Текст книги "Поэзия Марины Цветаевой. Лингвистический аспект"

Автор книги: Людмила Зубова

3. ПОЭТИЧЕСКАЯ ЭТИМОЛОГИЯ

Поэтическая этимология, широкоизвестное явление авторского переосмысления слова, нередко рассматривается вместе с фактами восстановления внутренней формы слов. Так, Г. О. Винокур пишет: «Сближая в тексте слова, давно утратившие ту взаимную связь, которой они обладали в силу своего этимологического родства или даже и вовсе никогда этой связи не имевшие, поэт как бы открывает в них новые, неожиданные смыслы, внешне мотивируемые самым различным образом: то шуткой, то глубоким раздумьем. Ср. в притче Сумарокова: „Сокровище мое! Куда сокрылось ты?“ В „Дикарке“ Островского: „Вешается на шею женатому. У!! Повеса, право повеса“». (Винокур 1959, 392–393).

Переосмысление слова не является исключительным свойством языка художественной литературы. В таком переосмыслении реализуется одна из языковых потенций – тенденция к вторичной мотивированности деэтимологизированной лексики (Смирницкий 1955, 87–88; Аркадьева 1983, 110–115). Эта тенденция наиболее отчетливо проявляется в многочисленных фактах народной этимологии. В литературных произведениях художественный эффект переосмысления создается намеренно, а это возможно обычно тогда, когда слово еще не деэтимологизировалось полностью или, во всяком случае, окказиональная вторичная мотивировка способна ощущаться именно как вторичная и как парадоксальная. Однако и это явление существует в языке вне художественных текстов. Оно всегда использовалось для создания комического эффекта, например во фразеологическом сочетании художник от слова «худо». О стремлении человека к наглядной реализации потенциальных языковых возможностей свидетельствует большая популярность лингвистической игры «ТЭС» («Толковый этимологический словарь»), проводившейся в 70-х годах на юмористической странице «Литературной газеты» и начатой в стенгазете филологического факультета Ленинградского университета в 60-х годах Б. Норманом и А. Спичкой (Норман 1985, 107). «Такая забава словами напоминает древнейшее изречение, свидетельствующее о том, что она есть издавна идущая природная потребность языка» (Буслаев 1887, 113).

Поэтическая этимология иногда отождествляется с паронимической аттракцией – смысловым сближением слов на основе их звукового сходства (Григорьев 1979, 265). В нашей работе эти два явления различаются: поэтическая этимология понимается как именно намеренное переосмысление слова, связанное с авторским толкованием, а паронимическая аттракция (парономазия) – как контекстуальное смысловое сближение неродственных, но фонетически сходных слов.

Приведем наиболее яркие из многочисленных примеров поэтической этимологии в произведениях Марины Цветаевой:

 
Заблудшего баловня Вопль: домой! Дитя годовалое: «Дай» и «мой»! (С., 375);
 

 
Уединение: уйди
В себя, как прадеды в феоды.
Уединение: в груди
Ищи и находи свободу (С., 319);
 

 
Крив и кос
Тот, кто в хоботе видит нос Собственный, и в слоне – закром. Крив и хром.
(Хлеще! хлеще! рассыпай! нижи Хроматические гаммы лжи!) (И., 507);
 

 
Сверхбессмысленнейшее слово: Рас – стаемся. – Одна из ста? Просто слово в четыре слога, За которыми пустота (С., 389);
 

 
Челюскинцы! Звук – Как сжатые челюсти.
(…)
И впрямь челюстьми – На славу всемирную – Из льдин челюстей Товарищей вырвали! (С., 320–321).
 

