Текст книги "Город, который нас не помнит (СИ)"

Автор книги: Люсия Веденская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Глава 16. Самая красивая семья

Нью-Йорк, Фронт-стрит. Декабрь 1927 года

К концу 1927 года зима накрыла Нью-Йорк тяжелым серым небом и ветром, гнавшим по улицам сухой снег. Город шумел и жил своей жизнью, но в их квартире на Фронт-стрит царила почти домашняя тишина, редкая для района, где каждый шаг за дверью мог быть услышан и кем-то записан в чужую память.

Джо подрос – через три месяца ему должно было исполниться два года. Он уже уверенно ходил, карабкался на низкие диваны, мог найти игрушку, спрятанную в углу, и все чаще пытался говорить. Первые слова звучали гордо и хрипло – «мама», «папа», «нэтта», – так он называл Лоретту. Иногда он просыпался среди ночи, вставал в своей кроватке и кричал, пока кто-нибудь не придет. Обычно это была Анжела – с растрепанными волосами, в длинной рубашке, сонная, но спокойная. Она гладила его спину, пела что-то тихое и убаюкивающее. Данте тоже вставал, но чаще по утрам – Джо любил просыпаться рано, когда небо за окном еще было фиолетовым.

Данте заимел новый бар. На этот раз – в деловой части города, чуть подальше от Малберри. Он больше не хотел, чтобы его бизнес пересекался с улицами, где он жил сейчас или раньше. Бар был аккуратным, изысканным, даже немного чопорным по сравнению с тем, каким было их с Анжелой в середине двадцатых. Там собирались адвокаты, писатели, лавочники с хорошей репутацией. Но за фасадом приличия все еще дымилась старая жизнь – поставки алкоголя по ночам, связи, которые приходилось поддерживать, деньги, которые нужно было отдавать «наверх».

Анжела старалась не спрашивать. Слишком много раз она уже слышала:– Это не опасно. Не теперь.

Но она видела, как Данте возвращался – позже, уставшим, с плотно сжатыми челюстями. Она видела, как он запирал ящик стола в спальне на ключ. Видела, как вздрагивал от резкого стука в дверь.

Лоретте исполнилось восемь и скоро должно было стукнуть девять. Она стала серьезной, даже строгой в своей маленькой роли старшей сестры. Иногда Анжеле казалось, что Лоретта слушает их разговоры не хуже взрослых – с тем же вниманием, с тем же пониманием, которое делает детей слишком взрослыми слишком рано.

Вивиан в свои пять лет все еще была их солнечным лучом. Смеялась, пела, лепетала бесконечные истории о куклах, ангелах, домиках, в которых они живут. Она ничего не помнила о страшных временах – только тепло отцовских рук и запах булочек, которые пекла Анжела по воскресеньям.

Но память – это не только то, что живет в голове. Это еще и пустота за ужином. Пустота, которую оставили те, кто не пришел.

В 1923-м погиб Альдо, первый муж Анжелы.В 1924-м пропал Микеле, один из тех, кто помагал Данте и Анжеле заново отстраивать бар и быстро стал их общим другом.В 1925-м умер Томазо – молодой, крепкий, и вдруг сердце, «как гром с ясного неба». Он был правой рукой и близким другом Данте.В 1926-м исчезла Марта, первая гувернантка девочек – никто не знал, уехала ли она, или ушла не по своей воле.А в 1927-м, совсем недавно, – Бьянка, соседка Данте на Фронт-стрит, с которой очень быстро подружилась Анжела. Самоубийство, сказали. Прыгнула в Ист-Ривер. Но те, кто знал Бьянку, не верили.

А сколько было тех, с кем у Анжелы не было таких тесных связей?

– Кто следующий? – как-то прошептала Анжела, стоя у окна, когда Данте подошел сзади и обнял ее. – Когда нас коснется снова?

Он не ответил. Только крепче прижал ее к себе.

В ту последнюю ночь декабря – канун Нового года – дом был тих. Дети спали. За окнами хлопали редкие фейерверки, кто-то пел на улице. Анжела сидела у кровати Джо и гладила его волосы. Он заснул на спине, приоткрыв рот, уткнувшись в мягкую игрушку – старого зайца, которого Лоретта отдала ему «на счастье».

