ближе, осторожно положив руку ей на плечо, стараясь почувствовать ее реакцию. Эмми не отстранилась, и это было как позволение – позволение быть рядом, позволение не убегать. Он наклонился и на мгновение, почти невидимо для нее, коснулся ее волос. Это было так близко и так естественно, что она сама интуитивно подняла голову и мягко коснулась его губ.
Он застыл на секунду, удивленный ее решительностью, ее нежностью, но в глазах появился какой-то ответный огонь. Он отстранился, не убирая рук с ее плеч, чтобы взглянуть в ее глаза. Он видел ее смятение, ее хрупкость, но и желание, которое она не пыталась скрыть.
– Эмми... – его голос был низким, едва слышным. Он ждал, он хотел понять, что она почувствует.
Но она была готова. Она вновь приблизилась к нему, не в силах держать дистанцию, и в этот раз поцелуй был более глубоким, теплым и страстным. Это было не просто желание – это было нечто большее, что оба ощущали между собой. Лукас сразу откликнулся, его поцелуй становился более интенсивным, он глубже тянул ее к себе, обвивая ее тело своими руками, словно пытаясь запечатлеть этот момент.
Все остальное исчезло, шум в голове стих, и оставалась только тишина и они – двое, которые больше не нуждались в словах.
