Текст книги "Город, который нас не помнит (СИ)"

Автор книги: Люсия Веденская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Глава 10. Те, кого не запомнили

Нью-Йорк, Дом Святой Марии. Февраль 2024 года

Дом престарелых официально назывался Домом Святой Марии для пожилых людей. Название с легким налетом католической заботы – тихое и благостное, словно благословляющее старость, а не осуждающее ее. Он располагался в Бронксе, неподалеку от старой церкви и парка, и выглядел аккуратным, хоть и немного уставшим от зимы: обледеневший пандус у входа, табличка с выцветшими буквами, вестибюль, пахнущий антисептиком.

Эмми на мгновение замерла у двери. Автоматические створки отъехали в стороны, и ее окутал специфический, трудно передаваемый запах – смесь медикаментов, старых ковров, бумаги и чего-то еще… времени. Как будто оно, время, здесь копилось по углам, затаившись в складках пледов и подлокотниках кресел, ожидая, когда его заметят.

За стойкой регистрации сидела молодая женщина в белом халате с бейджем «Нина Р». Она улыбнулась профессионально, но не холодно.

– Доброе утро. Чем могу помочь?

– Я записана на визит к Вивиан ДеСантис. Я… ее двоюродная внучка. Эмилия.

Нина кивнула, заглянула в экран монитора и тут же поднялась:

– Одну минуту. Я попрошу врача подойти – миссис ДеСантис сейчас в сознании, но бывают дни, когда ей тяжело долго разговаривать.

Эмми вежливо кивнула. Пока она ждала, взгляд ее скользил по комнате ожидания: мягкие кресла, телевизор без звука – на экране шел дневной повтор какого-то ситкома. На подоконнике – искусственные цветы и несколько выцветших рождественских открыток. В углу пожилая женщина в кресле-качалке медленно вязала что-то фиолетовое. Ее пальцы двигались неторопливо, почти ритуально.

– Мисс ДеСантис?

Эмми обернулась. Перед ней стоял высокий мужчина в сером медицинском халате. На его бейдже она прочитала: «Доктор Леон Джейкобс». Голос у него был мягкий, чуть хрипловатый.

– Она может вас принять. Но, пожалуйста, не утомляйте ее. Последние пару дней были лучше, но ей уже больше ста лет – это не шутка.

– Конечно. Я просто хотела немного поговорить. Без тяжелых тем.

Они пошли по длинному коридору. Стены были украшены старыми черно-белыми фотографиями Нью-Йорка середины прошлого века, в деревянных рамках. Мимо проносились приоткрытые двери: приглушенный свет, запах ментола, звуки радио, чьи-то негромкие голоса.

– Вы часто ее навещаете? – спросил доктор, стараясь не показаться назойливым.

– Нет, – честно призналась Эмми. – Мы не были особенно близки. Я внучка ее брата, Джо. Но у нас в семье… мы просто относимся друг к другу по-доброму. Мы итальянцы, – она слабо улыбнулась. – Даже если редко видимся, это ничего не меняет.

– Это видно, – кивнул доктор. – Она не всех пускает. Но вас… она ждала. Сказала: «Если приедет Эмми – впустите. У нее будут вопросы».

Они остановились у двери с табличкой: «В. ДеСантис, палата 214». Доктор мягко постучал, подождал, потом приоткрыл дверь.

– Удачи, – сказал он и исчез в коридоре.

Эмми сделала глубокий вдох и шагнула внутрь.

Комната была маленькой, но светлой: широкое окно выходило на внутренний двор с замерзшими клумбами и одной упрямой сосной. На подоконнике – керамическая статуэтка ангела, пара книг с толстыми закладками и фотография в серебряной рамке: трое детей на пляже, черно-белая, с застывшими улыбками и тенью большого зонта над ними.

Вивиан ДеСантис сидела в кресле у окна, укрытая шерстяным пледом. Лицо – тонкое, с почти прозрачной кожей и редкими серебристыми волосами, аккуратно собранными в пучок. Глаза – поразительно живые, чуть выцветшие, но цепкие, будто время там остановилось.

