Текст книги "Горячая штучка"

Автор книги: Люси Вайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

(молчание)

Ладно, я больше не могу этого терпеть.

– Знаешь, это было, правда, о-о-очень здорово, но мне лучше вернуться в офис, у меня много работы, – медленно произношу я, словно эта мысль пришла ко мне впервые за последние 40 минут. – Я должна сделать серию эскизов со свинками, – добавляю я, пытаясь разбудить его любопытство.

Ничего.

Он кивает.

– Полагаю, мне тоже лучше вернуться.

– Тяжелый день? – делаю я последнюю попытку.

– Вероятно. Как обычно, – говорит он, неуверенно улыбаясь, и целует меня в щеку. Мы выходим вместе, и он, указывая в сторону моего офиса, говорит: – Мне туда.

Я в панике.

– Ой, а мне туда, – киваю я в противоположную сторону, и он выглядит слегка разочарованным. – Тогда пока! – машу я рукой у него перед лицом.

– Я отлично провел время, – говорит он, когда я удаляюсь от него. Он продолжает говорить мне в спину. – Мне действительно хотелось бы увидеться с тобой еще раз, нелегко найти того, с кем так легко разговаривать. – Я не оборачиваюсь.

Несколько минут я прячусь, присев за машиной, чтобы удостовериться, что он ушел, а потом направляюсь обратно на работу. Но, когда подхожу к двери и вижу, что все озабоченно снуют туда-сюда, я понимаю, что мысль о том, чтобы войти туда, для меня почти невыносима. Я уже опоздала, но, вероятно, Дерек ничего не скажет, поэтому я направляюсь к черной лестнице, чтобы спокойно посидеть еще несколько минут.

Когда я прихожу, Ник, который сидит на другой стороне офиса напротив меня, уже занял мое место на лестнице.

У нас с Ником необычные отношения, дело в том, что мы с ним одновременно ходим в туалет. В нашем офисе нет раздельных туалетов, потому что, ребята, нам плевать на условности, и мы презираем социологические, социальные конструкты социума, да? Это сарказм, но меня действительно раздражали сексистские символы гендерной принадлежности на туалетах. «Странное» изображение разных полов? На прошлой неделе я видела на дамском туалете изображение сумки, а на мужском – футбольного мяча. Прекрасно. Однако то, что у нас здесь туалет для лиц обоего пола, означает главным образом постоянно не смытые унитазы. Я не виню мужчин из нашего офиса, но это определенно мужчины из нашего офиса. Иногда мне кажется, что конструкты предназначены для того, чтобы защищать нас от мужчин, которые не знают, как пользоваться кнопкой, или им все равно. Итак, как правило, по меньшей мере дважды в день мы с Ником по воле случая писаем вместе в смежных кабинках, жалуясь при этом на отсутствие полотенец для рук. Мы связаны на всю жизнь.

– Все в порядке, Ник? – стараясь казаться дружелюбной, спрашиваю я, а потом с ужасом понимаю, что он плачет.

Болван. Мы не настолько связаны. Может быть, мне лучше уйти?

– Да, полагаю, что все в порядке, – говорит он, вытирая глаза.

– Могу я что-нибудь сделать для тебя? Что-нибудь принести тебе? Хочешь воды?

Он благодарно улыбается.

– Лучше не надо, иначе собьется наш туалетный цикл, ведь так?

Я посмеиваюсь, не зная, что делать.

– Извини, ты хочешь, чтобы я оставила тебя одного?

– Нет, если только ты сама не хочешь уйти, – говорит он. – Прости, что я расквасился, в последние дни было тяжело.

– Не грусти. Мне жаль, что тебе пришлось нелегко. – Я плюхаюсь рядом с ним, и минуту мы сидим на холодных ступенях и молчим, как случайные попутчики.

– Я думаю, моему браку пришел конец, – внезапно говорит он и снова начинает тихо плакать.

– О боже, Ник, прости. Прости меня. Сколько времени вы прожили вместе?

– Двадцать шесть лет. Элли, я так сильно ее люблю.

– Если ты ее любишь, нельзя ли что-то исправить?

– Ты думаешь, это возможно? – Он с надеждой смотрит на меня заплаканными глазами.

