Текст книги "Город, который нас не помнит (СИ)"

Автор книги: Люсия Веденская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава 8. Роза в бокале абсента

Нью-Йорк, Фронт-стрит. Июль 1924 года

Квартира на Фронт-стрит была полна тишины, но это была не уютная, приглушенная тишина дома. Это была тишина, в которой слышно, как тикают внутренние часы – и у каждого они шли с разной скоростью.

Анжела сидела у окна, завернувшись в плед, словно в кокон. На коленях – чашка с чем-то горячим и горьким, не совсем кофе. Данте стоял за ее спиной, опершись ладонями о подоконник, и молча смотрел на воду – на ее вязкую темноту, в которой отражались обрывки света с далеких паромов.

– Мы на краю, – сказал он наконец.

Анжела не обернулась.– Мы давно на краю. Просто раньше дул попутный ветер.

Он тихо усмехнулся.– Это был шторм.

Она слегка пожала плечами, как будто признавая: возможно.– Скажи честно, Данте. Сколько у нас времени, пока все это не начнет рассыпаться?

Он сел на подлокотник кресла рядом и вздохнул, как человек, который не хочет говорить, но не может молчать.– Недели. Может, месяц. Люди беспокойны. Конкуренты злятся. Ты чувствуешь это?

Анжела кивнула.– Да. Слишком много тихих разговоров. Слишком много глаз, которые раньше смотрели в пол.

Она отставила чашку и повернулась к нему. Лицо в полумраке казалось строже, чем обычно. Уязвимость делала ее только сильнее.

– Ты бы ушел? – спросила она. – Если бы мог?

Данте не ответил сразу. Он провел пальцами по ее щеке, как будто проверяя, действительно ли она рядом.– Если бы я ушел, все бы посыпалось. Вокруг – псы. Они бы растерзали все, что осталось от нас с тобой. От Альдо. От этого города, каким мы его знаем.

– А если не уйдем – растерзают нас, – тихо заметила она.– Тогда мы хотя бы выберем, как.

Они замолчали, и на какое-то мгновение казалось, что все действительно можно удержать. Что можно просто остаться вот так – у воды, в этом странном коконе из табачного дыма, света с парома и горького недопитого кофе.

Но из-за стены донесся какой-то стук, слишком громкий, чтобы быть случайным. Анжела вздрогнула.

– Это просто Джино роняет что-нибудь, – сказал Данте, но уже тянулся к кобуре под пиджаком.

Анжела встала.– Скажи мне только одно, Данте. Мы еще что-то строим? Или просто удерживаем то, что осталось?

Он посмотрел на нее с долгой, невыносимо нежной грустью.– Если ты рядом – мы строим.

Нью-Йорк, Малберри-стрит. Июль 1924 года

Они спустились в бар чуть позже обычного – вечер был влажным и с пригорькой тумана, как и большинство зимних вечеров у воды. Внутри пахло лакрицей, дымом и разлитым вином. Мужчины играли в карты за дальним столом, кто-то щелкал зажигалкой. Все казалось спокойным, но под поверхностью дрожала тонкая нить тревоги.

Анжела как раз заносила ящик с бутылками в кладовую, когда услышала:– Синьора Россо… можно вас на минутку?

Она обернулась. Это был Джино, мальчишка с бегущими глазами, который обычно помогал на кухне.

– Что случилось? – спросила она, вытирая руки.

Он понизил голос:– Это… я не хотел лезть, синьора. Но… я слышал разговор. Вчера. У госпожи Луизы.

Имя ударило, как пощечина. Луиза. Их соседка, подруга семьи. Та, что приносила суп, когда Лоретта болела. Та, что держала за руку Анжелу после похорон Альдо и обещала помочь всем, чем сможет.

– Что именно ты слышал?

– Она говорила с кем-то. Мужчиной в плаще. Я не видел лица, но он был не из квартала. Говорили… о вас. О Данте. Что он – опасный человек. Что полиция заинтересована. И что вы – «‎ключ».

Анжела замерла.– Ты уверен?

– Слишком уверен, синьора. Она дала ему какие-то бумаги. И сказала: «‎Я не позволю ей потопить все, во что верил Альдо».

Анжела молча кивнула и вышла на улицу.

***

Луиза жила через три двери от них, в квартире с резным балконом и вечно пахнущей лавандой лестницей. Она открыла быстро, будто ждала.