Данте стоял в дверях, смотрел на них. В этот миг все казалось правильным, живым, почти вечным.

Но никто еще не знал, что зима 1928 года будет самой холодной за десятилетие. И самой короткой.

Нью-Йорк, Фронт-стрит. Утро 1 января 1928 года

В квартире было тихо. Зимнее утро пробиралось сквозь шторы – не яркое, рассеянное, молочно-серое. На кухне все еще пахло вчерашними булочками с анисом и жареной полентой, которую Анжела готовила к праздничному ужину. Плита остыла, но тепло все еще держалось в стенах.

Анжела проснулась первой. Осторожно выскользнула из-под одеяла, чтобы не разбудить Данте, и натянула шерстяной халат поверх рубашки. Дом был холоден, как всегда в начале января, но в комнате Джо уже было слышно шорох – он ворочался, хныкал, требовал внимания.

– Сейчас, мой сладкий, – прошептала она, поднимая его на руки. Джо уткнулся носом ей в шею, как делал это с рождения, теплый и тяжелый, с запахом детства и молока.

На полу в коридоре спала собака – пожилой дворняга, которого Данте несколько месяцев назад подобрал на улице. Она подняла голову, посмотрела на Анжелу и Джо, но не встала.

Анжела тихо прошла на кухню. Поставила воду. Взяла чашку, потрескавшуюся по краю, и налила туда остатки вчерашнего кофе. Джо устроился у нее на бедре, зевал, потирая глаза.

Через несколько минут проснулась Лоретта. Она вышла в коридор босиком, в длинной ночной рубашке, с заплетенной на ночь косой.

– Мам, а ты уже печешь?

– Нет, только встала. С Новым годом, amore mio.

– С Новым годом, – повторила девочка, обняв мать за талию, стараясь не мешать Джо, и прижалась к ней всем телом, как делают дети, когда им нужно не утешение, а просто подтверждение того, что ты – здесь, что мир не исчез.

Потом появилась Вивиан – как всегда, веселая и растрепанная, с мягким голосом, полным еще сна:

– А подарки будут? Или Санта уже не ходит, если у нас нет камина?

– У нас есть любовь. – Анжела усмехнулась, поцеловала ее в лоб. – Это лучше любого камина. А Санта приходит только на Рождество.

В это время в дверном проеме кухни появился Данте. Он был в майке и брюках, волосы растрепаны, на лице – тень недавнего сна. Он стоял, опираясь плечом о косяк, и смотрел на них – на троих детей, окруживших Анжелу, будто втроем они составляли какую-то магическую фигуру, в которую он, мужчина, вошел позже. Но теперь – навсегда.

– Вы решили устроить завтрак без меня? – спросил он хрипло.

– Только начали. У тебя еще есть шанс.

Он подошел, поцеловал Анжелу в висок, Джо – в макушку, Лоретту – в лоб, а Вивиан щелкнул по носу, заставив ее хихикнуть. Потом начал доставать хлеб, масло, остатки прошутто.

– Мы выживем, – сказал он негромко. – Несмотря ни на что. Этот год будет лучше.

Анжела не ответила. Она просто посмотрела на него. Долго. С любовью – и с болью. Как смотрят женщины, которые больше не верят словам, но все равно держатся за родной голос.

Анжела сидела в кресле у окна, с пледом на коленях. Ее пальцы бессознательно скользили по шву ткани – туда-сюда, туда-сюда. Данте устроился напротив, с чашкой в руках, молчал. Он знал: когда Анжела долго молчит, это не значит, что у нее нет слов. Напротив.

– Ты изменился, – сказала она наконец, не глядя на него.

– В какую сторону?

– В ту, что пугает.

Он поставил чашку, медленно, как будто глиняная посуда могла разбиться от резкого движения.

– Я работаю. Мы снова стоим на ногах. Я делаю, что должен, Анжела.

– Но я вижу, как ты уходишь. Морально. Физически. Весь день ты где-то. Ночами – тоже. А когда возвращаешься, тебе не до нас. Не до Джо. Не до меня.

