Текст книги "Город, который нас не помнит (СИ)"

Автор книги: Люсия Веденская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

Глава 18. Точки над «‎i»

Нью-Йорк. Август 2024 года

Эмми сидела за кухонным столом в своей квартире, освещенной только утренним светом и слабым экранным свечением. Чашка с остывшим кофе стояла рядом, забытой. На экране – пустой документ с заголовком «Анжела Карезе: женщина, которую забыть не позволено».

Курсор мерно мигал в верхнем левом углу страницы. Эмми смотрела на него, как на пульс сердца.

Она уже написала десятки текстов, но сейчас слова казались слишком тяжелыми. И слишком важными. Хотелось выстроить каждую фразу так, будто от нее зависело все: прошлое, настоящее, память.

«Анжела Карезе родилась в тени чужой войны и умерла на пороге своей собственной. Между этими точками была жизнь – полная любви, страха, мужества и молчания. Сегодня мы наконец готовы услышать ее».

Эмми остановилась. Перечитала. Стерла.

Слишком высокопарно.

Она снова задумалась, подперев щеку рукой. На стене висела старая фотография: Анжела с Джо на руках. Эмми повесила ее недавно. Сначала – как часть «доски расследования». А потом оставила. Потому что эта женщина с мягкими глазами уже давно перестала быть для нее просто темой статьи.

Она стала прабабушкой. Призраком. Женщиной, которая жила, дышала, страдала, защищала.

«Она любила. Это главное. Все, что она делала – было во имя любви. Даже когда ее убивали, она оставалась собой».

Эмми отпила холодного кофе. Улыбнулась краешком губ.

– Ну что, прабабушка, – тихо сказала она, – давай расскажем твою историю.

И начала писать.

***

– Я не знаю, – сказала Эмми, вручив ему ноутбук. – Возможно, это ужасно. Или наоборот, слишком аккуратно. Или слишком лично. Я уже не понимаю.

Лукас принял ноутбук, сел на диван, закинув ногу на ногу, и сделал один из тех своих вечно насмешливых жестов – поднял бровь, будто она только что вручила ему черновик романа из шести томов.

– Все еще хочешь, чтобы я был беспощадно честен?

– Хочу, – сказала Эмми, скрестив руки на груди, – но только если понравится.

– Ага, значит, объективность в обмен на похвалу. Очень по-журналистски.

Он начал читать. Минуты тянулись долго, будто кто-то нарочно растягивал их, как резину. Эмми ходила по комнате, потом села, потом встала, потом снова села. Лукасу, разумеется, все это только придавало спокойствия. Он читал внимательно, неторопливо, иногда хмурил лоб, иногда что-то беззвучно шептал себе под нос, будто примерял ее слова к миру.

Наконец он закрыл ноутбук.

– Ну?

– Это хорошо. И не просто хорошо. Это… правильно. Ты не сделала из нее святую. Но и не выдала за жертву. Ты дала ей голос. Это то, чего ей не хватало все это время, да?

Эмми чуть улыбнулась, опустив глаза.

– А про Данте? Ты думаешь, я правильно его показала?

Лукас помолчал. Его лицо на мгновение посерьезнело.

– Да. Хотя если честно… – он кивнул, откинувшись на спинку дивана, – в какой-то момент я даже почувствовал, что ты писала о нем с нежностью. Как будто… ну ты знаешь. Как будто он не только ее герой, но и твой.

Она прищурилась.

– Ты сейчас ревнуешь?

– Естественно. Я только что проиграл конкуренцию мужчине, который умер почти сто лет назад. Причем проиграл с треском.

Она рассмеялась, подошла к нему, обняла за плечи.

– Ты, между прочим, единственный, кто помог мне докопаться до правды. Кто поехал со мной в Сицилию, рыскал по архивам, терпел мою паранойю, ждал, пока я разберусь в себе. Данте бы сдался уже на этапе библиотеки.

– Спасибо. Сравнение с мафиози – это, конечно, то, к чему я стремился всю жизнь.

