Текст книги "Город, который нас не помнит (СИ)"
Автор книги: Люсия Веденская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)
Люсия Веденская
Город, который нас не помнит
Пролог
Нью-Йорк, Фронт-стрит. Август 1929 года. Поздний вечер
Окно было чуть приоткрыто, и прохладный августовский ветер колыхал тонкие белые занавески. Едва закончился дождь, а за окном слышался гул суматошного города. Город почти звенел, будто где-то внизу, в переулке, кто-то уронил стеклянную бутылку и не стал поднимать осколки. Шум машин, крики газетчиков, и где-то вдали – отдаленный гудок речного парома.
В комнате царил полумрак. Лампа с зеленым абажуром отбрасывала теплый, почти ласковый свет на письменный стол. На стенах плясали узоры теней от резной люстры. Каждый предмет наполнял пространство знакомыми, родными запахами: пыльных книг, табака и чего-то сладкого – словно кто-то недавно ел печенье с абрикосовым джемом и запивал его ягодным чаем.
За столом сидела женщина. Ее звали Анжела Россо. На ней было темное платье с открытыми плечами, в волосах – тонкая серебристая заколка в виде крыла. Она была бледна, губы напряжены, спина выпрямлена, но руки двигались быстро – она писала письмо. Каждое движение было решительным. Ни черновиков, ни затянувшихся пауз. Только шелест пера по бумаге.
На каждом из листов появлялось новое имя. В углу стола лежала фотография: она сама, две девочки постарше и совсем маленький мальчик у нее на руках, и мужчина с пронзительным взглядом – будто специально позирующий, но не желающий быть узнанным.
Анжела подняла взгляд на дверь – на секунду ей показалось, что кто-то прошел в коридоре. Сердце забилось чаще, но она не встала. Просто взяла следующий лист и продолжила писать.
Внутри комнаты сохранялась полутень, все движения замерли – только тусклый свет от газовой лампы бесконечно дрожал на стене, словно дыхание призрака. Анжела сидела за маленьким письменным столом, ладони покрыты тонкой пленкой испарины. Чернила на листе дрожали под пером, как и ее сердце.
Она писала, но не была уверена в написанном. Слова казались бесполезными, как дождь на кладбище – слишком поздно и слишком много. Но она все равно писала:
«Если ты читаешь это, значит, я не успела сказать тебе все сама. Прости. Я выбрала путь, от которого нельзя было свернуть. Не для себя – для вас. Для детей. Для любви. Он не тот, кем кажется – ты поймешь это, когда откроешь остальное. Никому не верь. Даже времени. Особенно времени.
Я не боялась умереть. Я боялась, что меня забудут. Боялась, что он останется один – как тогда, в дождь. Скажи ему, если сможешь, что я бы снова выбрала его.
Скажи брату…»
Чернила потекли. Она резко убрала руку – маленькая клякса легла на имя, которое она еще не успела написать. Имя ребенка. Их ребенка… Она вздохнула – быстро, нервно – и аккуратно свернула письмо.
Коробка стояла рядом, уже готовая принять все ее мысли – старинная, деревянная, с потертыми латунными уголками. Внутри – несколько аккуратно перевязанных пучков писем, обернутых в кусок темного шелка. Записные книжки – три, в кожаных обложках. И старая брошка в форме льва – фамильная реликвия, унаследованная когда-то от дяди из Сицилии.
Анжела положила письмо сверху, поверх всего, словно прощальную ноту. Закрыла крышку. Защелкнула замочек. И, обхватив коробку обеими руками, прижала ее к груди.
Из-за окна донесся еще один глухой гудок парома. Где-то вдалеке – выстрел. Один. Потом второй. Или это была выхлопная труба автомобиля…
Ее пальцы на мгновение сжались сильнее. Она поднялась с кресла и подошла к окну. За тонким узорчатым стеклом клубился ночной туман – тот самый, что стелется над Ист-Ривер, словно замыкает город в тисках молчания. Где-то внизу, у причала, качался паром. Свет его фонаря дрожал на воде, как пламя свечи, которую вот-вот задует ветер.
Паром отходил в десять. Он должен был быть там.
Данте.