– Это не так, – мягко сказал он. – Просто сейчас все сложно. Надо закрепиться. Надо, чтобы этот бар не стал еще одним списанным долгом.

– А я? – Голос ее дрогнул. – Я стала списанным долгом?

Он быстро пересек комнату и опустился перед ней на колени.

– Не смей так говорить. Не думай даже. Ты – это все, что у меня есть. Ты и дети. Ты моя крепость.

– Тогда почему я все время чувствую, что ты уходишь туда, где я не могу быть с тобой? Что ты снова ввязываешься в то, откуда не возвращаются?

– Потому что ты слишком умная, – с горечью сказал он. – Потому что ты все чувствуешь. Да, я снова рядом с людьми, от которых отрекся. Но не потому, что хочу. Потому что иначе – никак. Либо мы, либо они. Либо наши дети сыты, либо мы теряем все.

Она опустила взгляд.

– Я каждый день просыпаюсь с мыслью, что могу остаться одна. Что тебе выстрелят в спину в подворотне, как Альдо. Или ты просто не придешь домой. А я не смогу снова через это пройти. Не смогу. Не с тремя детьми.

Данте молчал. Потом осторожно положил голову ей на колени.

– Я делаю все, чтобы жить, Анжела. Чтобы жить ради вас. Но да, я тоже боюсь. Я просыпаюсь ночью и смотрю на Джо – и сердце мое сжимается. Потому что я знаю, в каком мире мы его растим. Я знаю, кто я, и что однажды он это узнает.

– А если бы можно было уехать? Уехать далеко. Сменить имена. Забыть. Начать заново.

Он покачал головой.

– Не для нас. Мы – не те, кому дают второй шанс. Только тем, кто вовремя уходит. А я... я остался.

Она долго гладила его по волосам. Потом тихо прошептала:

– Обещай мне, что не уйдешь в ночь без меня. Что если придет день – мы пойдем вместе.

Он не ответил. Только крепче прижался к ее коленям.

Нью-Йорк, Фронт-стрит. Январь 1929 года

Прошел еще год. Один из тех, что тянутся тяжело, будто под кожей. Без катастроф, но с ощущением, будто живешь в доме, где треснули стены – еще держатся, но вот-вот рухнут.

Жизнь шла. Джо подрос – крепкий, бойкий, с нахмуренным лбом отца и добрыми глазами Анжелы. Лоретта уже спорила со взрослыми на равных, Вивиан устраивала концерты из кухонной посуды, а Данте… Данте приходил домой все позже, все тише. Он стал почти незаметным – тенью, которую узнавали только по запаху табака и мятой ткани пальто.

Анжела не спрашивала, что он делает. Не потому что не хотела знать – потому что боялась ответов.

Люди продолжали исчезать. О друзьях говорили в прошедшем времени, не дожидаясь официальных известий. Кто-то «уехал», кто-то «пропал», кто-то «больше не появлялся». Они с Данте уже почти не вслушивались в формулировки – достаточно было взгляда, пожатия плеч. Все ясно. Все привычно. Все бесконечно невыносимо. Анжела едва находила силы, чтобы фиксировать каждое имя.

Иногда, поздними вечерами, когда дети уже спали, Данте садился рядом с ней на диван и просто держал за руку. Молчал. Тихо. Как будто им обоим больше нечего было сказать, но и не быть рядом было невозможно.

Однажды в январе, когда над городом разлился сухой мороз и стекло окон трещало от ледяного ветра, они остались дома вдвоем. Джо задремал в своей кроватке, девочки ушли к соседям на урок танцев, а Анжела вышла на кухню – в халате, босиком, с чашкой кофе.

Он стоял у окна.

– Ты не думаешь, что мы стали жить, как под обстрелом? – спросила она вдруг. – Прячемся, будто виноваты.

– Мы и есть виноваты, – отозвался он, не оборачиваясь. – Мы выбрали выжить.

Она поставила чашку, подошла к нему, прижалась лбом к его спине.

– А что, если мы все-таки заслужили быть счастливыми?

– Тогда нас за это точно накажут.