Она повернула голову и посмотрела на Эмми. Долго, внимательно. Потом кивнула.

– Ты похожа на Анжелу, – тихо сказала она. Голос у нее был хрипловатым, но ясным.

Эмми подошла ближе, села на стул напротив.

– Вы помните ее?

– Как можно забыть свою мать? – Вивиан чуть улыбнулась. – Но я ее помню не как взрослую женщину… а как запах кофе утром. Как руки, пахнущие хлебом. Как волосы, которые она иногда завязывала мне бантом, когда у нас было хорошее настроение. Мы тогда жили на Малберри-стрит. Бар был внизу.

Эмми сглотнула. Молчала.

– А ты – Джо? – Вивиан прищурилась. – Нет. Джо был мой младший брат. Значит… ты его внучка. Правильно?

– Да. Я Эмилия. Эмми. Мы виделись, когда я была маленькой. Но тогда я не знала… ничего.

– Никто не знал. – Вивиан откинулась на спинку кресла. – Точнее, знали, но молчали. Так было безопаснее. После маминой смерти папа настоял, чтобы мы взяли ее девичью фамилию. Он сказал: «Теперь вы ДеСантис. Иначе вас найдут». Он не бросал нас, Эмилия. Он сделал все, чтобы нас защитить.

– Вы говорите… про Данте?

Вивиан кивнула, прикрыв глаза.

– Для меня он был отцом. Я звала его так с детства. Он был строгим. Немногословным. Но он нас любил. Всех троих. Даже Лоретту, хотя… – она запнулась, – она ушла раньше.

– Я знаю, – тихо сказала Эмми. – Я читала.

Вивиан открыла глаза, словно заново присмотрелась к девушке.

– И ты ищешь. Зачем?

Эмми подумала. Потом сказала просто:

– Чтобы понять, кем мы были. Чтобы вернуть имена. И, может быть, – себя.

Старушка кивнула. Потом медленно потянулась к ящику прикроватной тумбочки. Движения были осторожными, но точными. Она достала небольшой сверток, перевязанный старой лентой, и брошь – простую, с темным камнем, немного потертую.

– Это… все, что у меня осталось. Один из маминых дневников. Другой – у Джо, ты, наверное, уже его видела. А еще один был у Лоретты. После войны я его больше не видела. Возможно, где-то в ящиках, у чужих людей… После ее смерти многие ее вещи забрали, – она покачала головой. – Но этот я берегла. И брошь. Она носила ее, когда приходили важные гости. И она оставила ее для будущего. Ты – ее будущее.

Эмми осторожно приняла вещи. Дневник был старый, с обложкой, потрескавшейся по краям, но аккуратно переплетенный. На первой странице – тонкий, четкий почерк: Анжела Р. Тот самый, который она могла узнать уже по любой записи.

– Спасибо. Я… не знаю, как сказать…

– Просто скажи, что запомнишь, – сказала Вивиан. – Маму. Данте. Нас. Не для книжки, не для газеты. А для себя.

Эмми наклонилась и осторожно коснулась ее руки. Она была сухой, прохладной, как старый пергамент.

– Я запомню. Обещаю.

Они сидели в тишине. В коридоре звякнула тележка, кто-то засмеялся, телевизор в соседней комнате что-то приглушенно вещал. Но здесь, в этой комнате, казалось, остановилось время.

***

Снег шел мелкий, будто просеянный сквозь сито, и садился на плечи Эмми, пока она шла к дому. На этот раз она не спешила, будто боялась, что с каждым шагом уходит от чего-то хрупкого и важного. Дневник Анжелы она несла в сумке, прижав к боку, как нечто живое. Внутри все было странно тихо. Даже мысли будто бы расступились, оставив ей эту прогулку наедине с тяжестью, которую не объяснить словами.

Квартира встретила ее тишиной и знакомым теплом. Она сняла пальто, разулась, потом прошла на кухню, налила себе воды, но так и не сделала ни глотка. Только стояла, глядя в окно, где на стекле медленно таяли снежинки.

