Текст книги "Город, который нас не помнит (СИ)"

Автор книги: Люсия Веденская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Глава 4. Человек в черном пальто

Ньй-Йорк, Колумбус-парк. Май 1923 года

Полдень оказался жарким. Неуместно жарким для мая – будто город лихорадило. Воздух дрожал над тротуарами, и Нью-Йорк исподтишка прятал что-то в пульсирующем мареве. Пахло цветущими каштанами, железом и гарью, что тянулось со стороны доков. Анжела стояла у фонтана, скрестив руки на груди, словно это могло защитить. Вокруг играли дети, на лавках дремали старики, и лишь она смотрелась чужой в этом субботнем безмятежии. Ее платье темнело от пота в подмышках и на спине, каблуки прилипали к плитке, но она не двигалась. Не имела права.

Она услышала его шаги раньше, чем увидела его самого. Тяжелые, четкие, неспешные.

Мужчина появился из тени платанов, как будто шагнул с другого этажа реальности. Несмотря на жару, он был в черном пальто, скроенном точно по фигуре. Высок, плечист, с ледяной сдержанностью в движениях – как вызов жаре, как знак, что он не склоняется даже перед погодой. На нем были кожаные перчатки и безупречно отполированные туфли. На солнце они едва заметно сверкнули. Воздух вокруг него почти не дрожал от зноя, словно тень от него была холоднее, чем вся остальная жара. Его лицо – резкое, словно вырублено из мрамора, но не холодного, а темного, как обсидиан, – невозможно было прочитать, но взгляд – темный, пронзительный – сразу нашел ее. Когда он появился, все вокруг будто на миг притихло.

Он не улыбался. Он изучал. И Анжела почувствовала, как ей вдруг стало зябко, хотя щеки горели.

– Синьора Россо? – Голос низкий, с легкой хрипотцой, будто обожженный виски. Он звучал глубоко и ровно, без малейших колебаний.

Она кивнула. Он посмотрел на нее долгим взглядом, будто оценивая не только внешность, но и все, что она пережила. Или – все, что она могла бы собой представлять.

– Меня зовут Данте Карезе. – Он говорил неторопливо, почти лениво, как человек, привыкший к тому, что его слушают. – Я пришел не угрожать. И не спасать. Я пришел предложить выбор.

Анжела чуть вскинула подбородок. Она не боялась смотреть в глаза, хотя внутри все сжалось:

– Тогда говорите.

Он на секунду посмотрел на ее руки – тонкие запястья, стиснутые пальцы, – потом кивнул в сторону скамьи.– Мы не будем стоять на солнце. Даже дьявол знает, когда нужно присесть.

Он сказал это без тени иронии. И все же она уловила ее – иронию, направленную, скорее, на самого себя. На мгновение уголки его губ едва заметно дрогнули. Почти улыбка. Почти.

Они сели. Данте не снимал перчаток. Не снял и пальто. Сев, он чуть откинулся назад, сложив руки на коленях. Пальцы в перчатках двигались медленно, будто он привык жестикулировать даже в молчании.

– Ваш муж задолжал тридцать четыре тысячи долларов, – он явно не играл в прятки и начал сразу с дела. – Деньги были вложены в бар, который вы теперь называете вашим. – Он бросил взгляд в сторону, где играли дети. – Он обещал вернуть с процентами. Он не вернул.

Анжела опустила взгляд.

– Я нашла письмо. Он боялся. Он… хотел уехать.

– Он хотел исчезнуть, – поправил Данте. – Сейчас это не важно. Важно то, что его долг – не только его. Он – ваша тень теперь. Ваша и ваших детей. А теперь можете исчезнуть и вы. Из жизни, которой больше нет. Вас уже не видят, не слышат, не ищут. Вам остается только начать все заново. Мы предлагаем это.

Анжела молчала.

– Мы предлагаем нечто простое. Вы снова откроете бар. Легальный фасад. Ночной вход, подвал – все для клиентов, которые знают, куда идти. Вы – хозяйка. Люди вам поверят. Женщине легче держать лицо, чем мужчине, когда дело касается спирта. Особенно вдове, – он достал из внутреннего кармана тонкий конверт и положил его ей на колени. – Здесь адрес для нашей встречи. Мой контакт. Имя, которое вы будете использовать. Новая планировка помещения. Мы все уже подготовили.