Поэтическая этимология у М. Цветаевой, как видно из этих примеров, часто подчеркнуто парадоксальна и строится не только на омонимии различных по происхождению корней, как в случае хром – хроматические гаммы, или на звуковом сходстве, как в словах челюскинцы – челюсти, но и на вычленении из слова комплекса звуков, границы которого резко не совпадают с морфемными границами: домой – дай и мой, расстаемся – одна из ста, уединение – уйди. В большинстве случаев парадоксальность поэтической этимологии у М. Цветаевой мотивирована содержанием контекста. Так, поскольку преобразование слова домой связано с лепетом годовалого ребенка, мотивировку получает и слоговое членение вместо морфемного, и односложность полученных лексем, и превращение наречия с императивным значением домой в два «эгоцентричных» слова, одно из которых – глагольный императив. По существу, предметом этимологизации в этом контексте можно считать именно императив, скрытый в наречии, существующий в нем, скорее, потенциально.

Парадоксальность преобразования глагола расстаемся в сочетание одна из ста мотивировано определением: сверхбессмысленнейшее слово. В «Поэме конца», откуда взят пример, М. Цветаева посвящает целых 9 строф доказательству «бессмысленности» этого слова, и – что, вероятно, важно – бессмысленность доказывается нерасчлененностью слова на морфемы; слово представляется нечленораздельным звуковым потоком. Намеренно ложное членение, представленное сочетанием одна из ста как попыткой интерпретации буквенного состава приставки и корня, написанных по старой орфографии (расстаемся: раз = один, – ста– = 100), подчеркивает цветаевскую идею нечленимости, невнятности этого слова. Предложенная интерпретация трактуется самой Цветаевой как невозможная еще и потому, что для лирического субъекта ее поэзии невозможна утрата индивидуальности, следовательно сочетание одна из ста – бессмыслица, пустой звук. Отрицание членимости слова на осмысленные морфемы приводит к тому, что в таком контексте даже тире между приставкой и корнем выполняет не функцию морфемного членения, а функцию растягивания непонятного слова для уяснения его смысла:

 
– Завтра с западу встанет солнце!
– С Иеговой порвет Давид!
– Что мы делаем? – Расстаемся.
– Ничего мне не говорит
Сверхбессмысленнейшее слово: Рас – стаемся: – Одна из ста? Просто слово в четыре слога, За которыми пустота.
Стой! По-сербски и по-кроатски, Верно, Чехия в нас чудит? Рас – ставание. Расставаться… Сверхъестественнейшая дичь!
Звук, от коего уши рвутся, Тянутся за предел тоски… Расставание – не по-русски! Не по-женски! не по-мужски!
Не по-божески! Что мы – овцы, Раззевавшиеся в обед? Расставание – по-каковски? Даже смысла такого нет,
Даже звука! Ну, просто полый Шум – пилы, например, сквозь сон. Расставание – просто школы Хлебникова соловьиный стон,
Лебединый… (С, 389–390).
 

Соединение переосмысленной этимологии с исторически подлинной может создавать сильный драматический или комический эффект благодаря тому, что в переосмыслении или в игре слов появляется иллюзия подлинности всех предлагаемых автором этимологии:

 
Вздрогнешь – и горы с плеч,
И душа – горе!
Дай мне о горе спеть:
О моей горе (С, 366);
 

 
Невидаль, что белорук он! И у кошки ручки – белы.
(…)
Невидаль – что белокур он! И у пены – кудри белы, И у дыма – кудри белы, И у куры – перья белы! (И., 144).
 

В первом контексте из «Поэмы Горы» слова гора и горе с омонимичными корнями не просто контекстуально сближены, но их значения соединены фразеологическим сочетанием горы с плеч, указывающим на душевные переживания, а также архаическим наречием горе 'вверх', омографичным слову горе.