Спустя несколько минут она поднялась в свой кабинет, сняла с плеча сумку, медленно открыла ее – и выложила на стол дневник и брошь. В свете лампы темный камень на украшении блеснул почти зловеще. Но сам предмет – был простым, даже скромным. Наверное, как и сама Анжела, подумала Эмми.

Она села. Протянула руку к дневнику. Ее пальцы коснулись обложки, шероховатой, с небольшим надрывом у корешка. Она провела по ней ладонью, как будто хотела разбудить память, но так и не решилась открыть.

Внутри что-то дрогнуло. Глубоко, тихо. Страх?

Нет, не страх. Почти… священный трепет.

Как будто она собиралась не просто прочитать чьи-то мысли, а войти в чужую жизнь, в самое сокровенное. И если она это сделает – уже не сможет отвернуться. Уже будет знать.

Она убрала руку. Села прямо. Потом снова наклонилась. Но не открыла.

Просто сидела и смотрела на дневник, будто на человека, которого не видела всю жизнь и только что нашла.

– Я еще не готова, – шепнула она.

За окном все так же падал снег. А в комнате, на рабочем столе, лежали история и тайна, к которым Эмми прикоснулась слишком близко.

Она долго сидела в тишине, пока не поняла: одна – она это не осилит.

Пальцы нащупали телефон, взгляд остановился на единственном имени, которое хотелось набрать. Она не колебалась. Просто нажала вызов.

– Эмми? – Лукас ответил быстро, как будто ждал.

– Привет, – сказала она. Слишком бодро. Слишком небрежно. – Как там твоя книжка про бандитов и сокровища?

– Углубился в восьмидесятые. Все еще не понимаю, как ты смогла увязать мафию с табачными монополиями.

Она усмехнулась – легко, но устало.

– Интуиция. Или фамилия. Не знаю. Слушай... – Она замолчала, потом выдохнула. – Я сегодня была у Вивиан. Старшей сестры моего деда.

– Она смогла с тобой поговорить?

– Смогла. И... передала мне дневник Анжелы. И одну брошь. Больше ничего не сохранилось.

На том конце повисло молчание. Лукас знал, что это значит.

– Ты уже читала? – спросил он.

– Нет. Не могу. Я просто... – Она замялась, и голос стал тише: – Я хочу открыть его, но не одна.

Пауза.

– Я могу быть у тебя через двадцать минут, – сказал он.

Она снова улыбнулась – на этот раз искренне, с теплом.

– У тебя хороший тайминг, мистер Блэквелл.

– У тебя – хороший инстинкт, мисс ДеСантис.

Связь оборвалась, но комната больше не казалась такой темной.

Эмми посмотрела на дневник. Он все еще был закрыт. И вдруг ей стало чуть легче – как будто она знала, что теперь сможет.

Ровно через двадцать минут в дверь постучали. Эмми уже ждала, сидя на диване, в который раз вертя дневник в руках, но не открывая. Когда Лукас вошел, она кивнула ему в знак приветствия, но не встала. Он замедлил шаг, остановился у двери в комнату, оглядел комнату, словно проверяя, в каком состоянии ее мысли.

– Это не только для нас, – сказала она, также, не вставая. Голос был тихим, почти неразборчивым. – Это для всех нас. Для всего, что мы когда-то были, или могли бы быть.

Лукас, не сказав ни слова, прошел к дивану и сел рядом. Взгляд его скользнул по комнате, потом вернулся к Эмми. Он заметил ее нервное движение с дневником в руках и знал, что она ждала именно этого момента – того, чтобы разделить его с ним.

– Ты не должна это делать, если не готова, – сказал он мягко, но с таким пониманием, что она почувствовала, как груз чуть спадает с ее плеч.

Эмми покачала головой.

– Я готова. Просто... не могу поверить, что это действительно происходит. Мы так близки, но так далеки от них, от всего, что было. Я в голове все время вижу ее. Анжелу. И этот дневник... он как мост между нами, но и как камень на сердце.