Она не взяла конверт сразу. Смотрела на него.– Почему я?

Он взглянул на нее, и впервые в его лице появилось нечто – не тепло, но интерес.

– Потому что вы не сломались. А вы могли. Потому что у вас глаза, как у человека, который будет пить яд, если это спасет детей. А значит – вы нам подойдете.

– А если я откажусь?

Он посмотрел на нее, наконец напрямую, без маски:– Тогда вы будете жить в постоянном страхе. Или не будете жить вовсе.

Анжела сжала руки. Она знала, что это ничего не изменит, но все равно сказала:– Я не хочу быть частью этого.

– Вы уже часть. Вы просто не выбрали сторону.

Анжела не знала, что ужасало ее сильнее – само предложение или то, как спокойно она слушала, будто внутри давно приняла. Иногда выбор – это не свобода. Это точка, за которой перестаешь быть тем, кем была.

Она взяла конверт. Бумага была плотной, гладкой. Не просто конверт – приглашение в другую реальность, где она могла бы говорить не своим голосом и улыбаться опасным людям.– Я не обещаю.

– Мы тоже, – Данте встал. – Но если вы решите – приходите. Не позднее следующей пятницы. После – мы закроем этот вопрос по-другому. Без вас. Думайте. У долга нет терпения.

Он задержался всего на долю секунды. Потом кивнул и пошел прочь, не оглядываясь. Его пальто развевалось, как тень за спиной, оставляя за собой запах дорогого табака и чего-то еще – железного, будто запах крови, смешанной с дождем.

Анжела еще долго сидела на лавке, чувствуя, как сгустилось небо над Нью-Йорком, хотя солнце все еще палило, словно пытаясь обмануть и ее, и город. Она сжимала конверт в руках, как будто это был камень. Или пуля. В последний раз, когда она держала письмо от Альдо, руки тоже дрожали. Тогда – от любви и страха. Сейчас – от осознания решения, которое не имеет обратного хода.

Она не вернулась сразу.Дочери остались у синьоры Мартелло – седой, добродушной женщины с руками, пахнущими тестом и васильками. Анжела сказала, что вернется до ужина, но сама ушла без цели, как будто город мог подсказать, что делать.

Она шла, не разбирая улиц. Нью-Йорк жил своей жизнью – кричал, ругался, жарился на солнце, предлагал дыни с тележек, пел скрипкой в подземных переходах. Где-то вдали выл пароход, по Мотт-стрит стекала бесконечная людская река, и все это казалось чужим.Мир не остановился, когда она потеряла мужа. И уж точно не замедлил шаг, когда на ее колени лег конверт с новой жизнью.Сколько раз она слышала – «ради детей». Но никто не говорил, какую цену придется платить за это «ради».

Ее босоножки стерли кожу на пятках, но она шла. Через Чайна-таун, мимо храмов и уличных ларьков, по разгоряченным каменным мостовым к Ист-Ривер.Там, у перил, она замерла. Внизу плескалась мутная вода, воняло мазутом и рыбой, и солнце рвалось в глаза – золото и медь на волнах.«Ты не сломалась», – сказал он.А что, если сломалась? Просто не показала?

К вечеру город остывал. Воздух пах хлебом и вечерней тоской. Анжела вернулась. На пороге ее встретил легкий смех – Вивиан гонялась за своей ленточкой, Лоретта сидела на полу с миской фасоли и громко рассуждала сама с собой, как будто варила зелье.Синьора Мартелло что-то напевала, улыбаясь краешком рта. Она только кивнула, когда Анжела вошла, – без вопросов, как будто поняла все.Анжела поблагодарила ее, обняла детей и только тогда, уже запирая дверь, позволила себе вздохнуть – долгий, будто с горы.

В комнате было душно. Пахло влажной древесиной и детским мылом.Она раздела девочек, положила их в кровати, и, когда Вивиан спросила:

– Мама, все хорошо?

Анжела села рядом, провела пальцами по ее волосам и сказала правду, но по-другому:

– Завтра начнется что-то новое.