– Анжела…

– Ты сдала нас, – сказала та без прелюдий.

– Я защитила тебя.

– Нет. Ты предала. И не меня – моих детей.

Луиза побледнела.– Я пыталась… понять. Простить. Но ты не та, кем была. Ты с ним, с этим Данте… Ты не видишь, во что ты превращаешься?

– Я вижу слишком ясно, – голос Анжелы дрожал, но не ломался. – Я вижу город, где дети умирают с голоду, если ты не держишь винтовку за спиной. Я вижу мужчин, что обнимают, а потом продают тебя за галлон спирта. Я делаю все, чтобы Вивиан и Лоретта жили. Если это цена – я ее плачу.

– Это не ты! Альдо не хотел бы…

– Альдо умер, Луиза! И он не воскреснет от твоих доносов.

Они молчали. Обе – женщины с разными мирами внутри.

– Уходи, – сказала Луиза наконец. – Пока еще можешь.

Анжела посмотрела ей в глаза – в этих глазах не было зла, только страх.– Я больше не ухожу, Луиза. Никуда.

Дом встречал ее полумраком, запахом молока и легким детским смехом, доносившимся из комнаты. Анжела закрыла за собой дверь, сняла перчатки и на мгновение замерла в прихожей, прислушиваясь к этим звукам жизни. Жизни, которую она, несмотря ни на что, все-таки сумела сохранить.

– Синьора, вы уже вернулись? – выглянула из детской гувернантка, молчаливая полька по имени Марта, которую ей порекомендовали через приход. Девушка была скромной, но ответственной и с детьми ладила – и этого Анжеле хватало.

– Идите домой, Марта. Уже поздно. Спасибо, что остались подольше.

– Девочки были золотыми. Только немного капризничали перед сном. Но все хорошо.

– Я посижу с ними. Доброй ночи.

Марта кивнула и тихо ушла, оставив за собой запах дешевого мыла и мягкий шорох шерстяной шали. Анжела прошла в комнату, где у старой печки, освещенной только одной лампой, Вивиан и Лоретта устроились на полу с книжкой и плюшевым мишкой.

– Мамма! – закричала Вивиан, бросаясь ей на шею.

Лоретта, чуть медленнее, но тоже расплылась в улыбке. Анжела присела и заключила обеих в объятия, крепко, всем телом, как будто могла передать этой близостью все: защиту, любовь, веру.

– А что у нас тут за вечерняя история? – прошептала она.

– Про русалку! – прокричала Вивиан. – Она плывет по морю и ищет дом!

Анжела улыбнулась.– Тогда давайте вместе поужинаем, а потом дочитаем до конца. Сегодня… у нас праздник.

– Какой? – Лоретта моргнула, обняв свою куклу.

– Сегодня мамма дома. И может остаться с вами хоть всю ночь.

Девочки завизжали от радости, и пока Анжела накрывала простой ужин – хлеб, оливки, сыр и немного вареной фасоли – в ней что-то наконец-то оттаяло. Никаких роскошеств. Никакого веселья снаружи. Но у нее были средства, чтобы поставить еду на стол. Теплый дом. Безопасность – хоть и хрупкая, как стекло.

И это уже было счастьем.

Она смотрела на дочерей, как они едят и спорят, кому достанется последняя маслина, и думала: если за это пришлось заключить сделку с дьяволом – значит, дьявол тоже может быть женщиной.

Когда все было убрано и на столе осталась только лампа с масляным светом, Анжела помогла девочкам забраться в постель. Лоретта свернулась клубочком, зажав в ладошке мягкую лапку игрушечного мишки. Вивиан еще шептала что-то во сне – про море, про дом, про русалку.

Анжела села рядом, на край кровати, обняв колени руками. Она смотрела на них долго, пока дыхание дочерей не стало ровным и глубоким. Их лица были почти одинаковыми во сне – мягкие черты, чуть приоткрытые губы, густые ресницы. И в то же время – такие разные.

Вивиан – упрямая, со вспышками гнева, с горящей внутренней искрой. Она спорила с матерью, если чувствовала несправедливость, смотрела в упор, не отводя взгляда.Лоретта – тише, как вода в глубокой чаше. Чувствительная, наблюдательная, легко обижалась, но и легко прощала.