Лукас молча протянул руку и аккуратно взял у нее дневник, положив его между собой и Эмми. Он не торопился, не открывал его сразу. Тихо сказал:

– Мы не можем изменить их историю, Эмми. Но мы можем понять, что было за этой историей. То, что осталось в этих страницах... это не просто ответы. Это кусочки их души. И твоя тоже.

Эмми почувствовала, как ее плечи расслабляются. Голова немного прояснилась. Вопросы, что крутились в голове, стали чуть понятнее.

– Ты тоже часть этой истории, знаешь? – продолжил Лукас. – Ты ведь тоже искала, почему это важно. Почему ты не могла оставить это все в прошлом. Это не просто расследование. Это твоя связь с ними. Ты с ними.

Она посмотрела на него, на его лицо, которое было таким же усталым, но все-таки с тем светом, который говорил о чем-то важном. Лукас был рядом. Это было важно.

– Я боюсь, что ничего не найду, Лукас. Что все это – лишь пустые слова. Что это будет просто обрывки чьей-то жизни, и мы не сможем понять, что произошло на самом деле.

– А что если важно не то, что произошло, а то, как мы это воспринимаем? Как мы можем держать их память? Я думаю, что ты уже нашла кое-что, Эмми. Ты нашла силу... для этой истории.

Она молча кивнула. Его слова обвили ее, как тихий шепот, в который она начала верить. Это не был просто исследовательский процесс. Это был ее путь, ее попытка понять, что остается после смерти, что сохраняется в воспоминаниях.

Лукас положил руку на ее ладонь, не заставляя ее почувствовать давление. Просто так, как два человека, которые понимают друг друга.

– Ты будешь готова, когда поймешь, что готова, – сказал он, тихо, и ее дыхание стало ровнее.

Эмми закрыла глаза на мгновение. Она почувствовала, что теперь это было не так страшно. Этот путь был не только ее, он был и его.

Сделав глубокий вдох, она открыла дневник.

Пальцы Эмми дрожали, когда она раскрыла первую страницу. Бумага была плотная, пожелтевшая, но хорошо сохранилась. Почерк – четкий, уверенный, немного наклоненный – был незнакомым, но ощущался личным. Как будто Анжела, пером и чернилами, тянулась сквозь время, чтобы быть услышанной. На самой первой странице – год начала дневника, 1924. Первая запись это подтвержала:

«‎Прошел год, как я стала вдовой. Я больше не верю, что справедливость существует. Я больше не жду, что кто-то накажет виновных. Поэтому я начну писать. Если я исчезну – пусть кто-то другой однажды узнает имена. Истинные имена».

– Это не просто дневник, – прошептала Эмми. – Это… расследование. Нет – хроника.

Лукас наклонился ближе, внимательно вчитываясь вместе с ней в текст. Страница за страницей раскрывала аккуратно структурированную летопись. В начале каждой новой записи – имя, возраст, дата, иногда краткое описание.

«‎Риккардо Бьянки, 34 года. Найден мертвым на причале. Пуля в затылок. Работал на Вито Манчини, числился исчезнувшим две недели.Смерть не расследована. Запись в газете: “Происшествие, связанное с пьяной дракой”. Ложь. Его убили, потому что он знал про товар в ящиках с рыбой».

«‎Джина Моретти. 22 года. Сестра Луки Моретти. Убита, когда пыталась обратиться в полицию. Ее нашли на улице в Гарлеме. Признали случайной жертвой ограбления. Ее пальцы были сломаны. Ее сердце – тоже».

«‎Питер дель Торре. 41 год. Бывший полицейский. Начал говорить о коррупции. Через месяц пропал. Нашли обгоревшие останки в районе доков. Не установлено. Не признано. Кто-то молчит. Я нет».