Он повернулся. Взгляд у него был тяжелый, уставший. Но в нем все еще было что-то от того Данте, с которым она когда-то впервые осталась наедине в темной квартире с вином и страхом. Тот же человек. Только теперь с рубцами внутри.

– Мы должны держаться, Анжела, – сказал он. – Ради них. Ради Джо. Ради девочек.

– А ради нас?

Он молча притянул ее к себе. Обнял. Долго, плотно, так, будто хотел втиснуть ее в свое тело, сохранить под кожей.

– Ради нас – тоже. Но... я не знаю, получится ли.

Он обнимал ее долго. Не потому что не знал, что сказать – а потому что знал слишком многое. Знал, как быстро рушится тишина. Как уносят людей среди бела дня. Как порой последнее, что слышишь, – это чужие шаги на лестнице.

Но здесь, сейчас, была только она.

Анжела подняла голову, провела пальцами по его щеке – медленно, будто вспоминая. Улыбнулась чуть-чуть, уголком губ.

– Ты не побреешься, да? – прошептала.

Он хмыкнул, прижался лбом к ее лбу.

– А смысл? Все равно ты уже моя.

– Наглец.

– Твоя очередь.

Она тихо рассмеялась. Потом поцеловала его – в подбородок, в шею, в ту самую точку на шее под челюстью, от прикосновения к которой он всегда замирал. Он знал этот ритм. Как дыхание у нее становится глубже. Как пальцы скользят под рубашку. Как ее тело, хрупкое, выстоявшее столько боли, становится мягким, податливым, открытым.

Он осторожно повел ее к дивану. Она села первой, скрестив ноги, поправив прядь с лица.

– У нас с тобой слишком мало вот таких вечеров, – сказала она. – Без криков, без шепота. Без тревоги.

– И каждый из них – как золото, – ответил он. – Как ты у меня, Анжела. Ты – мое золото.

Он опустился рядом, накрыл ее плечи своим пальто – теплым, пахнущим улицей и ним самим. Прижался губами к ее виску. Она закрыла глаза, уткнулась ему в грудь.

Они сидели в тишине. Только часы на стене размеренно отсчитывали секунды, и за окном завывал зимний ветер.

Там, за дверью, все еще была опасность. Все еще были враги, долги, грехи. Но сейчас они не имели значения.

Сейчас была она. И он. Их дом. Их жизнь, пусть и хрупкая, как лед на реке.

И она все еще держалась.

Нью-Йорк, Фронт-стрит. Апрель 1929 года

Он пришел домой позже обычного. Тихий, как тень. В коридоре не зажег свет. Снял пальто молча. Только когда прошел на кухню, Анжела – ставя чашки обратно на полку – почувствовала неладное.

– Данте? – обернулась, – Ты ел?

Он не ответил сразу. Только подошел ближе и прислонился к стене, словно спина больше не держала.

– Нам надо поговорить.

В ее груди все оборвалось. Руки дрогнули, одна из чашек звякнула о край раковины.

– Что случилось?

Он смотрел прямо перед собой. В его взгляде не было паники. Была усталость. И что-то еще – непривычное. Тонкая, мучительная обида.

– Меня сдали, – сказал он. – Кто-то из своих. По мелочи. Но этого хватит.

Она медленно подошла ближе, будто каждое ее движение отныне должно быть выверено, точным, чтобы не разрушить то, что еще можно спасти.

– Кто?

Он покачал головой.

– Не знаю точно. Но уже ходят люди. Спрашивают. Следят. Прячутся, но плохо. – Он хрипло выдохнул. – Я узнаю, кто. Но это уже ничего не изменит.

Она обняла его. Молча. С силой, почти болезненно.

– Мы справимся, – прошептала. – Только не молчи. Не исчезай. Не оставляй меня в темноте.

Он обвил ее руками и наклонился, спрятав лицо в ее волосах.

– Я не уйду. Не без тебя.

– И не без детей, – добавила она. – Мы – семья. Мы не оставляем друг друга.

Только Данте не ответил. Лишь прижал ее крепче. Потому что в глубине души уже знал: в этот раз – будет иначе.