Когда девочки уснули, она открыла конверт.Имя, планировка, адрес. Все написано аккуратным, мужским почерком – как инструкция по спасению, если забыть, что спасение может быть тоже ядом.

– Я все улажу, cara mia. Клянусь, – говорил Альдо в их последний совместный вечер. Тогда ей очень хотелось верить. Хотелось верить и сейчас – что теперь уже ей удастся все уладить.

Анжела сидела у окна, прислушиваясь к храпу из соседней квартиры и далеким звукам города. Решение не было вспышкой. Оно капало в нее, как вода сквозь потолок, пока она не поняла – промокла до костей.

Она пойдет завтра.

Нью-Йорк, Малберри-стрит. Утро следующего дня

В квартиру с улицы донесся запах подогретого молока, хлеба и солнца, пробивающегося сквозь щели в шторах. Анжела проснулась раньше всех. За окном гудел город, начинался обычный день – но он не был обычным.

В комнате было тихо. Даже дети спали без привычного ворочания – будто воздух над их кроватями стал уютнее и тяжелее, а сама ночь решила пощадить хотя бы их сон. Анжела открыла глаза и какое-то время не могла понять, где находится. Только тонкая полоска света на полу – от незакрытых штор – напомнила: дом. Малберри. Все еще Нью-Йорк.

Она встала без звука. Надела халат, прошла на цыпочках по скрипучим доскам. На кухне было почти светло. Над плитой висела старая жестяная турка. Она зажгла огонь, засыпала кофе, добавила сахар – не себе, детям. Пусть будет на потом. Сама – только глоток воды из-под крана, ледяной, как удар в грудь.

Потом – комод. Нижний ящик, тот, который не открывала с весны. Выбирая одежду, она смотрела на ткань так, будто та могла подсказать, кем быть. Простое темное платье? Или что-то светлое, чтобы обмануть?

В конце концов, она выбрала то, что не слишком бросается в глаза, но сидит идеально. Сдержанная элегантность. Гладкое, темно-синее, с простым вырезом и тонким поясом. На нем еще осталась складка от портного. Она провела по ней пальцем – и вдруг вспомнила, как Альдо стоял в дверях во время примерки, говорил, что это платье делает ее похожей на актрису.

– Только ты настоящая, – сказал он тогда. – А они – на экране.

Теперь экран – ее жизнь. И она – актриса, которой не выдали текст.

Анжела переодевалась медленно. Без суеты, как будто каждое движение приближало ее к чему-то необратимому. Натянула шелковые чулки, застегнула пуговицы на манжетах. Волосы собрала в гладкий узел. На столе лежала шляпка – та самая, с вуалью, тонкой, как паутина на рассвете. Она долго смотрела на нее. Потом надела. Легкая, почти незаметная – и все же маска.

И посмотрела в зеркало.

В отражении стояла женщина, которая больше не ждала. Не надеялась. Не молилась. Только смотрела – прямо, спокойно, почти вызывающе.

– Это просто встреча, – сказала она вслух.

Но голос ее был чужой. Утренний, холодный. Голос женщины, которая что-то уже потеряла и потому ничего не боится.

Она надела перчатки. Подошла к кроваткам, поправила одеяло на Вивиан, поцеловала Лоретту в висок. Взяла сумочку. Бросила последний взгляд в зеркало и даже чуть склонила голову – будто примеряла чужое имя.

Дверь за ней закрылась почти беззвучно.

На улице пахло горячим асфальтом и пылью. Утренние крики торговцев, звон трамвая, лай собак, детский смех – все смешивалось в привычную какофонию. Только она шла сквозь это будто бы отдельно. Как будто город к ней больше не имел отношения.

Нью-Йорк не изменился. Но она – да.

Ее каблуки стучали по тротуару с каждым шагом все увереннее.

И каждый следующий шаг был шагом прочь от Анжелы Россо.К женщине, которой предстояло стать легендой. Или тенью.

Теперь она была хозяйкой бара, которого еще не существовало.И хозяйкой своей судьбы – впервые за долгое время.