С билетом. С новым именем. С планом, выверенным до последней запятой. Они проговаривали все неделями. Он должен был исчезнуть – раствориться, как делают только те, кому слишком много известно и кому слишком многое простили за молчание. А может когда-нибудь, будучи в безопасности – встретить детей. Их сына и ее дочерей.
Но он остался.
Из-за нее.
Анжела крепче прижала коробку к груди. Она знала, что он не ушел – потому что слышала его шаги в коридоре, даже когда он молчал. Потому что, когда она вошла в эту комнату, его любимое черное пальто все еще висело на спинке стула, пахнущее кожей, табаком и ее духами. Потому что чемодан так и валялся под кроватью, распахнутый и несобранный. Потому что он не мог оставить ее одну. Не после всего.
«Глупый, – подумала она с горечью. – Глупый, красивый, верный мужчина».
Словно в ответ – снова выстрел. Теперь уже точно выстрел. Где-то ближе.
Она оглянулась – комната словно замерла, как сердце перед падением. Только часы на стене продолжали тикать. Чужие, беспощадные.
Она подошла к стене, сняла с нее старую картину – пейзаж с виноградниками, пожелтевший от времени. За ней – ниша. Почти незаметная, но она знала, где искать. Пальцы дрожали, когда она вставила коробку внутрь. Закрыла нишу. Вернула картину на место.
– Если они выживут, то найдут, – прошептала она. – Кто-то точно найдет.
Четвертого выстрела не последовало. Но вдруг в дверях раздался знакомый стук – два коротких, один долгий.
Данте.
Она отворила дверь – и он стоял там. Данте Карезе. В промокшем пиджаке, с каплями дождя на волосах и шрамом на скуле, который она так хорошо знала. Он не сказал ни слова. Только смотрел – будто пытался запомнить ее на всю жизнь. Будто не знал, увидит ли снова.
Анжела сделала шаг к нему, и в следующую секунду он уже обнимал ее – так сильно, будто хотел спрятать от всего мира. Его пальцы впивались в ее спину, дыхание сбивалось. Он пах пылью улиц, дорогими итальянскими сигарами и дождем, и она знала – этот запах будет жить в ее памяти, даже если сама она исчезнет.
– Ты должен был уехать, – прошептала она в складки его одежды. – Данте… ты должен был быть уже на пароме.
– Я не мог. – Голос хриплый, надломленный. – Не мог оставить тебя. Не в эту ночь. Не в этом городе. Только не тебя.
Он отступил на полшага, взглянул в ее лицо, ладонями обрамляя ее щеки.
– Скажи только одно – ты бы поехала со мной?
Она молчала. Потому что знала – нет. Потому что ее прошлое здесь, под этими сводами, где звучал ее смех и плач ее дочерей. Потому что этот город забрал у нее все, но в нем остались корни, и он все равно был домом. Она не могла уйти просто так. Она не могла оставить их без надежного тыла.
Он понял. Без слов. И все же кивнул, принимая ее выбор как собственную смерть.
– Тогда дай мне ночь, – прошептал он. – Одну ночь. Чтобы запомнить тебя живую. Теплую. Мою.
Она потянулась к нему, и их губы встретились – медленно, почти робко, как в первый раз. Но с каждым мгновением поцелуй становился глубже, отчаяннее. Их тела помнили друг друга. Он прижал ее к стене, не разрывая поцелуя, пальцы скользнули под ее платье, и она прижалась к нему сильнее, будто желая раствориться в нем.
«Если это последняя ночь – пусть будет вечностью».
Комната наполнилась дыханием, шелестом одежды, тихим стоном. За окнами гудел город, но здесь, в этой комнате, было только двое – она и он, как две искры в пороховой тьме.
Ночь обнимала их, как будто знала, что другой уже никогда не будет.Ткань ее платья скользнула по полу, как шепот. Данте медленно провел ладонью по ее плечу – так, будто хотел запомнить каждую родинку, каждую линию, как картограф, рисующий последнюю карту своей жизни.Он не спешил. Они оба не спешили.Будто старались растянуть время, которое ускользало, как вода между пальцами.
Они лежали рядом на широкой кровати, тесно прижавшись друг к другу, и Анжела слышала, как стучит его сердце. Он гладил ее волосы, целовал веки, виски, запястья. Там, где бился ее пульс, он задерживал дыхание – будто слушал жизнь, которая уходит.