Анжела не спала. Часы на кухне показали 2:17, когда она, босиком, на цыпочках, поднялась на чердак. Там, под коробками с елочными игрушками и старыми книгами, она прятала то, что теперь казалось ей важнее всего.

Пачка денег, перевязанная бечевкой, флакон с сухим молоком, одеяло. Бумаги – не настоящие, но достаточно убедительные. Свидетельство о рождении Джо – подложное, на случай, если придется выдавать себя за другую. Вивиан и Лоретта были достаточно большие, чтобы понимать, что такое ложь во имя спасения.

Данте спал внизу. Или делал вид. В последнее время он все чаще задерживался – не в баре, а в городе, проверяя, наблюдая, ища тех, кто его сдал.

Анжела опустилась на корточки и перебрала все еще раз. Только потом услышала, как скрипит лестница. Он.

– Ты здесь, – сказал он тихо. Не вопрос, утверждение.

Она кивнула. Повернулась. Лицо в полумраке, волосы чуть растрепаны.

– Я просто... хотела убедиться, что все под рукой. На всякий случай.

Он подошел ближе, сел рядом. Смотрел не на вещи – на нее.

– Ты все еще веришь, что мы справимся?

– Верю, – ответила она. И добавила шепотом, не сразу: – Но я больше не хочу быть той, кто надеется вслепую. Если придется, я увезу их. Всех троих.

Он не возразил. Только кивнул. Медленно, будто внутри что-то отламывалось.

– Если придется – ты не будешь одна.

Она взяла его за руку.

– Надеюсь, что мы не узнаем, что такое «придется».

И в этой тишине, среди пыли, коробок и старых вещей, в чердаке, где все пахло детством и прошлым, они впервые признались друг другу: страх больше не фантазия. Он живет рядом. Просто дышит тише.

***

Весна пахла пылью и солью. Воздух был теплый, но тени становились длиннее – даже днем.

Анжела сидела за кухонным столом, медленно крутила в пальцах вилку. Ее чашка давно остыла. Данте стоял у окна, глядя на улицу. Они говорили шепотом – не потому что кто-то мог услышать, а потому что вслух все это звучало слишком реально.

– Сначала на пароме, – тихо произнес он, не оборачиваясь. – Потом – через Джерси. Там пересажусь, дальше – поезд. Если все пойдет гладко, через три дня я буду вне зоны досягаемости.

Анжела кивнула.

– И сколько ты будешь там? – ее голос дрогнул.

– Сколько нужно. Пока не остынет. Пока я не пойму, кто именно за этим стоит. Обещаю, я не буду рисковать.

Она опустила голову.

– Хорошо. А если они пойдут за мной?

– Не пойдут, – ответил Данте уверенно. – Ты давно ни при чем. Ни имени, ни следа. Ты просто мать троих детей. Ты – ничья цель.

Она хмыкнула.

– Я твоя цель.

Он подошел, опустился на колени перед ней, взял ее руки.

– Ты – мой дом.

Молчание. Лишь стук часов на стене.

– Я отправлю детей на ферму, – проговорила она, все еще глядя в стол. – Через пару дней. Скажу, что воздух нужен. Что мама устала. Они поверят. Не будут задавать вопросов. Вивиан поможет Лоретте, Джо, как всегда, будет проситься ко мне.

Она с трудом сглотнула, и Данте перехватил ее речь:

– Я все оставлю тебе: ключи, бумаги, контакты. Только не жди писем. Ни звонков. Ничего, пока я не скажу, что можно.

Она подняла взгляд. В ее глазах – борьба: между силой и страхом, между женой и матерью.

– Если ты не скажешь?

Он долго смотрел на нее. Потом прошептал:

– Тогда ты уезжаешь с ними. Все готово?

Она кивнула.

– Почти. Несколько дней – и все будет на местах. Рабочие дела прикрою. Деньги соберу. Документы – в порядке.

Он притянул ее к себе. Обнял крепко, но мягко, как будто знал: отпустит – и не вернет.

– Мы справимся, Анжела.

– Я знаю, – сказала она. И добавила еле слышно: – Но боюсь, что каждая встреча – последняя.

Он поцеловал ее в висок.