Во втором контексте разложение слова белорук на сочетание ручки – белы не представляет собой ничего неожиданного, так как в современном русском языке совершенно отчетлива ощутимость построения двухкорневого слова белоручка, а следовательно, и цветаевского окказионального прилагательного белорук. Слово белокур фонетически подобно слову белорук, отличается от него только перестановкой звуков, налицо и структурное подобие по способу словообразования, тождественны первые корни обоих слов. Языковое семантическое подобие этих слов усиливается в цветаевском контексте благодаря их одинаково ироническому употреблению и параллельному положению в стихотворных строках. Естественно, что такое обилие несомненных и настойчивых подобий порождает аналогию в этимологической интерпретации этих слов: белые руки – белые куры. Однако прежде чем прийти от подлинной этимологии первого слова к парадоксальному переосмыслению второго с использованием корневой омонимии (-кур-), Цветаева дважды дает и подлинную этимологию слова белокур 'имеющий белые кудри'. Взаимодействие подлинной и ложной этимологии с окончательным утверждением ложной, смешной и создает сильнейшую иронию в этой игре слов.[8] Кроме того, образное уподобление кудрей, пены, дыма и куриных перьев оказывается основанным тоже на взаимодействии подлинной и мнимой этимологии, а переплетение истинности и мнимости становится характеристикой персонажа. Сильный сатирический эффект поэтической этимологии – переосмысления – можно наблюдать в преобразовании немецких слов ратсгерры, бургомистр («Крысолов»). При напоминании о том, что наградой музыканту, спасшему город от крыс, должна стать именно дочь бургомистра, по сюжету цветаевской сатирической сказки происходит следующее:

 
Кипяток. Топотеж. Раты – в скок, Герры – в лежь,
 
 
Раты – в ик, Герры – в чих.
– И шутник!
– И жених!
(…)
Раты – в крёхт, Герры – в чох.
– С нами фохт!
– С нами бог!
 
 
Только, талант не признан, Ратсгерр от Романтизма,
 
 
Новорожденски-розов И Филомелой прозван: «Музыка в малых дозах – Это не так серьезно».
 
 
Бурго-же-мистр, величав и льдист:
– В вас говорит артист. (…)
Бургомистр Ратсгерры, сядьте!
 
 
Шутки за рюмкой. Думсгерры, думьте!
 
 
Можно ли – непостижим господь – За музыканта – плоть
 
 
Нашу (И., 512, 518).
 

Высмеивая немецкое бюргерство, Цветаева в этом эпизоде сначала расчленяет слова ратсгерры и бургомистр, а затем создает псевдоварваризм думсгерры. Название места действия – Думская площадь и окказиональный императив думьте от русского слова думать сообщают первой части слова думсгерры значение 'член думы, советник' – значение, синонимичное немецкому слову Rat. Но по-немецки Dum значит 'глупый, дурак'. Таким образом, Цветаева превращает созданное ею слово со значением 'советник' в слово дурак. Через совмещение значений внешне совпадающих разноязычных корней цветаевская интерференция приводит к вытеснению одного из значений и к замене его на противоположное. Кроме того, возможно, но менее отчетливо и обыгрывание слова ратсгерр с интерпретацией его первой части как немецкого Ratte 'крыса'. Действительно, в поэме ратсгерры уподоблены крысам.

4. ПАРОНИМИЧЕСКАЯ АТТРАКЦИЯ

Паронимическая аттракция (распространение фонетических подобий на семантику слов), с одной стороны, сближается с поэтической этимологией, так как здесь имеются элементы переосмысления, с другой стороны – с аллитерацией (чисто звуковыми повторами, звукописью). Как справедливо полагает В. П. Григорьев, «различия здесь часто почти неуловимы от субъективных моментов восприятия» (1979, 265). Действительно, в поэзии, и особенно у М. Цветаевой, переходы от чисто звукового подобия к подобию морфологическому и смысловому могут быть настолько плавными, что слова как бы перетекают друг в друга, превращаются одно в другое:

 
Все древности, кроме: дай и мой,
Все ревности, кроме той, земной.
Все верности, – но и в смертный бой
Неверующим Фомой (С., 192).
 