– Помнишь наш первый поцелуй? – прошептала она, и он кивнул, не открывая глаз.– На кухне, там так пахло базиликом и вином. Ты уронила чашку, – сказал он.– Специально уронила.Он тихо рассмеялся, и этот смех защемил ей сердце.
За окном продолжал гудеть город, но здесь царила тишина. Лампа с зеленым абажуром давно погасла – теперь их освещал лишь бледный свет луны, пробивающийся сквозь полупрозрачные занавески. Анжела лежала на боку, положив ладонь на его грудь, и смотрела, как по его лицу скользят серебряные тени.
– Если бы мы встретились иначе… – начала она.– Мы бы все равно полюбили друг друга, – перебил он. – Хоть в другой жизни. Хоть в аду.– А может, мы и встретились. Просто забыли.– Тогда обещай…– Что?– Если все это закончится… если кто-то из нас… ты найдешь меня. Даже если не узнаешь с первого взгляда. Найдешь.Она не ответила. Только прижалась ближе. Как будто уже прощалась.
В ту ночь они не говорили больше. Слова были излишни. Все, что было между ними, растворилось в прикосновениях, взглядах, тишине. В ее пальцах, скользящих по его спине. В его дыхании, замирающем у нее на коже.Это была не страсть. Это был словно последний путь к вечности. Когда два человека, измученные, сломленные, но еще живые, сливаются в одно целое, чтобы у смерти не осталось ни капли силы.
Под утро она проснулась – и он все еще был рядом. Спал, обнимая ее, как ребенка. С усталым лицом и отпечатками ее губ на ключице.Она не будила его. Только смотрела. И молилась, чтобы рассвет не пришел.
Утро еще не пришло, но тьма уже начала отступать. Серые полосы раннего света пробирались сквозь занавески и ложились на старое кресло у окна, на стопку книг на столе, на его пальто, небрежно брошенное на спинку стула. Комната больше не казалась укрытием – теперь она была капсулой времени, наполненной вещами, запахами, тенями их жизни.
Анжела сидела на краю кровати, поджав ноги, укутанная в плед, и смотрела на Данте. Он спал, положив руку под голову, с приоткрытыми губами, как мальчик. Его волосы спутались, а на щеке осталась тень от ее пальцев. Он казался ей нереальным – как портрет, написанный кем-то, кто слишком хорошо знал, что значит любовь.
Она всматривалась в него, будто запоминала не лицо, а свет вокруг него, тепло, что исходило от его кожи, его дыхание – ровное, глубокое.В этот момент она любила его так, как никогда прежде. Не телом. Не даже сердцем. А чем-то, что было глубже – костным, первобытным, вечным.
Она медленно встала и пошла по комнате, босиком, чтобы не потревожить тишину. Пальцы коснулись спинки кресла – еще помнила, как он сидел здесь, читая ей стихи. Потом – угол письменного стола, где он однажды оставил записку: «Я вернусь, даже если весь мир будет против».Она посмотрела на старую лампу – чуть наклоненную, с выщербленным абажуром. Данте чинил ее однажды целый вечер, ругаясь, смеясь, прикасаясь к ней, как к живому существу.
Каждая вещь здесь была им. Или ею. Или ими.
Она подошла к зеркалу. Смотрела в отражение и не видела себя – только свет из окна, зыбкую тень в волосах, легкий след на ключице.В этой комнате все прощалось. Но не забывалось.
Анжела подошла к кровати и снова села рядом.Он все еще спал, и она тихо, неслышно поцеловала его в висок – едва касаясь. Так, как целуют того, кого не хотят будить, но хотят помнить всегда.Веки его дрогнули. Он почувствовал. Но не проснулся.
Она улыбнулась.И подумала:
«Вот так и запомню тебя. Не воином, не беглецом, не мафиози. А – живым. Спящим. Со мной. Мои».
Он проснулся медленно, будто возвращался с далекого берега, где ничего не болит и не тревожит. Сначала почувствовал тепло – не от солнца, а от ее тела, рядом, под одеялом. Потом – запах ее кожи, терпкий, чуть сладковатый, как чай с лавандой и корицей. Ее волосы щекотали его плечо.