– Я не знаю, что произошло, – осторожно говорю я. – Но знаю, что каждый совершает дурацкие ошибки, и это не значит, что любовь ушла. Я верю, что люди могут простить друг друга. – Я умолкаю. – Ты… ты…

– Она изменила мне, – тихо произносит он.

– Черт. – Не знаю, что еще сказать.

– Ты думаешь, я должен простить ее?

– На самом деле я не могу ответить на этот вопрос. А ты хочешь ее простить?

– Думаю, да. Я, правда, думаю, что хочу. Хочу простить ее. Я так люблю Эмму. Я знаю, что у нее есть недостатки, но именно это мне всегда и нравилось в ней. И как ты говоришь, Элли, все совершают ошибки, ведь так? Я должен пережить это. Я не могу все время злиться. Эмма этого не заслужила.

Оживившись, он встает.

– В конце концов, как говорит Эмма, у меня есть еще один брат, и, возможно, в своей жизни я могу обойтись без Саймона. И как она говорит, я должен перестать ныть из-за венерического заболевания, которым она заразила меня, потому что антибиотиками можно вылечить все. Нет ни одной серьезной причины для того, чтобы я не простил ее, и, как она говорит, разве она действительно совершила нечто настолько постыдное?

Я чувствую, как у меня от удивления поднимаются брови.

– Ты права, Элли, – повторяет он. – Каждому нужно дать шанс. И мне не понравилось проводить Рождество без семьи. – Он вытаскивает телефон, наверное, для того, чтобы позвонить нераскаявшейся, уличенной во лжи жене, переспавшей с его братом.

– Спасибо, Элли, ты молодец. – Он вытирает лицо рукавом. – Большое везенье, что ты всегда такая веселая и у тебя нет никаких проблем. Ты должна навсегда остаться одна! Жизнь будет намного легче, поверь мне!

Он смеется и кричит:

– До скорого в туалете! – направляясь в офис.

Несколько минут в полном опустошении я сижу на жесткой ступеньке.

Бедный Ник. Представьте, что вам из-за супруги приходится на Рождество покинуть семью.

Господи, семья – это одна кутерьма. В моей памяти всплывает последнее Рождество, которое мы провели вместе – до того, как не стало мамы. Мы никуда не выходили, все были подавлены, и я всю неделю умоляла папу, ради всего святого, прикрутить отопление, но все-таки было славно. Мама, Джен и я пять дней подряд пили вино и так напились на Рождество, что, в конце концов, перевернули всю мебель в гостиной, танцуя по музыку «Liberty X»[61]61
  «Liberty X» – британская поп-группа.


[Закрыть].

Как мне хотелось бы, чтобы мама была жива. Очень, очень хотелось бы.

Я все время скучаю по ней. Но не только, это не выразить словами, потому что это нечто большее. Однажды я где-то прочитала о фантомных болях, когда люди, потерявшие ногу или руку, чувствуют зуд или боль в ампутированной конечности. Потеря мамы для меня равносильна потере руки. Каждый раз, опуская глаза и ожидая увидеть ее, я снова и снова переживаю ее потерю. Я обхожусь без нее – улыбаюсь, делаю то, что нужно для того, чтобы выжить, – но моя жизнь больше не будет такой же счастливой, как была с ней. Порой я все еще с болью думаю о том, как хреново, что все просто продолжают жить, как обычно, тогда как самый главный для тебя человек на всей Земле покинул ее.

Эта тяжесть давит на меня, и я плачу, сидя в одиночестве на лестнице. А потом плачу еще сильнее, стыдясь своих слез.

Мама знала бы, что сказать, чтобы утешить меня. Она сказала бы, что все – моя работа, домашние дела, эти ужасные свидания – наладится само собой. А потом я смеюсь, потому что на самом деле она не сказала бы ничего, что даже отдаленно было бы похоже на утешение. Она обняла бы меня и сказала бы какую-нибудь глупость, чтобы рассмешить нас обеих. Она никогда не давила на меня, не говорила о том, что я должна найти ТОГО ЕДИНСТВЕННОГО или выйти замуж. Ей просто хотелось, чтобы я была счастлива, только это волновало ее.