Эмми перелистывала страницы все быстрее, вцепившись в дневник, как будто он давал ей кислород. В книге были десятки, сотни имен. Мужчины, женщины, подростки. Простые люди, те, кто пытался выжить, и те, кто был неугоден. Их истории были короткими, но разящими, как удары.

– Это как… книга памяти, – прошептала она. – Она вела ее втайне. Писала, чтобы… чтобы никто не забыл.

Лукас кивнул, его взгляд стал стеклянным. Он знал, что чувствует Эмми. Это был не просто документ – это был хрупкий, но отчаянный протест.

– Это все... слишком точно, – сказал он. – Она знала, кто кого убил. Откуда?

Эмми медленно покачала головой.

– Она жила рядом с этим. Видела. Слышала. А может, кто-то рассказывал ей. Может, Данте. Или другие женщины. Или она сама искала. После Альдо она не могла остановиться…

На одной из страниц, более аккуратно написанной, значились слова:

«‎Когда тебе больно – ты хочешь знать, почему. Когда ты знаешь – ты не можешь молчать. Если я когда-нибудь исчезну – найдите эту книгу. И знайте: я не замолчала. Я просто ушла раньше».

Эмми закрыла дневник, прижав его к груди. Долгое молчание повисло между ней и Лукасом.

– Она не просто писала о мертвых. Она делала их живыми снова, – прошептала она. – Это… невероятно.

– Это опасно, – сказал Лукас, глядя на нее. – Но и невероятно важно.

Она посмотрела на него. В его глазах читалось то же, что и в ее: благоговейный страх, уважение и что-то еще. Тихое понимание, что теперь они несут эту память дальше.

Они пролистали еще десятки страниц. Все то же – имена, даты, причины смерти, адреса. В середине дневника, на 1926 году, почерк Анжелы был все еще уверенным. Она писала страстно, с болью, будто каждую смерть ощущала своей.

«‎Карло Спинелли, 30 лет. Убит на пороге собственного дома. Полиция утверждает – грабеж. Жена не верит. Я – тоже нет».«‎Эрнесто Романо. Исчез. Последний раз видели на складе на Саут-стрит. Никто не искал. Его мать жила на Пелл-стрит. Плакала, когда я пришла».«‎Анна Бьянки. Умерла при родах. Муж – в бегах после стрельбы в баре Мурра. Совпадение? Нет».

Но начиная с 1927 года, дневник начал меняться. Тон становился сухим и бесстрастным. Отдельные строчки теряли эмоции. Будто Анжела уставала – или пыталась отдалиться от боли.

Почерк остался тем же, но строчки будто потеряли голос. Как будто сама Анжела с каждым годом тускнела, уставала, теряла себя в бесконечной череде смертей. В ее словах больше не было ярости – только молчаливое фиксирование. Будто она уже не пыталась что-то донести, а просто вела счет.

Эмми пролистнула еще – теперь заметки стали еще короче, как записи бухгалтера:

«‎Даниэле Ферреро. 25 лет. Пуля в грудь. Свидетелей нет».«‎Мария Луккези. Утонувшая. Восточный берег. Утром. Никто не искал».«‎Джованни Пицци. Пропал. 10 декабря. Мать говорила – что-то знал. Больше никто не говорил».

К 1928 году заметки стали совсем короткими. Почти без деталей. Все чаще – одно имя и дата. Без адресов. Без комментариев.

«‎Луиджи Боско. 14 марта».«‎Антония Летта. 2 апреля».«‎Николо Джанетти. 19 июня».«‎Франческа Риццо. 3 сентября».

Эмми остановилась.

– Это уже совсем похоже на тот дневник, который дал мне дед, – сказала Эмми тихо. – Только сухая информация. Без боли. Без объяснений. Будто...

– Будто она устала, – закончил за нее Лукас. – Или поняла, что никто не слушает.

Эмми не ответила. Она медленно провела рукой по краю страницы, словно по чему-то хрупкому. Последние записи – совсем краткие, почти шифр.

