Текст книги "Часовые любви"

Автор книги: Людмила Леонидова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

– Мне хорошо, всего хватает, – рассудительно произносит подчиненная.

– Вот поэтому я тебе его и доверил. Этого Людвига, как его там, Бетховен хренов. Ты за ним присмотри.

– Не умею я присматривать, он ведь взрослый… – подозревая, что шеф хочет ее во что-то втянуть, слабо сопротивляется Маша.

– И в болтовню про пакости всякие с ним не вступай, – не обращая внимания на ее отказ, продолжал начальник.

– Про какие пакости?

– Про разврат. Слышала о таком? У них он пышным цветом на Западе. Нам такого не надо! Ты хоть и совершеннолетняя, но еще мала! – Степан Степанович игриво пролез рукой под юбку, пробуя ущипнуть за ягодицы.

– Да зачем он мне? – уворачивается от постылых ласк Маша. Как и подобает комсомолке, она гордо поднимает голову. – Я… – ей хотелось произнести: не такая. А то, что с ним, толстым, безобразным, липучим, соглашается, так потому, что деться некуда.

Об Афанасьеве ходили легенды как об известном бабнике. Ни одну сотрудницу не пропустил. А друг Машиного отца так долго устраивал ее в эту организацию. С немецким теперь никуда! Теперь только английский в почете!

– Э-э, – понял ее шеф, – я не об этом. Ты, наоборот, если чего, то не отказывайся.

– Чего, если чего? – совсем запуталась Маша.

– Не маленькая, соображай. Страсть у тебя на морде написана. Через край бьет. Мужики таких любят. Если бы не это, сама подумай, зачем бы я на тебя… польстился? Ни кожи ни рожи! Худая, не за что ущипнуть.

Рассердившись сам на себя, что не смог подчиненной правильно объяснить задачу, шеф умолк.

Мария и вправду была худой и не очень-то заметной. Вещи не купишь, все висит как на вешалке. Но было в ней что-то такое, во взгляде что ли, ни один мужчина не пропустит. Потому что у нее эмоции через край бьют. А это мужики чувствуют. И этот Людвиг тоже чувствует. Да и она, как назло, запала на него. Понятное дело, она ведь не кукла какая-нибудь деревянная, и ей человеческие отношения нужны. А он, этот иностранец, такой ласковый, такой нежный, на пальцы ее дышит, припал к ладошке, так что внизу живота захолодело и она не может справиться со своим желанием. Приятно, когда тебя так ласкают. Останавливает одно, укатит он в свою Германию, а ей опять… анализы «на мышку» сдавать.

– Ну так что? – подняв рюмку, налитую из только что принесенного запотевшего графинчика, произнес немец. – Теперь я предлагаю выпить за нас!

– За меня и за вас вместе, – сказала Маша, осушив рюмку до дна.

Громко заигравший оркестр поднял ее с кресла.

– Мне хочется с вами потанцевать, – потянула она Людвига на площадку к оркестру.

Он поддался. Маша двумя руками обняла его за шею и, прилипнув всем телом, повисла, уткнувшись в мягкую шерсть пиджака. Ей было приятно и хорошо, она чувствовала его всего-всего. И ни какой он не враг! Доверяет она ему. Гори огнем этот ее похотливый, лживый шеф!

Людвиг, осторожно отодвинув от себя девушку, напрягся, ощущая, что так долго не выдержит. Однако оркестр распалял с неистовой силой. Саксофонист виртуозно солировал. Душещипательная мелодия пробирала до костей. Вступивший за саксофоном пианист, глядя на худенькую девушку с длинными, до плеч, распущенными волосами и элегантного иностранца, запел что-то о портовой девочке из Нагасаки.

– «У не-ей-ей такая маленькая грудь, – гудел он в микрофон, – А губы, губы алые, как маки. Уехал капитан в далекий путь, Оставив девушку из На-а-га-а-саки!»

– Пойдем ко мне наверх, – зашептал ей в ухо Людвиг.

Оторвавшись от грез, она подняла на него глаза и на секунду очнулась.

– Нет-нет, мне нужно домой! Завтра с утра на работу.

– Я тебя освобождаю от работы, можешь не ходить, – жарко зашептал ей в ухо Людвиг.

– Что вы!

– Ничего! Ты же работаешь на меня?

– Нет. Меня послали к вам. Я работаю на свою страну.

От досады немец остановился.

– Тогда пойдем есть десерт, – сухо отодвинул он от себя переводчицу.

– И кофе, – согласилась Маша.

– Если пожелаешь.

– Желаю, – томно протянула она.

За столом он, не в состоянии успокоиться, положил ей руку между коленями. Она сжала худенькие коленки.