Не могу передать, как мне не хватает тех минут, когда мы вместе смеялись. Как мне не хватает споров с ней. Как мне не хватает ее запаха и ее теплоты. Папа иногда говорит о ней, но он так переживает, что я не хочу обременять его глубиной своих чувств. Я нужна ему сильной. Я не могу распускаться у него на глазах. Мне ужасно хочется поговорить об этом с Джен, но она не желает. Или, возможно, не в состоянии. Мне кажется, ей не хватает мамы так же, как мне. Мне хочется спросить ее, что делать – как жить – без маминой помощи, потому что я не знаю как. И я не знаю, как сохранить семью без нее. Мама соединяла нас. Каждый год на Рождество она наряжалась в Деда Мороза – хуже не бывает, – чтобы вручить нам подарки. Даже на последнее, ужасное, ужасное Рождество, когда она была до того больна, что едва смогла подняться с кровати, она все-таки настояла на том, чтобы надеть шапку и нацепить бороду. А потом жаловалась, что мы испортили все волшебство, постоянно спрашивая, как она себя чувствует, не тошнит ли ее.

Как несправедливо. Хуже всего было то, что я все время злилась. Я злилась на то, что мама покидает нас, я злилась на Софи и Томаса, и на всех подряд за то, что у них есть матери, я и сейчас злюсь на папу за то, что он прекрасно справляется без нее, я злюсь на Джен за то, что она сразу после похорон переехала вместе с Милли и уже не вернулась. И злюсь на себя за то, что испытываю подобные чувства. Я не знаю, как пережить эту потерю.

Я сердито вытираю слезы с лица и иду следом за Ником в офис.

10

19.40, пятница 29 марта

Местоположение: Просторная гостиная Софи. Все не так, э-э-э, идеально, как обычно. По полу разбросаны игрушки, на стуле висит вонючее мокрое полотенце, а на диване, оскорбляя взор, лежит недоеденный сэндвич с ветчиной, которая не похожа на натуральную.

Мы пробыли здесь пару часов и, как я ни старалась, настроение не улучшилось. Спокойная и энергичная Софи выглядит помятой от бессонницы и маленького ребенка, присутствие которого ощущается всегда, даже тогда, когда он гуляет с отцом. Мы заказали пиццу – обычно она для нас под запретом по причине Е-добавок или чего-то еще (глютена? Думаю, что глютен – это то, что нам больше не нравится, верно? Е-добавки вызывали у нас беспокойство в начале нулевых), но даже расплавленный сыр не помог снять жуткое напряжение. Моя обычно безупречная подруга сегодня одета в запятнанный синий кашемировый джемпер, отнюдь не гармонирующий с очаровательными, вытянутыми брюками серого цвета для бега трусцой. Ее обычно блестящие волосы в принципе блестят, но сегодня они скорее сальные, чем сияющие. Они зачесаны назад и стянуты в конский хвост, при этом вдоль немытого пробора виднеются зигзагообразные следы сухого шампуня. Кроме того, в воздухе витает сладкий аромат духов, как будто кто-то – допустим, что именно Софи – как раз перед приходом гостей лихорадочно распылят по гостиной нежеланный подарок на Рождество, чтобы скрыть неприятный запах. Допустим, запах сэндвича с ветчиной.

Если бы у меня был ребенок, я бы выглядела именно так, как выглядит сегодняшняя Софи.

В обычное время я бы пришла в восторг от нарушения заведенного порядка. Я бы ликовала оттого, что мне разрешили съесть глютен (и, черт возьми, Е-добавки тоже). Я бы съела сэндвич с затхлой ветчиной, как и разносчика пиццы, только для того, чтобы доказать свою правоту. Но не сегодня. Софи не в том настроении. Не в настроении шутить.

Мы с Томасом осторожно перекинулись парой фраз по поводу напряженности, которая поджидала нас здесь, когда мы пришли. Я понимаю, что Софи устала, но чувствую себя несправедливо обиженной. У меня тоже была дерьмовая неделя, и я надеялась, что смогу выговориться сегодня вечером, в пух и прах разнести Джоша и ГД. Ясно, что я – не пуп земли, но я действительно втайне надеялась, что мы сможем поговорить обо мне. Я надеялась на то, что моя лучшая подруга сто раз повторит, что я обалденная, и с улыбкой проводит до порога, как обычно. Но я понимаю, что сегодня ей не до этого. Моя жизнь с ее глупыми мелкими проблемами показалась бы банальной и несущественной рядом с настоящими жизненными трудностями, связанными с маленьким ребенком.