Анжела лежала рядом, смотрела в потолок, будто пыталась запомнить небо, которого не видно. Когда он открыл глаза, она повернулась к нему, улыбнулась – устало, немного грустно, но с той особой нежностью, которая бывает только на грани «еще» и «уже нет».
Он протянул руку, провел по ее щеке, по ключице, и она положила ладонь поверх его. Молча.В комнате было почти светло, но не совсем – как будто само утро не решалось вмешаться.
– Ты всегда так смотришь, когда хочешь что-то спрятать, – прошептал он, не отводя взгляда.– А ты всегда так улыбаешься, когда знаешь, что проиграл, – ответила она, касаясь его губ пальцами.
Он не возражал. Потому что знал: эту ночь он бы променял на весь остальной мир.Другого утра с ней может не быть.
Анжела села, натянув плед на плечи, и посмотрела на окно. Свет стал чуть ярче – город просыпался. Где-то за стенами проезжали первые машины, кто-то крикнул на улице, но эти звуки казались отдаленными, словно их мир по-прежнему закрыт на задвижку с изнанки.
Он сел рядом, обнял ее за талию, уткнулся носом в изгиб ее шеи.– Хочу остановить это утро, – прошептал он. – Пусть даже оно последнее.– Оно не последнее, – сказала она, тихо. – Оно просто наше.
Они сидели, прижавшись друг к другу, и время будто затаилось. Не торопилось, не тянуло за рукав, не толкало вперед.Минуты растягивались, как ноты в старой пластинке. Каждый взгляд, каждое прикосновение становились маленькими вечностями.
– А если бы у нас была еще одна жизнь? – спросил Данте вдруг. – Ты бы снова выбрала этот город?Анжела подумала. Посмотрела на него долго.– Я бы снова выбрала тебя.
Он закрыл глаза и просто дышал рядом с ней.
Анжела поднялась и встала у окна, заворачивая волосы в мягкий узел. Белая сорочка спадала с плеча, и Данте, наблюдая за ней, подумал, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее. Даже в ту самую первую ночь в Палермо, даже тогда, когда она впервые произнесла его имя так, будто знала его целую вечность.
Она заметила его взгляд в отражении стекла и улыбнулась – не спеша, лениво, с теплом. Как будто вся война, которую они пережили, была давно, в другой жизни.
– Нам нужно будет выйти пораньше, – сказала она, снова отворачиваясь к окну. – До того, как город совсем проснется.
Он кивнул.– Я знаю.
Он встал, натянул рубашку, но не стал застегивать – подошел ближе, обнял ее сзади, склонился к ее шее.– Дай мне еще одну минуту.
Она не возражала.Минуту они стояли так, в тишине, слушая город.
Но что-то в этой тишине изменилось.
Гул машин стал резче, в нем появилась нервозность. Где-то, совсем недалеко, послышался свист – не человеческий, металлический, будто кто-то дал сигнал. Анжела чуть напряглась. Данте тоже.
– Слышал? – тихо спросила она.Он молча кивнул.
За стеной кто-то прошел. Слишком тихо. Слишком уверенно.
Она посмотрела на него – коротко, быстро, но этого взгляда хватило, чтобы понять: все.Время, подаренное им, закончилось.
Он шагнул к столу, поднял пиджак, из внутреннего кармана достал пистолет. Она – к комоду, на ощупь нашла маленькую коробку с патронами. Их движения были слаженными, будто они уже проживали это в другой раз, во сне или пророчестве.
– Выхода два, – сказал он, глядя на дверь. – Через чердак или через заднюю лестницу.– Задняя,. – Она кивнула. – Чердак слишком шумный.
На мгновение все снова стихло. Но только на мгновение.
Потом – скрип. Едва уловимый. Шаг за дверью.И в следующее мгновение – первый выстрел.
Он ударил в утро, как разбитое стекло.Комната дрогнула. И вся нежность рассыпалась, будто упавшая чашка на каменный пол.
Данте толкнул Анжелу в сторону – к нише, где за панелью стены прятался тайный проход.– Беги.– Только с тобой.
Но он уже знал – эта любовь будет стоить им всего.