«‎На кого же вы похожи?» – подумала Анжела, медленно проводя пальцем по локону у лба Вивиан.

От нее ли в них – сила, умение видеть сквозь ложь, держаться до последнего, даже если мир рушится?Или от Альдо – доброе сердце, мечты без расчета, нежность, которой так не хватало твердости?

Она вспомнила мужа – его голос, руки, как он однажды заплакал, когда Лоретта заболела. Он не был слабым, но был уязвимым. А в этом городе, в этом мире, уязвимость была как рана – запах крови, который чувствуют хищники.

«‎Справитесь ли вы? – подумала она. – Сумеете ли пройти все, что впереди? Или уроните себя в чужих руках, как он?»

Она наклонилась, поцеловала каждую в висок и поправила одеяло.

– Я все сделаю, чтобы вам не пришлось быть сильными так, как пришлось мне, – прошептала она в темноту.

И где-то на улице, за тонкими окнами, что-то хрустнуло. Или кошка зацепила что-то во время ночных прогулок, или чья-то нога наступила на случайную ветку. Или просто ветер. Но Анжела услышала это – и запомнила этот момент с дочерьми.

***

На следующее утро воздух в Литтл Италии был каким-то особенно вязким. Он словно впитывал в себя тревогу – запах свежевымытых улиц, капель кофе на белых скатертях, утренние разговоры через открытые окна.

Анжела стояла на крыльце, провожая взглядом Лоретту, которую уводила за руку соседская девушка – они шли на занятия, перекидываясь веселыми словами. Вивиан осталась дома с гувернанткой. День только начинался, но сердце у Анжелы с самого утра билось не в ритм.

Она уже собиралась зайти обратно, когда услышала шаги – неторопливые, будто нарочито громкие. Повернулась.

На тротуаре стояла синьора Бруна, еще одна их соседка, женщина лет пятидесяти, с лицом, которое вечно казалось обеспокоенным. Та, что приходила с пирогами после похорон Альдо. Та, что держала Вивиан и Лоретту на руках, когда те только-только родились. Та, что знала все о прошлом и чуть больше – о настоящем.

И сегодня у нее был не пирог в руках, а взгляд, от которого стынет кофе.

– Могу с тобой поговорить? – спросила она, и голос прозвучал не как просьба.

Они зашли внутрь, в кухню. Анжела налила кофе, не спрашивая. Обе долго молчали. Только капало из-за окна, и в щели проникал сквозняк.

– Ты знаешь, о чем пойдут слухи, если все это дойдет до ушей полиции? – начала Бруна, обернув ладони вокруг чашки. – Нет. Я неправильно сказала. Они уже там.

Анжела напряглась.– Что именно?

– Бар. Люди, с которыми ты связалась. Мужчина, которого ты пускаешь к своим детям.

Анжела поставила свою чашку. Глухо.

– Боже, и ты тоже?

Бруна посмотрела прямо, с вызовом.– Я не доносила. Но я сказала, что тебе нужна помощь. Я предупредила, что если начнется облава – пусть в первую очередь смотрят на Малберри-стрит. Уже все поняли, какое на самом деле у вас тут заведение… Никто не хочет растить детей рядом с таким местом.

Тишина. В ней звенели все предательства разом.

– Ты была нам близка, – тихо сказала Анжела. – Была с нами, когда Альдо... – она оборвала. – Мы делили хлеб. Ты держала моих детей на руках. Вы все предатели… Никому нельзя доверять…

– Именно поэтому я и пришла, Анжела! – голос Бруны сорвался. – Ты... ты не понимаешь, во что втянулась. Мафия? Убийцы? Ты что, решила жить как в романе?! Это не кино. Это не героизм. Это – грязь и кровь.

Анжела сжала губы.– А ты думаешь, у меня был выбор?

– Ты продалась, – прошипела Бруна. – И отдалась, чтобы выжить.

Щека Анжелы вспыхнула – не от пощечины, от боли.Но голос остался ровным:

– Я сделала выбор, чтобы мои девочки не спали голодными. Чтобы Лоретта не умерла от лихорадки. Чтобы Вивиан могла учиться. Я не святой человек. Но я – мать.

Бруна вскочила. Слезы в глазах. Но уже было поздно. Что-то между ними треснуло.

– Когда все рухнет, – тихо сказала она, стоя в дверях, – не удивляйся, если тебя спросят: где ты была, когда могла уйти?