Они оба рассмеялись.

А потом он сказал, тише:

– Ты справилась. Правда. Эта статья – это не просто журналистская работа. Это… восстановление справедливости. И ты сделала это.

Эмми кивнула.

И впервые за все время почувствовала, что действительно может поставить последнюю точку.

– Кстати, – небрежно начал Лукас, потянувшись за кружкой кофе, – я кое-что не рассказал. Не сразу. Потому что… ну, ты бы, наверное, взбесилась.

Эмми приподняла бровь.

– Уже интригует. Давай, колись.

– Я отправил им все.

– Кому – им?

– Тем, кто все это время пытался понять, что именно ты нашла. Кто охотился за дневниками, за «‎сокровищем», за историей Данте и Анжелы. Я выслал сканы, ссылки на сайт, записи – все, что мы с тобой уже опубликовали.

– Ты что? – Эмми выпрямилась, но в голосе, вопреки ожиданию, не было паники – только удивление.

– Я ждал, пока ты закончишь статью, – спокойно продолжил Лукас. – Чтобы не сорвать работу. Но теперь… теперь все открыто. Это больше не секрет. Не улика. Не шантаж. Просто история. Красивая, страшная, правдивая. Я хотел, чтобы они это поняли. Чтобы отпустили.

Эмми молча смотрела на него, будто впервые увидела по-настоящему. А потом медленно кивнула.

– Ты прав. Это было правильно. Мы ведь сами все выложили в сеть. Это уже не спрятанное прошлое, это часть общей памяти. Нет смысла охотиться на то, что больше не принадлежит только нам.

– Именно, – он улыбнулся и потянулся. – И кажется, они поняли. Никаких намеков, слежек, звонков. Ничего. Полный штиль.

– И ты думаешь, теперь все… кончено?

– Думаю, мы наконец можем выдохнуть.

Эмми прикрыла глаза на секунду. Только сейчас она поняла, как много месяцев жила с этим напряжением под кожей. И как вдруг – все стало тише.

– А ты… – она открыла глаза, посмотрела на него, – ты не жалеешь, что не нашел сокровище?

Лукас усмехнулся, отставил кружку и наклонился ближе.

– Эмми, ты правда еще думаешь, что сокровище было золотом? Или списком? Или сундуком с мафиозными драгоценностями?

Он провел пальцем по ее щеке, легко, почти невесомо.

– Я нашел нечто большее. Я нашел тебя.

Она рассмеялась – тихо, счастливо, немного со слезами на глазах.

– Прекрасная фраза. Запиши ее в предисловие.

– Уже записал, – подмигнул он. – Издатель подписал аванс, кстати. Кругленький. Видимо, трогательные мафиозные трагедии – новый тренд.

– Только не забудь, кому принадлежит половина вдохновения, – Эмми ткнула его в бок.

– Боюсь, тебе принадлежит больше. Без тебя не было бы ни дневников, ни Сицилии, ни этой истории. И уж точно – никакой книги.

Они замолчали, просто сидели рядом в тишине, и казалось, что город снаружи тоже притих – в ожидании новой страницы этой истории.

***

Квартира пахла старой древесиной, свежими яблоками и чем-то еще – теплым, домом. Джо, несмотря на свой почтенный возраст, сидел прямо, с достоинством, в любимом кресле у окна. Его глаза поблекли, но все еще смотрели внимательно и с умом. Когда Эмми вошла, он поднял голову и улыбнулся – устало, но искренне.

– Ну что, журналистка, принесла мне сенсацию?

Эмми сдержанно улыбнулась и протянула распечатанный текст.– Вот. Это еще не финальный вариант. Но… уже почти все.

Он не стал надевать очки – просто протянул руку:– Читай сама. Твой голос мне приятнее.

Она села рядом, открыла текст, задержала дыхание на секунду – и начала читать. Про Анжелу, про Альдо, про Данте. Про страх и любовь, про кровь и прощение. Голос ее дрожал только один раз – в момент, когда она читала некролог, написанный Данте.