Глава 1. Семейный ужин
Нью-Йорк, район Литтл-Итали. Конец ноября 2023 года
Субботний вечер накрыл город серым маревом и тонкой изморосью. Узкие улицы Литтл-Итали пахли мокрой брусчаткой, дымом от уличных жаровен и чем-то томным, давно забытым – как будто воздух хранил обрывки чужих разговоров, запахов и теней. За витринами старых кафе пестрели рождественские гирлянды, хотя до праздников оставалось больше месяца.
На втором этаже дома, где когда-то располагалась булочная Джакомо Россо, в небольшой, но уютной столовой собиралась семья ДеСантис. На стенах висели пожелтевшие фотографии в узорчатых рамках: свадьбы, крещения, поминки. Несколько поколений сливались в одну линию – смуглые лица с темными глазами, как будто вырезанные из одного куска памяти.
Эмми сидела на углу стола, аккуратно разламывая хлеб и стараясь не смотреть на часы. Она любила свою семью, но субботние ужины всегда напоминали ей маленький спектакль: у каждого своя роль, свои реплики, свои тщательно выстроенные молчания.
– Тетя Лина, передай, пожалуйста, оливки, – сказала она, пытаясь сохранить в голосе нейтральную вежливость.
– Ммм? Ах да, конечно, милая, – улыбнулась Лина, красивая женщина в шелковом халате с винными разводами. – Ты, как всегда, такая изящная. Ты точно не хочешь вернуться в моду? Журналистика же – сплошной стресс.
– Спасибо, но мне нравится копаться в чужих скелетах, – ответила Эмми, слегка приподняв бровь. – Особенно когда они гремят.
Кто-то фыркнул. Кто-то хихикнул. Оливки пошли по кругу.
На другом конце стола дед Эмми, Джо Винченцо ДеСантис, разбавлял красное вино водой, как делал всегда – «по-сицилийски». В Сицилии он, конечно, никогда не был – родился уже в Америке, откуда почти никогда не уезжал. У него был тот самый взгляд, который невозможно спутать – взгляд человека, пережившего слишком многое и потому позволившего себе стать немного смешным.
– Ты, значит, расследуешь, как люди убивают друг друга за деньги, да? – сказал он. – А я вот расследую, куда исчезает мой артишок из холодильника.
– Это твоя дочь его ест, дед, – вставила Талия, кузина Эмми. – Она просто прячет банку в морозилку. Думает, ты не найдешь.
Общий смех, вино, дымящийся оссобуко и аромат шалфея – все смешалось, как и всегда. Все было привычно, почти до скуки, пока не прозвучало одно-единственное слово.
– Кстати, – сказал дядя Марко, ковыряя салфетку. – А вы знали, что у нашего папы никогда не было отца?
В комнате повисла тишина.
Джо поднял взгляд. Его рука, в которой дрожала вилка, слегка опустилась на стол.
– Что ты сказал?
Марко пожал плечами, будто ничего особенного не сказал:
– Ну… Я думал, все в курсе. Биологический отец деда – неизвестен. Официально – погиб в тридцать первом. Но, по словам бабушки, он исчез задолго до этого. А потом – бац – и вдруг «погиб при пожаре». Похоже на прикрытие, не находите? Его с двадцатого года никто не видел…
Эмми сжала край скатерти. Где-то в ее памяти что-то щелкнуло. Как будто до этой минуты она жила в доме с закрытым чердаком – а теперь кто-то открыл люк, и оттуда потянуло старым дымом и чужими письмами.
– Ты хочешь сказать… – начала она, но дед поднял руку.
– Нет, – сказал Джо негромко. – Мы не будем обсуждать это за столом.
– А когда будем, папа? – Марко бросил салфетку на тарелку. – Когда все умрут?
Снова тишина. Только в соседней комнате тикали часы. И за окном завывал ветер, как будто тоже хотел что-то сказать, но не мог подобрать нужных слов.
Стук ножей и вилок по тарелкам сошел на нет. Даже дети, обычно гоняющие шарики моцареллы по скатерти, вдруг замолчали, будто уловили что-то важное в тональности взрослых голосов.
Тетя Лина отпила из бокала и сгладила складку на платье.– Марко, ну зачем ты опять? Зачем ворошить старое? Господи, мы же собрались просто поужинать…
– Просто поужинать? – усмехнулся он. – Мы «просто ужинаем» с этой историей всю жизнь. Кто-нибудь вообще знает, кем был отец деда?