Анжела не ответила. Только повернулась к окну. Где-то за ним, в тумане над городом, уже собирались волки.

***

Анжела все еще сидела на кухне, когда тихо скрипнула входная дверь. Она не испугалась – не сразу. Голос Данте она узнала бы даже в темноте, по дыханию, по тому, как он поднимается по ступеням, будто уже несет на себе весь вес своих решений.

– Ты слышала? – спросил он сразу, не приближаясь, не присаживаясь. Как будто не решался сблизиться, будто чувствовал остаточный жар чужого визита.

Анжела кивнула.– Соседи шепчутся. Бруна пришла. Не шепталась. И Луиза не отрицала…

Он помолчал, глядя на нее исподлобья, как будто проверял, осталась ли она с ним. Потом медленно сел рядом, потянулся к ее руке.

– Есть информация. Из достоверного источника. Готовится облава. Через несколько дней. Может, раньше. Слишком много разговоров. Кто-то толкает это вверх.

Анжела провела пальцами по его ладони, словно выравнивая в нем напряжение.

– Ты думаешь, она могла говорить с копами напрямую? Бруна? Или Луиза?

Данте пожал плечами.– Могла. Или просто кому-то сказала то, что не надо было говорить. Сейчас это все – цепочки. И слухов достаточно. Нас хотят прижать.

– Что мы будем делать? – голос Анжелы стал жестким, деловым.

– Увеличиваем наличку в обороте. Прячем часть бухла. Людей предупредим – пусть ходят чисто.Я уже нанял пару парней из Джерси, они появятся через день-два. Дополнительно. Они надежные. На входе. Если что – встанут между нами и проблемами.

– Если облава не случится? – спросила она.

Данте посмотрел в окно. За ним уже сгущался вечер – серый, как скомканный платок.– Значит, кто-то просто хотел нас напугать. Или отвлечь. А значит, ждем чего-то еще.

Анжела кивнула.– Ты все еще уверен, что это стоит того?

Он не сразу ответил.Потом медленно, сдержанно, не отводя глаз:

– Если ты рядом – стоит.

Она закрыла глаза на миг. Позволила себе прикоснуться к его щеке, позволила пальцам задержаться.

– Я останусь. Но ты должен быть готов ко всему. Даже к тому, что однажды я тоже выберу выжить. Без тебя. Ради них.

– Я знаю. – Его голос стал глубже. – Я бы не уважал тебя, если бы было иначе.

Между ними повисла не тишина – уважение. Глубокое, тяжелое. Как заключенный пакт.

***

Анжела как раз укладывала Вивиан. Девочка, уткнувшись в плюшевого медведя, лениво бормотала сказку, пересказанную ею по-своему. Лоретта уже спала, свернувшись калачиком, маленькая и теплая, с приоткрытым ртом и тенью ямочки на щеке – точь-в-точь как у Анжелы в детстве.

Анжела встала тихо, вышла в прихожую. Оставила дверь приоткрытой – слышать дыхание, малейшее движение. В ту же минуту послышался быстрый стук в дверь. Застыв на месте, она не сразу пошла открывать – только когда в голосе за дверью услышала узнаваемое:

– Анжела! Это Нино. Открывай. Быстро.

Она распахнула дверь, и в коридор хлынул зимний воздух – колкий, как весть. Нино, младший помощник Данте, выглядел взволнованным, щека расцарапана, воротник на бекрень.

– Не копы, Анжела. Не облава. Бар. Напали. Соперники. Данте велел сказать – держись дома. Не выходи. Он держит оборону, но… – Он сглотнул. – Их много. И они были готовы.

Мир будто качнулся. Она вжалась в косяк, но голос ее не дрогнул:

– Где он?– Внутри. С Лукой и Ромеро. Один из наших ранен. Бар пока держится. Но… Черт. Это настоящая зачистка.

Анжела резко обернулась к спальне. Вивиан тихо хмыкнула во сне.

– Я не могу уйти. – Она смотрела прямо на него. – Ты должен вернуться. Ты скажешь ему – если он погибнет там, я его убью.

Нино едва не улыбнулся, но лицо сразу стало серьезным. Он кивнул.

– Я передам.

Дверь захлопнулась. Анжела прислонилась к ней затылком. В доме стояла тишина. Но город жил своей войной. Где-то на берегу, в любимом ими баре, раздавались выстрелы, грохот стекла, и, возможно, – предсмертный крик.