Свернувшись калачиком на диване, я думаю, не пора ли уйти. Мы собирались посмотреть фильм – во вторник мы с Софи состряпали план и отрепетировали весь сценарий на сегодня, в результате чего Томас полагает, что пришел посмотреть одну из серий Сумерек. Но моя сообщница даже еще не присела рядом с нами. Она едва притронулась к еде, а теперь расхаживает – бродит – между кухней и гостиной, где сидим мы, хватаясь за вещи, нетерпеливо вертя их в руках и снова ставя на место. Она дважды набрасывалась на Томаса, требуя, чтобы он не садился с ногами на диван, на что обычно ей было наплевать.

У нее ребенок, мы много раз обсуждали этот вопрос, и понятно, что через пару лет диван придется выбросить.

Разговор опять затихает, и Томас снова осторожно и нерешительно спрашивает:

– С тобой все в порядке, Соф?

Она не отвечает ему, только громко и устало вздыхает в ответ, глядя на сэндвич с ветчиной.

– Иди, посиди с нами, – добавляю я, стараясь казаться веселой, хотя чувствую себя несчастной. Софи смотрит на нас, словно забыв о нашем присутствии.

– Все отлично, – поспешно отвечает она. – Я не могу сидеть, у меня слишком много дел.

– Так давай мы поможем тебе? – предлагаю я, но она отрицательно качает головой.

По телевизору выпуск за выпуском показывают шоу Званый ужин, и вдруг пьяная женщина с таким глубоким декольте, какое только можно себе вообразить, закатывается визгливым смехом. На экране опасно трясется ее грудь. Я фыркаю, вслед за мной фыркает и Софи, напряжение чуть-чуть спадает. Я выдыхаю, когда она, наконец, опустившись в стоящее за ее спиной кресло, неохотно добавляет:

– Сиаре нездоровилось, поэтому я две ночи не спала. Я немного устала, но со мной все в порядке.

– О нет, – невнятно говорю я, не зная, что ответить.

– Это ужасно, бедная крошка. Что с ней? – добавляет Томас. У него получается лучше, чем у меня.

– Воспаление уха, – говорит Софи, беря диванную подушку, а потом возвращая ее на место. – Ей выписали антибиотики, доктор сказал, что не надо беспокоиться, это вполне нормально. Только… – Она умолкает, а когда продолжает, по ее лицу пробегает тень. – Не важно, вы не поймете.

Я чувствую, как меня захлестывает волна раздражения. Почему это мы не поймем? Мы попытаемся понять. Я, несомненно, могу представить, какой изнуренной была бы, если бы два дня подряд просыпалась в 4 часа утра, слыша вопли человека, которого знаю едва ли пару лет.

На самом деле это напоминает мне пару бессонных ночей после сдачи экзаменов на аттестат зрелости.

Но Софи знала, что так будет. Это единственное, в чем все честно признаются себе, когда речь заходит о материнстве – ты никогда больше не будешь спать. Она знала, какой выбор сделала. Ей этого хотелось. Не хочу слишком драматизировать, но она предпочла такую жизнь нашей прежней жизни – и она смеет вести себя так, словно именно мы отторгли ее?

Софи снова говорит.

– Она просто… Сиара без остановки плачет, плачет и плачет. А я не могу ничем помочь ей, это невозможно. Но это временно, это просто оттого, что она больна и терпеть не может принимать лекарства. Не волнуйтесь, я знаю, что на вас обоих это наводит скуку.

– Нет, не наводит, – говорю я, стремясь успокоить ее, и в моем голосе слышится злость. Я пытаюсь смягчить тон: – Мы любим Сиару и любим тебя.

Софи бросает в мою сторону:

– Однако вы никогда не хотели говорить о ней, вы притворялись, что ее не существует.

Шокированная, я молча моргаю. Томас неловко подвигается ближе ко мне. Это абсолютно несправедливо. Мы не притворялись, что Сиары не существует. Мы общались с ней, покупали ей разные вещи, играли. А когда ее не бывает здесь, я стараюсь разговаривать о ней с Софи, мы оба стараемся. Софи же сама отмахивается от нас, говоря, что ей хочется услышать о «настоящей жизни», о том, что происходит за стенами ее дома.