Для поэтического языка М. Цветаевой характерно поэтому обилие паронимических сближений квазиомонимов и квазиомографов – слов, различающихся единственным звуком:

 
Я тебя загораживаю от зала, (Завораживаю – зал!) (С., 250);
 

 
Цвет, попранный светом. Свет – цвету пятой на грудь (С, 207),
 

 
Возращу и возвращу сторицей (С., 113);
 

 
Русь кулашная – калашная – кумашная! (И., 435);
 

 
С этой безмерностью
В мире мер?! (С, 238);
 

 
Все-то мечется! Все мучится! (С., 436);
 

 
Мох – что зеленый мех (С., 350);
 

 
Здесь, меж вами: домами, деньгами, дымами,
Дамами, думами (С., 220);
 

 
Пишет – ровно плугом пашет (И., 432);
 

 
Стол всегда утверждал, что – ствол (С, 403); и др.
 

Здесь приведены только те примеры, в которых квазиомонимы встречаются не в рифменной позиции конца строки. Если включить в рассмотрение и рифменную позицию, число примеров значительно увеличится, так как приверженность Цветаевой к квазиомонимам отчетливо проявляется в рифмовке. Однако созвучие слов внутри строки неизбежно создает внутреннюю рифму.

Обращает на себя внимание тот факт, что паронимическая аттракция у Цветаевой, связанная с использованием квазиомонимичных, но этимологически не родственных корней, нередко опирается на совпадение звуковых различий между ними, как вокалических, так и консонантных, имитирующих исторические чередования:

 
Сын – утесом, а дочь утехой (И., 647);
 

 
Мой глупый грешок грошовый! (С., 124);
 

 
О путях твоих пытать не буду (С., 262);
 

 
Рябину
Рубили
Зорькою (С, 322);
 

 
Любовь, это значит…
– Храм?
Дитя, замените шрамом На шраме! (С, 378);
 

 
Мстить мостами (С., 266), и др.
 

В ряде случаев члены сближаемой пары слов, не являющиеся квазиомонимами, становятся таковыми по отношению к общему для них слову, если восстановить одну переходную ступень в преобразовании – как бы подразумеваемый средний член между данными в контексте:

 
Осенняя седость.
Ты Гетевский апофеоз!
Здесь многое спелось,
А больше еще – расплелось (С., 208);
 

 
Золото моих волос
Тихо переходит в седость.
– Не жалейте! все сбылось,
Все в груди слилось и спелось (С., 211).
 

В обоих контекстах средним членом, объединяющим слова спелось – расплелось и слилось – спелось является слово сплелось. Несомненность его скрытого присутствия очевидна в цветаевской системе превращения одного слова в другое. При этом не сказанное, оставшееся в подтексте, но неизбежно восстанавливаемое слово-анаграмма получает статус самого существенного семантического элемента. Характерно, что этот нагруженный смыслом «нуль слова» еще и семантически синкретичен: поскольку речь идет о волосах, имплицитно выраженное слово сплелось имеет прямое значение 'переплестись, перепутаться; переплетясь образовать что-л. (о чём-л. гибком, вьющемся)' (MAC), а поскольку субъект или обстоятельство этого глагольного действия многое, больше еще, все в груди, несомненно наличие и переносного, абстрагированного значения глагола сплестись 'соединиться, слиться друг с другом' (MAC).

В произведениях М. Цветаевой широко распространена паронимическая аттракция анафорического типа, когда общим элементом контекстуально и семантически сближаемых слов является их начало. Обилие слов с инвариантной приставкой, как уже говорилось, неоднократно зафиксировано и с разных точек зрения описано в лингвистической литературе о М. Цветаевой. Однако не только приставочные образования заслуживают внимания. Анафорический звуковой комплекс, не совпадающий с морфемой, может объединить два слова или несколько, – подобно приставке. В ряде случаев такой звуковой комплекс в начале слов и выполняет роль окказиональной приставки, так как он получает в контексте свойства морфемы: выделимость и повторяемость. Кроме того, анафорический комплекс звуков иногда омонимичен настоящей приставке и воспринимается на ее фоне в контексте стихотворения. Таким образом, анафорическая часть слова становится потенциальной приставкой («квазиприставкой»)[9] в языке поэзии:

 
(…) Коли взять на вес: Без головы, чем без Пуговицы! – Санкюлот! Босяк!
От Пугача – к Сен-Жюсту?! Если уж пуговица – пустяк, Что ж, господа, не пусто? (И., 477–478);
 

 
Пока еще заботушкой
Не стал – прощай, забавонька! (И., 369);
 

 
Смерть самоё встречают смехом Мои усердные войска (И., 357);
 

 
Длинную руку на бедро… Вытянув выю… Березовое серебро, Ручьи живые! (С., 206);
 

 
Зелень земли ударяла в голову, Переполняла ее – полным! (С., 416);
 

 
Порознь! – даже на ложе брачном – Порознь! – даже сцепясь в кулак – Порознь! – на языке двузначном – Поздно и порознь – вот наш брак! (С., 272);
 

 
Ариадне – сестра
Дважды: лоном и ложем свадебным (С., 439).
 

Если в большинстве случаев при анафоре смысловое сближение определяется только взаимодействием слов в стихотворном контексте, то в последних двух примерах семантическая связь слов с анафорой прямо устанавливается автором через понятия брака и свадьбы.

Совпадение звуков в исходе слов (эпифора) оказывается гораздо менее способным выражать семантическое сходство понятий, что, в свою очередь, декларируется Цветаевой:

 
Вещи бедных – странная пара Слов. Сей брак – взрывом грозит! Вещь и бедность – явная свара. И не то спарит язык!
Пономарь – что ему слово?
Вещь и нищ. Связь? нет, разлад (С., 407).
 

Показывая несоответствие двух понятий (имущество – отсутствие имущества) Цветаева прибегает к эпифоре как к единственному возможному аргументу сходства и показывает несостоятельность этого аргумента. Действительно, в данном случае слова вещь и нищ объединены только двумя признаками – односложностью и звуком (буквой) щ. Семантическое и морфологическое противопоставление их (существительное женского рода – прилагательное мужского рода) не может быть снято или даже в какой-то мере нейтрализовано чисто фонетическим совпадением конечных звуков. Вероятно, это связано с тем, что в языковой системе каждая приставка обладает семантикой, а флексия, как правило, ею не обладает, поэтому начало слова потенциально семантически нагружено, а конец – нет. Различная способность анафоры и эпифоры к семантизации объясняется, возможно, и такой причиной: «Психологи считают, что первый звук в слове примерно в 4 раза заметнее остальных. Ударный звук также выделяется в слове, он тоже заметнее, хотя и меньше, чем первый, – в 2 раза по сравнению с остальными» (Журавлев 1981, 38).

Специального внимания заслуживает постепенное преобразование – перетекание одного слова в другое, связанное с перестановкой звуков и слогов – анаграмматическая или метатетическая парономазия. Одну из цветаевских анаграмм можно видеть в примере белорук – белокур (см. с. 46). Рассмотрим другие примеры, показывающие распространенность этого поэтического приема у Цветаевой:

 
Под твоим перстом – Что господень хлеб, Перемалываюсь, Переламываюсь (С., 285);
 

 
Чужестранец
Думалось мне, мужи – Вы!
 
 
Народ
Чуть живы мы, – вот что. Брось. Поученья (И., 633);
 

 
Где не ужиться (и не тщусь!),
Где унижаться – мне едино (С, 322);
 

 
А на меня из-под усталых вежд
Струился сонм сомнительных надежд (И., 136).
 

Такие анаграмматические пары, пожалуй, из всех случаев парономазии наиболее близки к переосмыслению слов. Очевидно, это объясняется тем, что анаграммы – древнейший способ переименования, связанный с эвфемизмами в мифологии, паремиологии, тайных языках (Соссюр 1977, 633–649; Богатырев 1971, 385; Лотман 1979, 98).

Перестановка букв или звуков в обратном порядке превращает анаграмму в палиндром:

 
Что с глазу на глаз с молодым Востоком Искала я на лбу своем высоком Зорь только, а не роз! (С., 140).
 