И в какой-то момент – резкий сдвиг. Последняя полная запись:

«‎Витторио Манфреди. 21 октября. Зарезан в переулке. Никто не вызвал врача. Полиция прибыла через два часа. Закрыли дело как пьяную драку».

После нее – несколько коротких пометок карандашом, небрежным почерком, скомканным. Словно Анжела уже не могла писать так, как прежде. Или не видела смысла.

«‎...слишком много…»«‎никто не хочет знать…»«‎память – это все, что у нас есть».

И наконец – пустая страница. И еще одна. В самом конце – аккуратно вложенный обрывок бумаги с надписью, почти стирающейся от времени:

«‎Если ты это читаешь – значит, кто-то все-таки слушает».

Эмми долго смотрела на эти слова. Потом медленно прикрыла дневник.

– Она будто все предвидела. Что когда-нибудь кто-то откроет это.– Или надеялась на это, – сказал Лукас тихо. – До самого конца.

– Думаешь, она до конца вела это сама?

Лукас пожал плечами:

– Возможно, кто-то помогал. Или просто копировал ее стиль. Но все равно – это ее голос. Даже в тишине.

Эмми посмотрела на дневник. Страшный и священный. Бесценный.

– Я теперь точно знаю, что ее голос должен быть услышан. Она этого заслуживает. Все они – заслуживают.

Эмми молчала. Сидела за столом, положив ладонь поверх закрытого дневника, будто пыталась удержать в себе все то, что вытекало наружу, стоило лишь чуть ослабить хватку: страх, растерянность, горечь.

Лукас стоял у окна, рассеянно глядя на улицу. Его силуэт отражался в стекле – такой же неясный, как и будущее, в которое они теперь шагали с этим грузом памяти.

– Знаешь, – наконец произнесла Эмми, – я думала, что когда найду что-то настоящее, важное… я буду знать, что делать. Что дальше.– А теперь не знаешь? – мягко спросил Лукас, не оборачиваясь.

– Нет, – она покачала головой. – Я даже не уверена, что имею право что-то с этим делать.– Потому что это слишком большое?– Потому что это слишком живое. Эти люди… – Эмми кивнула на дневник. – Для кого-то они просто имена на старой бумаге. А для кого-то – дед, прабабушка, потерянный брат. Жизнь. Боль. И если я сейчас начну ковыряться в этом, рассказывать, писать статьи, собирать доказательства... я разрушу чьи-то мифы. Чью-то память.

Лукас подошел ближе, присел рядом. На столе мерцала лампа, отбрасывая мягкий свет на его лицо.

– А если наоборот? – тихо сказал он. – Если ты не разрушишь, а восстановишь? Может, кому-то это даст ответ. Может, кто-то, как ты, наконец поймет, кто он и откуда.– А если нет? – Эмми смотрела прямо на него. – А если я просто подниму пыль? Открою раны, которые никто не просил открывать?

Повисла тишина. Только часы на стене тихо отсчитывали секунды.

– Сколько нас таких? – сказала она почти шепотом. – Таких, как я. Кто не знал, что у бабушки был другой отец. Что дед вырос под чужим именем. Что фамилии в нашей семье были не просто буквами на почтовом ящике, а щитом. Щитом от врагов. От прошлого. От правды.– Я думаю, много, – ответил Лукас. – Особенно у тех, чьи корни – из таких мест, как Литтл Италия.– И что мы с этим делаем? – Эмми подняла глаза. – Что ты бы сделал?

Он вздохнул, наклонился ближе.

– Я бы не принимал решение сразу. Просто… подышал с этим. Побыл рядом. Дал памяти зазвучать, как она хочет. И посмотрел, кто откликнется.

Эмми чуть улыбнулась. Усталой, почти невидимой улыбкой.

– Это очень по-писательски, мистер Блэквелл.– А ты теперь архивариус, мисс ДеСантис. Хранительница памяти.

Она посмотрела на дневник. И уже чуть тише, почти про себя, сказала:

– Значит, начнем с этого. С голоса. С того, что хотела рассказать Анжела.– А потом?– А потом – посмотрим, кто услышит.