Мы все умолкаем, а Софи берет пульт от телевизора и зачем-то нажимает на кнопку регулировки яркости. Пьяная дама с глубоким декольте становится все ярче и ярче, сидя в такси, она говорит, что провела самую счастливую ночь в своей жизни, и трясет грудью десятого номера.

Не могу припомнить, когда в последний раз между нами возникали такие натянутые отношения. Никогда не было никаких натянутых отношений. Ну, не считая того раза в одиннадцатом классе, когда Томас подружился с девушкой по имени Келли и та сказала ему, чтобы он проводил меньше времени с нами двумя. Тогда мы окружили ее на заднем дворе за учебным корпусом и сказали, что подсыплем ей хламидию в питьевую воду, если она не возьмет свои слова обратно. А потом, когда через несколько дней он спросил нас об этом, мы, разумеется, соврали, сказав, что она – лживая сука. Я помню, что тогда тоже возникла довольно неловкая ситуация. Особенно после того, как он бросил ее на глазах у всех.

Но с тех пор такого не повторялось.

Правда, время от времени, мы видели Софи в дурном расположении духа. Когда она действительно устает, ее поведение становится пассивно-агрессивным. Мне всегда было обидно за Нового Райана, когда она так третировала его. Но такое случается у всех супружеских пар, им всегда приходится подавлять раздражение, верно? Как пару месяцев назад, когда мы стали свидетелями их разговора после того, как Райан бросил фаянсовую посуду в раковину.

Софи: Ты собираешься оставить эту тарелку там?

Новый Райан: О нет, прости, куда я должен поставить ее?

Софи: Нет, нет, прошу тебя, будь добр, поставь тарелку туда, куда тебе хочется. Самое главное в этом доме – где ты та-а-ак помогаешь мне – это твое удобство.

Новый Райан: Софи, извини, прошу тебя, скажи, куда я должен ее поставить?

Софи: Мне все равно, мне правда все равно.

Новый Райан: Тебе не все равно.

Софи: {пассивно-агрессивно фыркает) «Возможно, мне не все равно, но тебе все равно, и, разумеется, это важнее, кого волнует, все равно мне или нет? Ведь тебя это не волнует».

Новый Райан: Меня волнует.

Софи: Не волнует.

Новый Райан: Волнует!

Софи: Удивительно, ты притворяешься, будто тебя волнует то, что волнует меня.

Новый Райан: Конечно, меня волнует то, что волнует тебя.

Софи: Прекрасно, Райан. Мне все равно, что тебя не волнует то, что волнует меня. Никому до меня нет дела. Я должна делать все. Всем, кроме меня, наплевать на то, что здесь происходит.

И так далее.

Это было довольно забавно. Но, должна признаться, что жертве было не до веселья. Как мне хотелось бы, чтобы Новый Райан был здесь и принял удар на себя (прости, Новый Райан), но он ночует с Сиарой у своей мамы. Теоретически он уехал туда, чтобы дать передышку Софи, но я думаю, что, будучи матерью, женщина никогда не переключается. Беспокойство, напряжение и чувство вины никогда не оставляют ее.

Томас откашливается.

– Мне жаль, что ты так думаешь, Софи. Мы постараемся чаще говорить о твоей семье. – Софи многозначительно смотрит на меня, но я, чувствуя себя оскорбленной, продолжаю молчать.

– Она не просит прощения, – говорит она, кладя пульт и пристально глядя на меня. Провоцируя мою реакцию.

Я тоже смотрю на нее, стараясь подавить в себе злость.

Я знаю, она не ведает, что творит.

– Прости, – осторожно говорю я. Мне не хотелось этого делать, мне не хотелось заводить разговор об этом. Я – на грани, она – на грани, все это похоже на сон. То же самое я испытываю, когда не успеваю поесть. Это то же самое изнуряющее ощущение, которое ты испытываешь, когда голоден. Она просто изнурена? Вероятно, в этом причина.

Томас, еще раз откашлявшись, поворачивается ко мне.

– Элли, как проходят твои свидания? – говорит он, пытаясь сменить тему.

– Фу ты, – громко и досадливо восклицает Софи, добавляя саркастическое «ХА!» Ей известно, как проходят мои свидания.