Она знала, что не простит себе, если не увидит его снова. Но сейчас – здесь – была нужна.

Анжела вернулась к девочкам. Вивиан уже дышала ровнее, медведь соскользнул с ее руки. Анжела поправила одеяло, села рядом и прошептала:

– Пусть он выживет. Я сделаю все, что угодно. Только пусть он… вернется.

Снаружи где-то ударил далекий гудок парома. Но сердце ее билось в ритме выстрелов.

***

Бар действительно держался. Пока еще.

Данте был за стойкой, спиной к полкам с бутылками – они уже почти все были разбиты. Щепки, битое стекло и кровь вперемешку покрывали пол. Снаружи еще стреляли, но ближе к улице. Они не знали, что охрану должны были нанять с понедельника – сегодня пятница, и защита оказалась слишком тонкой.

Рядом с ним тяжело дышал Лука – молодой, лихой, с простреленной рукой. Он стянул пояс от фартука и заматывал рану зубами. Где-то позади Ромеро выругался, когда пытался запереть запасной выход.

– Сколько их осталось? – спросил Данте, вытирая кровь с лица рукавом.– Пять-шесть. Те, кто зашел – уже лежат. Но снаружи еще... – прорычал Ромеро. – Проклятые шакалы.

Выстрел ударил совсем рядом, над головой – разлетелось зеркало, обрушились бокалы. Данте пригнулся и одновременно выстрелил в сторону окна – ответно, не прицельно.

На миг наступила странная тишина. Он перевел дыхание. Внутри все звенело, но разум был кристально ясен. Все происходило в выверенном замедлении.

И в этот миг – резкий удар в бок, чуть ниже ребер. Острая, горячая боль, как нож, воткнутый в живое. Он пошатнулся, потерял равновесие, осел на одно колено.

– Черт, Данте! – крикнул Лука. – Тебя зацепило!

Он приложил руку к боку – пальцы тут же стали липкими. Но стоны не сорвались. Не время. Он поднялся, опираясь на край стойки.

– Выводим Луку через черный ход. Я прикрою.– Ты не идешь с нами? – Ромеро побелел.– Я догоню. Это наш дом. Пока он стоит – я не бегу.

– Ты не герой, Карезе, ты почти отец, черт тебя подери, – прошипел Лука. – Вспомни о ней. О девочках.

Данте посмотрел на него – медленно, с кровью на губах, но взгляд его оставался ясным.

– Поэтому я и останусь ровно до той секунды, пока смогу. А потом – бегу к ним.

Он выпрямился. Пошатываясь, прошел к дверному проему. В его кармане оставались две пули. Две – но достаточно. Ромеро и Лука исчезли в темноте, и вскоре в баре вновь послышались шаги – чужие.

Он выдохнул. А потом рванул к задней лестнице, оставив позади лишь дым, кровь – и запах абсента, разлитого по полу, как давно подаренная роза, уже распавшаяся на лепестки.

Он дошел почти на одной воле. Лестница будто растянулась в вечность – ступени плыли под ногами, а перила под ладонью были холодными, как лед. На улице уже не было слышно стрельбы, но он знал – это не значит, что все кончено.

Кровь стекала по его боку, теплая и липкая. Рубашка прилипла к телу, пальцы дрожали. Он остановился перед дверью – знакомой, родной, пахнущей мускатным мылом и чем-то еще, что можно было назвать просто: дом.

Он не постучал. Он даже не успел.

Дверь открылась – и он увидел ее. Свет изнутри подсвечивал только ее силуэт – тонкий, с распущенными волосами, босиком. Она стояла, будто почувствовала его с той стороны.

– Анжела…

Он едва выговорил это, прежде чем ноги подломились. Все поплыло, и он осел прямо на пороге, ухватившись за косяк. Голова склонилась вперед. Кровь – темная, густая – уже расползалась по полу.

Анжела вскрикнула и бросилась к нему на колени. Он услышал, как ее голос позвал его по имени, но уже с трудом понимал слова. Лишь тепло ее рук на своей щеке, шум дыхания, далекий, будто через вату.

– Он ранен! Боже, Данте, держись… держись! – Она кричала, срываясь, – РОМЕРО! ЛУКА! КТО-НИБУДЬ!