Нью-Йорк, Фронт-стрит. Май 1923 года

Дверь открылась почти сразу, как будто он стоял за ней, прислушиваясь к ее шагам на лестнице. Данте был без пиджака, в белой рубашке с расстегнутым воротом, закатанные рукава обнажали сильные, но напряженные предплечья. В руке – сигара, другой он оперся о косяк, будто нуждался в опоре.

– Ты пришла, – сказал он негромко, сдержанно, но в голосе сквозила удивленная радость, как будто он сам не верил, что она осмелится. Что выберет его.

Анжела не ответила. Просто смотрела на него. На мужчину, который словно за руку выводил ее из клубящейся темноты. Сейчас он казался совсем другим, не таким, как в парке. Он был открытый, уязвимый в каком-то неуловимом, почти интимном смысле.

Данте сделал шаг в сторону, освобождая проход, и Анжела вошла. Она ощущала его взгляд – внимательный, почти колючий, как будто он пытался прочитать ее мысли.

Квартира встретила ее тишиной и светом. Здесь не было роскоши, но было… красиво. Все дышало вниманием: старинный граммофон в углу, аккуратные книги на полках, фотографии в рамках. Окна выходили на реку – за стеклом медленно плыли теплоходы, и свет фонарей отражался в воде, как разбитое золото. Все было аккуратно, почти изысканно: даже цветы в глиняной вазе на подоконнике – будто он ожидал гостей.

– Я думал, у тебя будет больше вопросов, – заметил он и потушил сигару. – Или, по крайней мере, больше сомнений.

– Я задала себе все вопросы по дороге, – ответила она просто. – И, кажется, нашла ответы.

Он закрыл дверь, но не спешил приближаться. Она почувствовала, как он смотрит на нее – как мужчина, который слишком долго был один. И который знает, что может потерять все намного раньше, чем получит хотя бы шанс на ответный взгляд.

Он усмехнулся уголком губ, но взгляд остался настороженным. Было видно: ее приход выбил его из равновесия. Он ждал, надеялся, но не до конца верил.

– Ты уверена? – спросил он.

– Если бы не была – не стояла бы здесь.

Он провел рукой по затылку, сдержанно кивнул, будто признавая ее решение как нечто важное. Но в следующую секунду вновь стал чуть резким, чуть скованным. Как человек, который слишком многое привык контролировать.

– Располагайся. Если хочешь – кухня направо, комната вон там, ванна за дверью слева. – Он говорил спокойно, но пальцы его выдавали: чуть подрагивали, когда он провел ими по волосам. – Я… не привык к… к гостям.

– Или к женщинам? – тихо уточнила она.

Он приподнял бровь, и на секунду в его глазах мелькнула тень облегчения – ее голос не был холодным. Даже с иронией.

– Не к таким.

Она медленно прошла по комнате, прикасаясь взглядом к деталям. Остановилась у окна. Внизу на воде дрожали отражения – и казалось, что весь город затаил дыхание вместе с ними.

– Ты ведь знал, что я приду, – сказала она наконец, не оборачиваясь. – Знал… и все равно удивлен.

– Я надеялся. А надежда – штука опасная.

Наступила пауза. Он смотрел на нее, словно решая, стоит ли подойти ближе. Она же медленно прошла вглубь квартиры, к окну, и остановилась, любуясь видом. Ни один из них не знал, как долго продлится это странное, зыбкое спокойствие.

Она повернулась к нему – медленно, почти вызывающе. Их взгляды встретились, и все остальное исчезло: и дело, ради которого она здесь, и улицы, что остались за дверью, и даже ее собственный страх.

Впервые за долгое время она почувствовала себя… в безопасности. Не из-за квартиры. Не из-за окон с видом на воду. Из-за него.

– Данте… – произнесла она, и в этом имени было что-то, чего он, кажется, не ожидал услышать от нее. Признание? Вопрос? Или слабое «я готова на все»?

Он подошел ближе, на шаг, но не дотронулся. И все же этого шага хватило, чтобы между ними сгустился воздух.

– Если ты захочешь… – начал он, и голос его стал ниже. – Это уже будет не только дело.

– Я знаю, – ответила она. – Именно поэтому я здесь.