– Я знаю, кем он был, – спокойно сказал Джо. Его голос теперь звучал тверже. – Он был тем, кто не вернулся. Этого достаточно.
Эмми впервые заметила, как сильно дрожат его пальцы. Старые руки с крупными суставами, которые когда-то легко держали отбойный молоток, теперь с трудом справлялись с ложкой.
– Бабушка никогда о нем не говорила, – тихо заметила она. – Даже в мемуарах. Только одно фото, и то – с вырезанным лицом.
– Фото? – переспросил Джо, будто не поверил своим ушам. – Какое фото?
– В коробке с письмами. Ты сам ее мне давал. Там, где написано «Анжела» на обороте.
Джо нахмурился, и в его глазах что-то мелькнуло – не страх, но тревога. Эмми поймала этот взгляд, и сердце ее екнуло.
– Ты хранишь это?
– Конечно, – ответила она. – Ты же сказал: «Разбирай, может, книгу напишешь». Я и разбираю. Только теперь, возможно, это будет совсем не та книга, которую ты представлял.
– Эта история опасна, Эмми, – пробормотал он, почти не открывая рта.
– Опасна? Почему?
Он медленно покачал головой.
– Потому что правду иногда хоронят не для того, чтобы забыть, а чтобы кто-то остался жив.
Молчание было почти осязаемым. Казалось, даже лампочка под потолком затихла, перестав потрескивать.
– Джо, – вмешалась Лина, – тебе нужно отдохнуть. Все это слишком…
– Я в порядке, – прервал он ее. – Просто не хочу, чтобы кто-то снова попал туда, куда не сто́ит совать нос. Особенно ты, Эмелия.
Он редко называл ее полным именем. Только когда злился – или когда боялся за нее.
Эмми сделала глоток вина. На вкус оно вдруг стало слишком кислым.
– Но, дед… Если ты сам не расскажешь, я все равно найду. Ты ведь знаешь меня.
Джо усмехнулся. В этой усмешке было все – усталость, нежность и обреченность.
– Именно поэтому я и боюсь.
Он встал, опираясь на руку Марко. И, уходя, бросил через плечо:
– Если хочешь знать – начни с Анжелы. Все началось с нее. И закончилось тоже ею.
Дверь в коридор скрипнула. Тишина снова накрыла стол.
Эмми положила салфетку на тарелку, будто поставила точку в разговоре, который только что начался.Имя «Анжела» отозвалось эхом где-то глубоко внутри – как незнакомая мелодия, услышанная во сне, которую хочется узнать наяву.
– Ну и настроение ты нам задал, пап, – буркнул Марко, когда Джо скрылся в коридоре. – Словно камень в кастрюлю уронил. Даже салат загрустил.
Кто-то хмыкнул. Атмосфера немного оттаяла, но в воздухе по-прежнему витало напряжение, как будто в доме появилась сквозняком старая тайна, о которой предпочитали не вспоминать.
– Он всегда драматизировал, – пожала плечами Лина, ковыряясь в блюде с каперсами. – Помните, как он лет десять назад чуть инфаркт не получил, когда я выбросила бабушкин сервиз?
– Потому что это был не просто сервиз, – оживился Марко. – Это была реликвия! С настоящими сицилийскими маками и ангелами. Он еще говорил, что на нем когда-то подавали кофе Дон Карло.
– Это были чашки с кучей трещин, склеенные несколько раз, – напомнила Лина. – И одна пахла чесноком. Не вымывалась никак…
– Трещины – это история, – заметила тетя Жанетта с пафосом, как будто процитировала древнюю мудрость. Семья согласно закивала. В этом доме любили наделять вещи смыслом – особенно те, которые давно пора было выбросить.
Жанетта, небрежно налив себе кофе из термоса, который всегда носила с собой, – «в доме никто не умеет варить по-нормальному» – повернулась к Эмми, ловко сменив тему:
– Ты, милая, все одна?
Эмми отвела взгляд. В такие моменты хотелось спрятаться за шторами.
– Да. Все еще одна.
– Ну как же так? Такая красивая, умная... журналистка. – В голосе Жанетты прозвучало «журналистка» как нечто между комплиментом и диагнозом. – Никого на горизонте?
– На горизонте в основном коррупция и бессмысленные пресс-релизы, – отрезала Эмми. – А еще шеф, который считает, что расследования – это для сериалов.