Когда она закончила, Джо долго молчал. Потом оперся на подлокотник и посмотрел на нее с тем выражением, которое бывает только у очень старых людей – когда они не просто вспоминают, а будто достают воспоминание изнутри, из самого сердца.

– Я плохо помню маму, – сказал он наконец. – Мне было три, когда она… ну, ты знаешь. Но Данте… Данте я помню. Его руки, запах кожи, как он подкидывал меня вверх, а потом смеялся. И потом, когда он говорил со мной на равных. Он не был плохим человеком, Эмми. Он просто жил в плохое время.

Эмми молча кивнула. Это она уже поняла.

– Он взял с нас слово, – продолжал Джо, – много говорил со мной и с сестрами. Что мы не будем говорить о нем. Ни с кем. Ни при каких обстоятельствах. Тогда это было важно. Люди все еще исчезали. Даже спустя годы. Даже после войны. Какое-то время мы не знали, жив ли он вообще… Мы привыкли молчать, не поднимать эту тему. Не вспоминать их.

Он устало выдохнул и вдруг улыбнулся – по-настоящему.

– Но я рад, что ты все раскопала. Что ты узнала. Что она – твоя прабабушка – не исчезла без следа. Что теперь ее знают. И его тоже. Все-таки семья, правда?

– Правда, – прошептала Эмми. Она наклонилась, взяла его за руку. – Спасибо, что хранил это. И спасибо, что позволил мне рассказать.

Он сжал ее ладонь.– Ты не просто рассказала. Ты – вернула им голос.

Позже, в тот же день. Кладбище в Квинсе

На кладбище было тихо. Август выдался жарким, но в тени деревьев стоял легкий ветерок, шурша листвой, как старыми письмами. Эмми шла по узкой дорожке между рядами мраморных плит и скромных памятников, держа в руках два букета простых полевых цветов.

Нужные имена она нашла не сразу, но когда подошла – сразу поняла, что пришла туда, куда нужно.

«‎Анжела Россо-Карезе1897 – 1929Любимая жена и мать.Свет, который остался с нами».

Рядом – другой камень. Строже, лаконичнее:

«‎Данте Карезе1890 – 1938Мужу. Отцу. Тому, кто остался».

Эмми опустилась на колени. Она не плакала – просто молчала. Смотрела на камень, потом – на небо, в котором медленно плыли облака.

– Я нашла все, что смогла, – тихо сказала она. – Не знаю, слышите ли вы меня… Но теперь все знают, кто вы. Что вы сделали. Как вы любили друг друга. Как держались.

Она поставила цветы, провела пальцами по выгравированным буквам, будто касаясь чьей-то руки.

– Спасибо вам. За это все. За то, что остались. За то, что были. За то, что живете теперь – в словах, в памяти, во мне.

Вдалеке зашуршал ветер, как будто в знак ответа. Эмми встала, огляделась еще раз, чтобы запомнить этот пейзаж. И пошла назад, к выходу, к жизни. Спокойно. С чувством, что все важное уже сказано.

Нью-Йорк, квартира Лукаса. Сентябрь 2024 года

На кухне пахло кофе и запеченными яблоками. Сквозь открытое окно доносились звуки Нью-Йорка – гудки машин, чей-то смех, тишина между строк. За обеденным столом были разложены бумаги, ноутбуки, старые карты и обрывки набросков: Лукас писал одну из первых глав книги, Эмми помогала редактировать и вносила фактические уточнения. Работа шла медленно, но с удовольствием.

– Думаешь, мы не слишком романтизируем ее? – Лукас сдвинул очки на лоб и посмотрел на Эмми. – Анжелу. Может, она вообще не думала о себе как о героине.

– Она и не думала, – спокойно ответила Эмми. – Но это не значит, что ею не была.

Он улыбнулся. Устало, немного нервно. Потом начал перебирать какие-то файлы, зачем-то распечатывать старую схему, потом снова сел – и встал, – и снова сел.