Он с трудом открыл глаза. Ее лицо – размытое, дрожащие губы, глаза, полные ужаса.

– Ты… ты в порядке? Девочки?..

– Мы в порядке. Все хорошо. Только держись, слышишь меня? Я не дам тебе умереть. Не дам!

Он попытался усмехнуться, но получился только сдавленный хрип.

Через мгновение в дверях возник Лука, за ним – еще двое. Люди Данте, его ребята. Они поняли все без слов. Один подхватил его, осторожно, как раненого брата, второй уже кричал осталньым:

– Вывозим. Срочно. Черный ход, с машиной к заднему переулку. Оружие – наготове.

Анжела, босая, с окровавленными руками, закрыла за ними дверь и на мгновение прислонилась к ней лбом. В квартире все еще пахло ужином. Девочки спали.

Она подошла к кроватке Лоретты, обняла ее, почти беззвучно всхлипнув. Потом разбудила обеих. Без паники. С лаской и твердостью.

– Девочки, мы с вами поедем немного погулять. Сейчас. Надо собраться. Быстренько, как мы умеем, хорошо?

Малышки вскинули на нее глаза, сонные, не до конца понимая, но повинуясь – потому что мама сказала, что все будет хорошо. А если мама так сказала – значит, это правда.

Они спустились по черной лестнице. У переулка уже стояла машина, приглушенно урчащая, с распахнутыми дверями. Данте лежал на заднем сиденье – глаза закрыты, лицо мертвенно-бледное.

Анжела не заплакала. Она не имела права. Пока нет.

Она села рядом. Девочки – прижавшись к ней, как два комочка тепла и доверия.

Машина тронулась, унося их сквозь ночь. Сквозь вой сирен где-то далеко. Сквозь запах пороха и абсента.

Сквозь город, который уже знал, что эта семья переступила черту.

Нью-Йоркская ночь осталась за ними – полыхающая, шумная, оглохшая от клаксонов, сполохов и грозных предчувствий. Машина неслась по улицам, словно сквозь раны города. Свет витрин мелькал у окон, отражаясь на лицах – Анжела смотрела в темноту, не моргая, держа младшую на коленях, а старшая прижималась к ее боку, молча. Никто не говорил ни слова.

На мгновение ей показалось, что они снова бегут – как когда-то, в 1918-м, в другую сторону. Тогда – к новому началу. Теперь – от конца.

Данте лежал, почти не двигаясь. Его дыхание было неглубоким, и каждый вдох будто отрывался от него усилием. В голове Анжелы крутились сухие фразы врачей, обрывки инструкций, как остановить кровотечение, как не дать человеку потерять сознание. Она держала его руку и повторяла про себя, как заклинание: «‎живой, живой, живой…»

Они выехали за пределы города ближе к полуночи. Улицы постепенно стали шире, дома – ниже. В витринах еще теплился свет, но за окнами все чаще тянулись черные силуэты ангаров, сараев, пустых полей. И только шум колес по шоссе напоминал, что это все еще Америка, а не чья-то старая, затянутая кошмаром память.

Через полтора часа город остался совсем позади. Теперь дорога вилась между рощами, заборами и чернеющими силуэтами фермерских владений. Запах дыма и железа растворился, и воздух стал другим – влажным, прохладным, терпким от ночной земли.

Машина свернула с шоссе и проехала по узкой проселочной дороге, мимо амбаров, навесов и тихих полей. Где-то вдалеке завыла собака. Где-то мелькнул свет в окне.

Ферма появилась как-то внезапно: большая, старая, с белеными стенами и высоким чердаком. Несколько построек, аккуратный двор, деревянный дом с крыльцом. На крыльце уже ждали. Мужчина в шляпе курил, опираясь на столб, и, увидев машину, отбросил окурок. Дверь открылась – женщина с заспанным лицом прижала к груди накинутый плед.

– Точно сюда, – тихо сказал один из сопровождающих. – Здесь будет безопасно. Пока.

Анжела все еще не знала, где они. Кто эти люди. Почему они открывают двери в такое время ночи. Но они не спрашивали, не удивлялись, не отводили глаз, когда Данте – бледный, почти без сознания – был перенесен в дом.

Она просто шла за ним – с двумя дочерьми в руках. Шла в эту ночь, не зная, где она закончится.

И все, что у нее оставалось, – это идти.