Нью-Йорк, Малберри-стрит. Май 1923 года

Запах гари все еще висел в воздухе – не физически, нет, но в воспоминаниях. Хотя стены по-настоящему выгорели, мебель оказалась разбита или и вовсе исчезла. Только деревянная барная стойка, хоть и исцарапанная временем и людьми, стояла как символ чего-то несломленного.

Анжела провела пальцами по поверхности дуба.

– Он делал это сам, – сказала она. – Каждую доску. Альдо был упрям, когда речь шла о деталях.

– Упрямство – ваша общая черта, – с легкой усмешкой отозвался Данте, шагая мимо разбитого витража, в котором еще отражался блеклый свет улицы. – Но стойка еще жива. Значит, и бар можно воскресить.

– Ты правда веришь в это? – Она обернулась к нему, как будто искала не просто уверенности, но и позволения.

– Я верю в дело, – ответил он. – Этот бар был не просто местом. Это была витрина, где Альдо демонстрировал миру лицо вашей семьи. Ты хочешь за него отомстить? Дай ему голос. Снова открой двери.

Анжела медленно кивнула. Впервые за долгое время это звучало как план, а не просто мечта на фоне реальности.

– Мы назовем его как раньше, или...

– «Бар Россо». И пусть каждый, кто туда войдет, знает – имя твоего мужа забывать никто не собирается.Он подошел ближе, поднимая с пола старую вывеску.– Мы починим это место. Я приведу людей. У тебя есть связи с поставщиками. Найдем музыкантов. Девушек на смену. И ты… – он посмотрел на нее, – ты станешь лицом этого бара. Хозяйкой.

Анжела тихо выдохнула. Она не чувствовала себя хозяйкой ни в чем – кроме, может быть, в собственной скорби. Но, быть может, именно время сделать шаг вперед.

– А ты? – спросила она. – Какую роль ты видишь для себя?

Он улыбнулся.– Я? Я буду тем, кто следит, чтобы никто не забывал, кто в этом городе все еще держит слово. Россо и Карезе. Я буду тенью твоей семьи.

Анжела отвернулась к окну. За стеклом сияло почти летнее солнце.

– Тогда начнем с полов – они в ужасном состоянии, – в конце концов выдавила она.

– Я возьму молоток, ты – список. Договорились?

Она кивнула. И впервые за многие недели уголки ее губ чуть дрогнули – не в улыбке, нет. В обещании.

Нью-Йорк, Малберри-стрит, Бар Россо. Июль 1923 года

В баре было жарко, пахло потом, свежей краской и чем-то еще – надеждой, может быть. Деревянные балки, которые еще весной были прогнившими, теперь сияли новым лаком. Пол скрипел под ногами – еще не совсем готов, но уже живой. Как и они оба.

– Нет, нет, эту люстру вешать не будем. Она – как из салуна в Аризоне, – Анжела нахмурилась, указывая пальцем на громоздкую бронзовую конструкцию, которую двое рабочих как раз пытались прикрепить к потолку.

– Она старая, а значит – в моде, – хмыкнул Данте, держа в руках схему освещения. – Ар-деко, все как ты хотела. Только немного… по-карезовски.

– По-карезовски – это значит «громко, тяжело и с золотыми зубами»?

Он рассмеялся и подошел ближе, чтобы заглянуть ей через плечо на список материалов.

– Ты слишком умна, Россо. Иногда я скучаю по той Анжеле, что в первый день молчала на три головы ниже меня и смотрела так, будто я враг человечества.

Она бросила на него взгляд через плечо:

– Только не на три головы, а на одну. И не молчала, а прикидывала, как бы тебя вышвырнуть отсюда.

Он сделал вид, что глубоко оскорблен:– А теперь мы делим краску и кофе вообще-то.

– И счет на зарплаты. У тебя все еще руки липнут к деньгам?

– Только к твоим, – подмигнул он и скрылся в подсобке.

В тот день они обедали прямо на полу – на перевернутых ящиках из-под вина, среди инструментов и пустых жестяных банок.

– Я подумала, – начала Анжела, обтирая пальцы от масла об подол рабочей юбки, – а давай сделаем в углу маленькую сцену. Безо всяких «звезд», просто живая музыка. Скрипка, саксофон. Честно.

– Не для клиентов, а для себя? – уточнил он.