– Пусть не будет последней эта.

***

Утро было ясным, как стекло, но внутри все ломалось, скрипело, трещало – как лед весной.

Анжела помогала Вивиан застегнуть пальто. Девочка нервничала: то поправляла тонкий шарф, то теребила пуговицы. Лоретта молча держала в руках чемоданчик Джо, пока тот сидел на ступеньках, сонный, с разлепленными глазами и мятой игрушкой в руках. Он сосал угол одеяла и, кажется, уже чувствовал, что-то не так. Обычно мама не такая тихая.

– Вы приедете позже? – спросила Лоретта, глядя на Анжелу с тем взрослым выражением лица, которое она перенимала в минуты тревоги.

– Конечно, милая, – улыбнулась Анжела, стараясь держать голос ровным. – Через пару недель, не больше. Мы просто... уладим дела.

– У вас опять проблемы? – вмешалась Вивиан, и Анжела резко посмотрела на нее. Девочка замолчала.

– Просто нужно время, – мягко сказала мать. – И вы должны побыть на свежем воздухе, хорошо? Ферма, весна, ваша любимая тетя – что может быть лучше?

Данте вышел из спальни. Он был в пальто и шляпе, небритый, с тенями под глазами. Подошел к детям, опустился перед Джо.

– Слушайся сестричек, ладно? – сказал он. – Маме нужно, чтобы ты был смелым.

Малыш не ответил – только кивнул и прижался к его груди. Данте на мгновение зажмурился, вдыхая запах ребенка, храня его как последнее дыхание перед прыжком в воду. Потом отпустил.

Он поцеловал Вивиан в лоб, крепко обнял Лоретту.

– Не забывайте, что вы – мое сердце, – сказал он. – Вы – наша надежда.

Анжела помогла им выйти, передала чемоданы гувернантке и Лауре, которые забирали их, подарила каждому по поцелую, так, словно это обычный день. Обычная дорога.

– Мы скоро приедем, – еще раз повторила она, прежде чем захлопнуть за ними дверь.

Только когда шаги детей стихли внизу, она прижалась лбом к двери.

Данте стоял рядом, не касаясь ее, просто молча. Потом прошептал:

– Все правильно.

Она кивнула, не оборачиваясь.

– Теперь все по-настоящему.

Квартира будто осиротела. Та же мебель, те же стены, но звук шагов теперь отдавался гулом, и воздух был слишком неподвижным. Слишком ровным. Ни звонкого смеха, ни топота босых пяток, ни случайного «‎мама!» из детской. Только приглушенное тиканье часов и хруст пола под ногами.

Анжела стояла у окна, словно чего-то высматривала. Но за стеклом была все та же улица – с машинами, газетчиками, дымом из труб. Все шло, как обычно. Только у них внутри все изменилось.

Данте подошел сзади, обнял ее за плечи. Не крепко, не утешающе – просто так, как нужно, чтобы сказать: я здесь, я с тобой. Его подбородок опустился ей на макушку, и он тихо выдохнул.

– Все будет хорошо, – сказал он, не как пустое обещание, а как твердое знание. – Мы с этим справимся. Мы уже справлялись.

Анжела кивнула, не сразу. Несколько секунд просто стояла, впитывая тепло его рук. Потом развернулась к нему, прижалась лбом к его груди.

– Я знаю, – прошептала она. – Но в этот раз все ощущается... иначе.

– Потому что теперь есть, что терять, – мягко ответил он. – Настоящее. Не просто бизнес. Не просто улицы. А жизнь.

Она подняла на него глаза. Глаза уставшие, полные тревоги, но – светлые.

– И ты уверен, что тебе не страшно?

Он усмехнулся одними губами. Пальцы скользнули по ее щеке, вдоль линии челюсти.

– Страшно было бы, если бы ты сказала, что остаешься одна навсегда.

Анжела чуть улыбнулась. Эта улыбка была не про радость – про силу. Про то, что они еще здесь.

– Тогда мы идем до конца, – сказала она.

– Вместе, – подтвердил он. – Но каждый – по своей линии. Как в шахматах. Проходим доску – и встречаемся в финале.