– Может, оно и к лучшему, – философски заметила Лина. – Сейчас столько странных мужчин. Один у меня на работе – представьте! – ходит босиком. По офису. Говорит, «лучше чувствует пространство».
– Возможно, он просто бедный, – добавил Марко. – Или ему кто-то сказал, что таким образом он ближе к земле предков.
Эмми рассмеялась. Смех вышел немного натянутым, но все же теплым. На мгновение комната снова ожила: кто-то наливал вино, кто-то щелкал ложкой по стеклянной миске, дети Лины спорили, можно ли съесть третий кусок пирога, если второй ты «не считал». Все было по-семейному: шумно, сбивчиво, с перебивающими друг друга голосами и легкой суетой.
И все же где-то в глубине этой суеты, как подкладка на идеально отглаженном пиджаке, пряталась тишина. Вопрос, оставшийся за кадром. Имя, которое никто не произносил вслух.
Анжела.
Ее не было за столом. Но Эмми чувствовала, что она здесь – не как гость, а как тайна, которую все знали, но боялись потревожить. Почему она так долго игнорировала существование семейного секрета? Гонялась за интересными историями, когда самая интересная была буквально под носом?
Блюда на столе редели. Остатки оссобуко давно остыли, аромат шалфея и томатов выветривался, уступая место запаху кофе и корицы. Кто-то лениво жевал корочку хлеба, кто-то ковырял зубочисткой в зубах, уже не столько из необходимости, сколько от скуки.
– Я говорю, если бы они просто добавили нормального сценариста, – втянулся в обсуждение Тони, племянник Жанетты, – третий сезон был бы нормальным. А так – клише на клише. Даже перестрелка в костюмах Санта Клауса не спасла.
– Перестрелка в чем? – удивленно переспросила тетя Лина.
– В костюмах Санта Клауса, – повторил он. – Ну, типа, грабители в торговом центре, но маскировка под праздник. Ты не смотрела?
– Нет, я в это время нормальные сериалы смотрю. Про врачей и котов.
Общий смех. Легкий, не напряженный. Такой, что сразу стирает следы недавней тишины. Лина подлила себе вина, совсем немного, «чтобы до утра не сушило», и вернулась к ковырянию крошек ножом – не потому, что голодна, а потому что разговор уже не требовал вовлеченности.
– Вот еще одно скажу, – продолжал Марко, вытаскивая из бокала оставшийся кусочек льда. – Если бы в моем детстве кто-то сказал, что мы будем платить за подписку, чтобы смотреть сериалы с рекламой, я бы рассмеялся в лицо.
– В твоем детстве ты смеялся в лицо даже рождественским ангелам, – поддела его Лина. – Особенно если они были из бумаги и делали «пшшш» при прикосновении к горячей лампочке.
Эмми сидела чуть в стороне, наблюдая. Она любила эти вечера за их предсказуемость: за то, как одна тема рождала другую, как семейные уколы были почти ласковыми, как тишина заполнялась смехом, не оставляя пространства для одиночества.
Но сегодня это было иначе.
Каждое слово, каждый смех казались чуть громче, чем нужно. Словно все старались перекричать что-то невидимое. Имена звучали по кругу – Талия, Тони, Лина, Марко, Жанетта… но одно имя так и осталось неназванным.
Анжела.
Эмми машинально крутила кольцо на пальце – тонкое, почти невесомое, из тех, что не носят ради красоты, а просто потому что к нему привык. Она не слышала, о чем говорят. Мысли вертелись вокруг дедовского «начни с Анжелы». Что это значило? Кто она была для него – и кем станет для нее?
– Эмилия, милая, – до нее наконец долетел голос Жанетты. – Ты нас совсем не слушаешь.
– Прости, – улыбнулась она, – я просто… задумалась.
– Опять свои расследования, – вздохнула Лина. – Ну хоть имя красивое нашла для героини?
– Пожалуй, да, – сказала Эмми, поднимая взгляд. – Очень красивое. Но, боюсь, история будет далеко не сказочной.
Она встала, собрала тарелки со своего края стола и направилась на кухню. Оставить всех болтать о сериалах, об оливках, о чашке, в которой пахнет чесноком. О чем угодно – только не о том, что прячется под старыми фотографиями и записями, забытыми в коробке с надписью «Анжела».