– Да. Чтобы по вечерам здесь звучало что-то, кроме денег и власти.

Он задумался.

– Тогда мы еще и танцплощадку сделаем. Пусть девушки в шелках приходят не только пить и смеяться, но и танцевать. Здесь. Под нашими люстрами.

Она улыбнулась. Сначала уголком губ, потом шире.

– Тогда люстры – только по-россовски. Стильно. Сдержанно.

– С намеком на золото, – не удержался Данте.

– С намеком на утонченность, – парировала Анжела.

Он посмотрел на нее. Пот с ее висков стекал вниз, волосы прилипли к шее, но в этом свете она была красивее всех женщин, что он знал. Потому что эта женщина поднимала из руин не только здание, но и себя.

Он не сказал этого вслух.

Вместо этого он просто взял кисть и протянул ее Анжеле.

– Пойдем. Там осталась половина стены. Если мы ее закончим до вечера – я куплю тебе мороженое. Или шампанское. Что больше подойдет под твой новый стиль.

Анжела взяла кисть, но взгляд ее стал серьезным.

– А если я хочу и то, и другое?

– Тогда мы работаем до полуночи.

Они рассмеялись и пошли к стене, которую нужно было закрасить. Где-то с улицы доносился гудок корабля и запах нагретого асфальта. А внутри все уже становилось новым.

Нью-Йорк, Малберри-стрит, Бар Россо. Сентябрь 1923 года, накануне открытия

Витрина сияла ровно так, как хотелось Анжеле. Свет мягко лился сквозь занавески цвета слоновой кости, отражаясь в бутылках на полке и в зеркале за стойкой. Бар был готов. Безупречен. И пуст. Вход в него отлично маскировался, но все же удалось оставить пару окон, выходящих во внутренний двор, и пропускающих в помещение достаточно света.

– Все как в журнале, – пробормотал Данте, держа в руках бокал с вином. – Или даже лучше.

– Лучше, – согласилась Анжела, – потому что сделано нами.

Она стояла у стены, оглядывая бар, словно пытаясь в последний раз убедиться, что все на месте. Фонограф тихо играл в углу – старую пластинку с медленным джазом. За окнами – прохладный сентябрьский вечер, улица замирала, как перед чем-то важным.

– Знаешь, – сказала она вдруг, – я думала, что не доживу до этого момента. До света, до тепла, до… начала. Все так долго было про конец.

Данте подошел ближе, но не слишком.– Я тоже. Но, видимо, конец – это просто передышка.

Она повернулась к нему, и между ними снова возникла та самая тишина – не неудобная, а будто настойчивая. Как тень от света.

– Хочешь танцевать? – спросил он. Вино все еще оставалось в руке, но голос уже стал серьезный.

Анжела удивленно вскинула брови.

– Мы на работе.

– Мы уже не работаем. Завтра будет суматоха. Сегодня – только музыка, я и ты. Ну?

Она поставила свой бокал на стойку.– Я не помню, когда в последний раз танцевала. Наверное, с Альдо. Сразу после войны...

– Тогда я буду очень осторожен, – прошептал он.

Он взял ее за руку, неуверенно, как будто просил больше, чем просто танец. И они заскользили по еще чистому полу, между столами, под слабый шорох иглы на пластинке. Медленно. Неуверенно. Почти не касаясь.

Анжела не смотрела ему в глаза. Смотрела на лампы, на их отражения, на бар, который стал домом.

– Данте, – начала она.

– Я не жду от тебя ничего, – перебил он тихо. – Ни любви, ни прощения. Только этот вечер. Этого достаточно.

Она положила голову ему на плечо.

– Не говори глупостей, – голос ее слегка дрожал. – Ты же знаешь: если я здесь, значит – уже все случилось.

Он закрыл глаза. Не стал целовать ее. Не стал говорить дальше. Просто держал ее за талию, а она – за его плечо. И фонограф пел свою старую песню. И ночь казалась длинной, как вечность.

Позже, когда пластинка кончилась, а вино почти нагрелось, они сидели у стойки, молча. У каждого – своя тишина внутри. Но одна лампа над ними светила ярко, ровно, как их витрина. Как их вечер. Как их «‎почти».