– Хм, прекрасно, – говорю я, запинаясь и уставившись в пол.

– Она не дает никому ни единого шанса, – фыркает Софи.

– Даю! – вяло возражаю я.

Томас чувствует себя неловко.

– Позор. Ну, ничего страшного, да? Я уверен, что следующий парень…

Я обрываю его, испытывая внезапный приступ тошноты от всего происходящего и отчаянно желая быть честной. Я даже не уверена, что будет следующий парень.

– Я ненавижу эти свидания. Я просто хочу прекратить все это. Я хочу удалить свои данные из Tinder, – говорю я.

В комнате надолго воцаряется молчание, кажется, будто тишина эхом отдается от стен.

– Почему? – бросает Софи, при этом ее рука, собиравшаяся снова схватить пульт, повисает воздухе. Другие герои шоу Званый ужин обсуждают, как Пьяная дама в глубоком декольте испортила им вечер.

– Ты встретила кого-нибудь? – добавляет Софи, зная, что это не так.

– Нет! – со злостью говорю я. – Мне и одной хорошо. Найти кого-то – не самое главное в жизни, Соф.

Я больше не в силах выносить это. У меня была тяжелая неделя, и меня так тошнит от всего этого, так тошнит оттого, что меня опекают и разговаривают со мной, как с идиоткой.

Софи не сводит с меня глаз.

– Тогда брось, Элли, – медленно произносит она. – Как обычно. Это всего лишь белый флаг капитуляции в длинной череде несмелых попыток изменить свою жизнь. Ты так боишься попробовать, так страшишься попытки. На вечеринке в «Haies» мне пришлось заставить тебя заговорить с той женщиной из фирмы «Windzor». Мне пришлось заставить тебя зарегистрироваться в Tinder. Мне действительно пришлось заставить тебя ходить на свидания. Ты даже не хотела участвовать в творческом конкурсе на работе, хотя все убеждали тебя в этом. Это была бы удивительная возможность. А теперь истек последний срок, и ты упустила свой шанс. Все оттого, что ты слишком боишься что-то попробовать и, возможно, потерпеть крах.

Я прикусываю губу, она не понимает.

Она продолжает говорить.

– Ты не хочешь сменить легкую, скучную жизнь на что-то другое, да? Даже если это означает, что произойдут изменения к лучшему, которые потребуют от тебя усилий.

Я встаю. Я делаю это рефлекторно, когда злюсь, мне необходимо быть на ногах, но это еще и шаг к конфронтации. Теперь мы обе стоим, глядя в глаза друг другу.

– Ты думаешь, что у меня такая легкая жизнь? – спрашиваю я, внезапно приходя в ярость. – А что, если да? Твоя тоже могла быть легкой. Ты сделала выбор. Ты предпочла загнать себя в ловушку, родив ребенка. Загнать в ловушку идеальной жизни со своим бесцветным домом в пригороде, со своим идеальным бесцветным мужем. И ты пытаешься заставить меня сделать то же самое, навязать мне свой выбор, вынудить меня знакомиться через Tinder. Хотя это не то, чего мне хочется. Но тебе это никогда не приходило в голову, разве не так? Ни разу? Тебе не приходило в голову, что я, может быть, не хочу той жизни, которой живешь ты, Софи? Может быть, я не хочу этой бесцветной жизни? Ты всегда думала, что я хочу изменить свою жизнь? Получить настоящее удовольствие?

Я чувствую, что у меня разгорелось лицо, и вижу, что сидящему рядом со мной на диване Томасу ужасно неудобно.

Лицо Софи ничего не выражает. Она делает шаг в мою сторону.

– Ты всего боишься, – тихо говорит она. – Это умилительно. Ты жалуешься на свою жизнь, ты все развлекаешься и развлекаешься, но ничего не меняешь в своей жизни. А когда у тебя появляется шанс действительно что-то изменить, совершить что-то волнующее и попробовать что-то новое, ты закрываешь глаза, затыкаешь пальцами уши и бежишь в противоположном направлении, напевая ля-ля-ля. Ты всегда бежишь от реальной жизни. Ты притворяешься такой счастливой и беззаботной, но ты, черт побери, в полном раздрае, Элли. Ты как будто не понимаешь, что остаешься позади. Ты прикрываешься смертью матери для того, чтобы никогда не сдвинуться с места. Ты остаешься позади, и это твоя вина, потому что ты отталкиваешь всех. Только посмотри, что ты сделала с Тимом.