Скоро она снова откроет ту коробку. Снова перечитает письма. А потом – спросит у кого-нибудь. Ведь если кто-то и умел разгадывать старые истории, как головоломки, это была она. Она справится.
Семья смеялась за ее спиной. Кто-то снова спорил о политике, кто-то вспоминал, кто последний раз опрокинул бутылку на скатерть. А Эмми мыла тарелки под шум воды, чувствуя, как сердце внутри будто знает: все меняется. Пусть медленно, почти незаметно – но точно. И фамилия, которая казалась ей просто строчкой на странице паспорта, вот-вот станет чем-то совсем другим. Семейной гордостью. Частью мировой истории.
Кухня была ярко освещена – лампы под шкафчиками отбрасывали желтые пятна на белую плитку, а из окна лился лунный свет, серебряный и холодный, словно другой мир заглядывал внутрь.
Эмми стояла у раковины, аккуратно споласкивая высокий бокал с тонкими стенками, а рядом с ней Талия – ее кузина, младшая на пару лет, с вечной небрежной косой и голосом, будто всегда на грани насмешки. За их спинами возился Давиде, их троюродный брат, – грузил в посудомойку тарелки, тихо напевая под нос.
– Заметила, как все вдруг замолчали, когда ты сказала «не сказочная история»? – Талия покосилась на Эмми, доставая новое стекло из раковины. – У тети Лины аж ложка замерла в руке.
– Я не специально, – тихо ответила Эмми. – Просто вырвалось. Они будто все чего-то боятся. Или стыдятся.
– Да уж. Особенно когда речь заходит об Анжеле, – подала голос Талия, слегка понизив его. – Я, если честно, даже не знаю, кто она тебе. Какая-то туманная фигура из семейных шепотов.
– Мне тоже так казалось. А потом дед оставил мне коробку с ее письмами. Там столько... намеков. И недосказанностей. Он хотел, чтобы я начала с нее. С Анжелы Россо.
– Россо, – медленно повторила Талия, будто пробуя это имя на вкус. – Такое звучное. Как имя актрисы из старого нуара. Или как... имя, которое лучше не произносить при взрослых.
Давиде хмыкнул у посудомойки.
– Потому что при взрослых оно и не звучит. Я только раз слышал, как бабушка сказала что-то про «позорную главу» и «не будем возвращаться». Мне тогда было лет десять. А когда спросил у отца – он сказал: «Забудь». Типа, просто забудь. Мол, лучше не трогать.
Эмми вытерла руки о полотенце и прислонилась к столешнице.
– Но дед не хотел, чтобы мы забыли. Он хранил ее письма. Ее фотографию. Там был еще вырезанный фрагмент из газеты, пожелтевший. Только часть, но я видела имя Карезе. И подпись: 1924 год.
– Карезе? – Давиде обернулся. – Это... мафиозная фамилия, нет?
– Очень может быть, – кивнула Эмми. – Я собираюсь выяснить все. Только не снаружи, не из слухов. Изнутри. Из ее слов. Из тех, кто ее помнил.
– Никто ее не помнил, – сказала Талия. – Точнее, никто не хочет помнить. Но это уже что-то значит, правда?
– Да, – медленно выдохнула Эмми. – Это значит, что в этой истории точно есть что-то важное.
Они на секунду замолчали. На кухне слышался только тихий гул посудомойки и легкий звон стекла, когда Талия ставила бокалы на решетку сушилки.
– Эм, – сказала Талия, осторожно, почти шепотом. – А если ты найдешь что-то… темное? Что-то, что лучше бы так и осталось забытым?
Эмми посмотрела на нее, спокойно и серьезно.
– Тогда я все равно расскажу. Потому что память – это не гирлянда, где можно включать только теплые огоньки. Это все – и свет, и тень. И если я ничего не сделаю, то никто не сделает.
Талия кивнула. Неуверенно, но с уважением.
Давиде закрыл посудомойку и щелкнул кнопкой. Машина заурчала.
– Если тебе понадобится помощь с чем-то... техническим, ты знаешь, где меня найти. Я ведь тот самый, кто трижды обошел родовое дерево на Ancestry и нашел кузена в Ванкувере, помнишь?