Такая перестановка приводит уже не к окказиональной синонимии, как в большинстве анаграмм, а, наоборот, – к окказиональной антонимии, в чем проявляется типологическое свойство цветаевской поэтической системы: доведение признака до его предела, и преодоление этого предела превращает признак в его противоположность (см. об этом: Зубова 1987б, 5—12).

Взаимоотражение звуковых и семантических характеристик, принадлежащих двум словам, можно видеть в акцентологических квазиомонимах:

 
Восхищенной и восхищённой,
Сны видящей средь бела дня,
Все спящей видели меня,
Никто меня не видел сонной (С., 140)|0;
 

 
Пройдем, пока спит, В чертог его (строек Царь!) – прочно стоит И нашего стоит. Внимания… (И., 482).
 

Анаграммами могут объединяться и словосочетания, члены которых как бы обмениваются слогами, в результате чего получается фонетически замкнутая конструкция с взаимным зеркальным отражением элементов, указывающим на взаимосвязь обозначаемых понятий:

 
Лютая юдоль,
Дольняя любовь (И., 193).
 

В следующих примерах можно наблюдать объединение слогов или звуков, взятых из двух слов, в третьем, общем для них члене паронимического ряда:

 
Короткая спевка
На лестнице плёнкой:
Низов голосовка.
Не спевка, а сплёвка:
(…) Торопкая склёвка (С., 399).
 

В этом потоке превращений одного слова в другое – начало третьего слова сплёвка представляет собой сумму начал первого и второго, и значение этого окказионализма с математической точностью соответствует сумме значений первых двух слов (а + b = с).

Не менее очевидна связь между тремя словами, заключающими в себе сходные фонетические комплексы, когда на первом месте стоит слово объединяющее, в дальнейшем расчленяемое на составляющие (а = b + с):

 
Федра Сводня! О – сво – бо – дите меня! (С., 450),
 

 
Я и жизнь маню, я и смерть маню В легкий дар моему огню (С., 118);
 

 
Переносица. В две дуги Брови ровные. Под губой Воля каменная – дугой.
Дуновением губ: – Реки! Речи не было. Был руки Знак (С, 431).
 

В таких случаях помимо фонетической гармонии в поэтическом тексте обнаруживается и гармония смысловая в результате окказиональной производности объединяющего слова от объединяемых.

Объединение звуковых комплексов, не совпадающих с морфемами, можно сравнить с объединением в слове вычлененных морфем – типичным проявлением этимологической регенерации: Победоносец, || Победы не вынесший (С, 170).

Сравнение показывает, что такие звуковые комплексы по своему свойству потенциальной выделимости и повторяемости, которое, как и в случае с квазиприставками (пуговице – Пугач – пусто), может реализоваться только в поэтическом контексте, уподобляются морфемам (вероятнее всего, корням сложных слов). В этом плане следует признать весьма перспективным поиск паронимических квазикорней и построение паронимических парадигм в поэтических идиостилях и в поэзии вообще (см.: Григорьев 1979, 283–300).

Заключая эту главу, можно сказать, что явления, связанные с различными видами семантизации формальных элементов языка – корневым повтором, этимологической регенерацией, поэтической этимологией и паронимической аттракцией, – отражают одно из важнейших свойств языка поэзии – реализацию словообразовательных возможностей языковой системы – и наглядно показывают динамический характер языковых элементов на фонетическом, морфологическом и семантическом уровнях. Динамика языковых элементов нашла такое активное отражение в поэзии Цветаевой не случайно: одним из важнейших свойств лирического субъекта ее произведений является динамичность, изменчивость (Фарыно 1981, 33). Изменчивость как одна из важнейших категорий поэтики М. Цветаевой и как отражение языкового развития тесно связана со способностью языковой единицы совмещать в себе различные значения и развивать каждое из значений в разных направлениях. Эта проблема рассматривается во II главе.