Я чувствую себя так, будто мне дали пощечину. У меня гудит в ушах, и уголком глаза я вижу, как Томас встает, берет свою сумку и молча выходит из комнаты.

Софи указывает пальцем на захлопывающуюся за ним дверь.

– А как насчет него? – шипит она. – Ему тоже ты не даешь ни единого шанса, хотя знаешь, что он мог бы осчастливить тебя. Что он уже делает тебя счастливой. Почему ты так боишься влюбиться? Что в тебе настолько надломилось, что ты даже не хочешь попробовать?

Вскинув руки в воздух, я едко хохочу.

– Я не боюсь этого, Софи, я просто не хочу устраивать свою жизнь с первым встречным, а потом проводить остаток дней, притворяясь, что она всегда идеальна. – Теперь я перехожу на крик. – И лучше бояться, чем никогда не признаваться себе, что все не так сказочно, как ты ожидала. Ты считаешь, что я в полном раздрае? Посмотри на себя. – Я показываю рукой на ее спортивные штаны, и она вздрагивает. – Посмотри, как ты надломлена. Но заявишь ли ты открыто, как тебе тяжело? Что ты выбиваешься из сил? Что ты не можешь справиться? Конечно, нет. Ты никогда не признаешься, что хотела не такой жизни, и что она не похожа на красивую мечту. Вместо того чтобы попросить о помощи, ты будешь бравировать своей жизнью у нас перед носом до тех пор, пока будешь уверена в том, что мы ощущаем себя неполноценными. Пока мы согласны слепо следовать за тобой в бесцветное и пресное небытие в пригороде. Спаси, господи, того, кто заметит, что ты не блаженствуешь.

Мы яростно сверлим друг друга взглядами, воздух между нами наполнен ядовитыми словами. Я задыхаюсь, мне трудно дышать, мозг гудит от адреналина и злобы.

Развернувшись, я хватаю пальто и ухожу, с шумом захлопывая за собой входную дверь.

Томас ждет на улице, он курит. Я не видела его курящим с тех пор, как после выпускного бала он пытался уговорить классную девчонку, Луизу Вендитти, расстаться ради него с девственностью. Я натянуто улыбаюсь ему, но не останавливаюсь, шагая в сторону железнодорожной станции.

Я слышу, что он идет за мной по пятам, оставаясь чуть позади.

– Иди сюда, раз уж ты идешь за мной, – с поддельной веселостью говорю я. Как будто все прекрасно. Как будто с минуты на минуту мне не захочется стенать и плакать.

Он догоняет меня, и пару минут мы идем молча.

– Я… – начинаю я.

– Я не хочу принимать ничью сторону, – прерывает меня он.

Черт с ним.

Что я ненавижу в Томасе, так это то, что он всегда остается таким добрым парнем. Сохраняет нейтралитет и отказывается ввязаться в драку. Даже если кто-то явно полез на рожон.

Только я не знаю, кто из нас полез на рожон – я или Софи.

– И ты, Брут? – бормочу я в ответ.

– Кто это – Брут? – удивленно спрашивает он.

– Ты, – нетерпеливо говорю я.

– Я – Томас Уайт.

Я закатываю глаза.

– Читай книжки, пижон.

– Хорошо, почитаю, – по-прежнему удивленно говорит он. – Только скажи, из какой книжки эта цитата.

– Не хочу.

– Я прочитаю ее немедленно, если скажешь мне, что именно ты цитируешь. Давай, Элли, расскажи мне об этом герое Бруте, что он такого натворил?

– Это из… Чарльза Диккенса.

– Ты, черт побери, сама не знаешь, – смеется он.

– Ох, заткнись! – говорю я, у меня щиплет глаза от слез. – Почему ты придираешься ко мне?

Он останавливает меня, и мы смотрим друг на друга. На секунду мне кажется, что он хочет поцеловать меня, но потом он отводит взгляд и тихо говорит.