– Лукас? – Она приподняла бровь.

– Все нормально. Просто... – Он замолчал. Потом вдруг обернулся и сказал:

– Выходи за меня.

Эмми моргнула. Потом снова. Потом отложила ручку и внимательно на него посмотрела.

– Ты серьезно?

– Ужасно, до последней буквы. И нет, это не из-за текста, и не из-за истории. Просто я понял, что если даже Данте и Анжела – со всеми их врагами, потерями и страхами – умудрились поставить любовь выше всего... то мы-то с тобой чего боимся?

Он пожал плечами, как бы сам отвечая:

– Нечего бояться. Совсем нечего.

Эмми вздохнула, протянула руку и взяла его ладонь.

– Ты не умеешь делать предложения.

– Зато умею любить. Уже кое-что, правда?

Она улыбнулась. Легко, спокойно. Как будто этот момент был не неожиданностью, а просто еще одной точкой на карте. Простой, но важной.

– Ладно, – сказала она. – Давай попробуем.

– А ты не умеешь принимать предложения, – усмехнулся Лукас и снова сел. На этот раз – ближе к ней. – Думаешь, книга получится?

– У нас получится, – поправила она.

За окном вечер перетекал в ночь. На экране ноутбука мигало авто-сохранение – как маленькое подтверждение: все важное не исчезнет. Ни слова. Ни чувства. Ни история.

Эпилог

Нью-Йорк. Ноябрь 1938 года

Он появился в самый обычный вечер – когда Джо сидел на кухне и старательно выводил строчки в тетради, а Вивиан пыталась уговорить Лоретту помочь ей с ужином. Дверь открылась, как всегда, без стука. И все сразу замерло.

– Данте? – прошептала Лоретта.

Он чуть улыбнулся. Был все таким же – только постаревшим, с серебром на висках и усталостью в глазах. Но все тем же. Настоящим.

Вивиан бросилась к нему первой, обняла, не стесняясь слез. Лоретта подошла медленнее, но тоже прижалась. А Джо стоял у стены, растерянный и не верящий, будто снова стал тем мальчиком, что однажды потерял сразу обоих родителей – одного навсегда, другого почти.

Данте наклонился, сел на корточки перед ним.

– Привет, Джо.

– Привет, – выдавил он. – Ты правда пришел?

– Пришел. Хотел увидеть вас всех.

Вечер прошел почти спокойно. Они вспоминали, смеялись, пили чай. Данте принес шоколад – «итальянский, настоящий, почти контрабандный», как он пошутил. И, словно никто не замечал, что это – прощание.

Позже, когда сестры уже ушли спать, Данте сел рядом с Джо на подоконник в комнате.

– Ты вырос, – сказал он. – И стал умным.

– А ты все такой же, – ответил Джо. – Только печальный.

– Я устал. Но рад, что увидел вас. Я скучаю по вашей маме… каждый день.

Джо кивнул. Он почти не помнил Анжелу, но в Данте словно оставалось что-то от нее. Что-то вечное.

– Это ведь правда, что говорят? Кто ты. Кто мы.

– Правда, – мягко ответил Данте. – Но я хотел, чтобы ты знал только хорошее. Остальное – только когда ты будешь готов. Но я хочу, чтобы ты запомнил, мы никогда не делали зла намеренно. Твоя мама всегда оставалась собой. Она боролась за правду, чтобы о ней теперь не болтали.

Он посмотрел в глаза Джо, серьезно, глубоко.

– Ты никому не рассказываешь?

– Нет. Как ты просил. Я дал тебе слово.

Данте кивнул.

– Спасибо. Пусть это останется в тебе – как часть сердца, а не как бремя.

Он встал, обнял сына крепко, по-настоящему. И больше Джо его не видел.

Но именно этот вечер остался с ним – ясным, как день. И образ Данте: высокий, теплый, с запахом сигар и холодного ноября. Сильный. Свой. Настоящий отец.