– Я и не думал придираться к тебе, Элли. Я хотел рассмешить тебя. – Мы молчим, и он глубоко затягивается сигаретой. – Впрочем, я скажу тебе. Что бы это ни было, глупость или сумасбродство на почве усталости, но Софи права в том, что ты должна сама управлять своей жизнью. Когда ты рассказываешь о работе – о своих отношениях с Урсулой и Дереком, – создается впечатление, что ответственность за все лежит на тебе. Возможно, даже слишком много ответственности, когда речь заходит о бедном Дереке. – Он фыркает. – Я знаю, что ты несчастлива, но все же ты хорошо работаешь, и тебя явно уважают. Ты знаешь, чего ты хочешь, и окружающие прислушиваются к тебе и следуют твоим указаниям. Это потому, что ты работаешь хорошо, ты веришь в себя и не обращаешь внимания на всякий вздор. – Он умолкает. – Однако что за рамками работы? Ты как будто боишься принимать решения, касающиеся лично тебя. Ты страшишься перемен в личной жизни или развития отношений. Ты бравируешь, между твоими словами и поступками – пропасть.

Я слегка киваю, но любовь – не то, в чем я сейчас нуждаюсь. Мне нужно, чтобы он пожалел и обнял меня. Мне нужно услышать, что Софи была несправедлива, что она не то имела в виду. Мне нужно услышать, что она просто устала (вымотана). И что то, что я сказала, не так ужасно, хотя я знаю, что ужасно.

Он берет меня за руку.

– Элли, – мягко говорит он. – Мне больно видеть тебя такой. Я просто объясняю, почему Софи вышла из себя. И, честно говоря, мне противно, что я присутствовал при этом. Ты позволяешь людям третировать себя, не посвящая их в свои чувства. Особенно это касается твоей сестры и Софи. Ты не должна была регистрироваться в Tinder, ты не обязана так поступать. То же самое с твоим отцом, ты так часто разговариваешь с ним, но ты так и не сумела рассказать ему о том, что ты на самом деле чувствуешь, когда он говорит, что хочет с кем-то познакомиться. Ты могла бы открыто сказать ему о своих чувствах. Я знаю, тебе было тяжело узнать, что он забывает твою маму. И ты не скажешь ему о том, какая это потеря для тебя. И не поговоришь о ней ни с кем из нас.

Я пожимаю ему руку и делаю шаг назад. Сейчас я больше не в силах это слушать.

– Я не нуждаюсь в твоих поучениях, – рявкаю я. – Я не желаю ничего слышать об этом. Софи просто облила меня грязью, и ты тоже считаешь, что твой долг – проинформировать меня о том, какая я ужасная. Ладно, я поняла тебя, большое спасибо, что просветил. Ты хочешь, чтобы я всем рассказывала о том, что чувствую? Я чувствую, что тебе, Томас, следует убраться ко всем чертям и больше не помогать мне. Мне хватает помощи от других.

Я отхожу от него. Я иду большими шагами, полная гнева, но Томас не отстает, идя в ногу со мной.

– Отлично, я не буду помогать тебе, – спокойно говорит он.

– Замечательно. Прошу тебя, не помогай.

– Без проблем. Больше никакой помощи. В следующий раз, когда будешь идти по дороге, не глядя по сторонам, я просто позволю, чтобы тебя насмерть сбила машина, да?

Я разворачиваюсь, чтобы снова наброситься на него, а он отпихивает меня с дороги прямо перед приближающимся «Peugeot», яростно сигналящим и мчащимся на всей скорости. Я тяжело дышу, видя, как удаляется машина, а потом поворачиваюсь и смотрю на Томаса. Несколько секунд мы стоим, внимательно глядя друг на друга, и я понимаю, что должна поблагодарить его и извиниться.

Но я не могу.

Я открываю и закрываю рот, а потом поворачиваюсь и ухожу. Он не преследует меня.

Я иду в самый последний вагон поезда и прячусь от Томаса на угловом сиденье. Если он будет искать меня, то не найдет, и я сижу в тишине, стараясь не испытывать отвращения ко всем, стараясь не бить кулаком по сиденьям. Стараясь не плакать.

Я думаю о словах Софи. И о словах Томаса.

Я думаю о дюжине свиданий или около того. Несколько из них были действительно ужасные, но в большинстве случаев, пожалуй, веселые. Парочка из них была даже довольно приятной. Почему я не дала никому из них второго шанса? Почему я немедленно отмела всех этих вполне приличных мужчин?