– Маша. Мама тебя зовет так? – Не выдержав, он обнял ее.

Девушка доверчиво прильнула.

Секс так и бил из этой маленькой чертовки. Она сводила его, повидавшего мужчину, с ума. Он ничего не мог с собой поделать. Ради нее он был готов на все.

Она кивнула.

– Я тебя полюбил. – Он сказал это очень серьезно. – Так признаются у вас в любви, да?

– Ага. Сейчас вы скажете, что вы давно не любите свою жену. – Маша покачала головой, как это делают умудренные опытом женщины.

– У меня нет никакой жены. И даже любимой девушки нет.

– А сколько вам лет? – В памяти всплыли слова Афанасьева о развратных иностранцах, и она посмотрела на него с тоской.

– Сколько дашь?

– Много.

– Все же?

– Вы старше меня…

– Это важно для тебя?

– Это для меня хорошо. Терпеть не могу сопляков! – опять припомнив что-то неприятное из своей недолгой сексуальной практики, воскликнула Маша.

– Я рад. – Спешно расплачиваясь с официантом, он в нетерпении подтолкнул Марию к выходу. Замигавший свет сообщал засидевшимся посетителям, что пора-пора!

– Мое пальто и сапоги, – заметив, что они благополучно, минуя гардероб, направились в холл отеля, не очень уверенно попросила Мария.

– Сейчас. – Людвиг подошел к киоску. Продавец что-то ловко завернула ему в пакетик.

– Пойдем, я покажу тебе подарок. – Он жестом показал наверх, в номер.

– Я пойду… только никакого подарка, ну пожалуйста, – жалобно попросила Маша.

– Как знаешь, – пожав плечами, не понял Людвиг и, крепко взяв ее за руку, потянул к лифту.

Полная дама с высоким начесом и выщипанными бровями, дежурившая по этажу, окинула Машу презрительным взглядом:

– Вы кто? Паспорт.

– Я… я… – залепетала Мария.

– Она моя переводчица, – строго произнес Людвиг и положил полной даме на столик купюру.

– Спасибо, не надо, – быстро спрятав денежку в стол, защебетала надсмотрщица и предостерегающе зашептала: – Поосторожнее, у нас патруль.

– Патруль, это что? – снимая с Маши прозрачные чулки, в нетерпении шептал Людвиг.

Откинувшись на подушки, она подставила ему свое тело.

– Вот так, умница, – стаскивая с нее узкую юбку, приговаривал он. – Приподнимись. Снимаем чулочек, один, другой. – По телу девушки вновь поползли мурашки. – Тебе холодно? – заботливо спросил он. – Сейчас-сейчас я тебя согрею. Мы ляжем под одеяло. Снимаем… свитер, подними ручки. Боже, ты просто статуэтка!

Желание настолько захватило их обоих, что свитер он снять с нее не успел. Не выдержав, они бросились друг другу в объятия.

Потеряв голову от страсти, они метались по постели.

– Где? Где ты была раньше? Я столько лет бессмысленно потерял в своей жизни, – разглядывая юную худенькую женщину после секса, с обожанием шептал Людвиг. Он гладил и целовал ее тело, не желая выпускать ни на секунду.

Принимая его ласки, против которых невозможно устоять, Маша тем временем размышляла, почему мужчины такие разные. Почему жирному свину Афанасьеву требуется животный секс, Володя благосклонно позволяет любить себя и только этот деликатный иностранец чутко откликается на все ее невысказанные желания, на любой ее даже незначительный жест.

– Хочешь, пойдем в ванную? – проводя пальцем по вспотевшей ложбинке плоского живота Маши, предложил Людвиг.

– Может, скажешь, что у тебя есть шампунь?! – томно поинтересовалась разнеженная любовными играми Маша.

– Конечно. У меня целый шкаф с шампунями, – смеется Людвиг.

– Тогда хочу…

– Ты меня не утопишь? – нырнув в мягкую душистую пену, мурчит она от удовольствия. Он, захлебываясь, пытается целовать ее тело под водой.

Пузырьки с разноцветными жидкостями на полке завораживали не избалованную хорошей парфюмерией девушку.

– Вот почему ты так пахнешь! – обнюхивая его густые жесткие волосы, втягивала аромат Маша. – Я так люблю шампуни, а у нас их так трудно достать!

– У вас нет шампуней? – удивился Людвиг.

– Не-а. – Забыв о наставлениях начальника, русская девушка призналась в страшной тайне.

– Выходи за меня замуж, я подарю тебе целый косметический магазин.

– Как это магазин?

– Сейчас все расскажу. Только сначала… обними меня так же, как там, в зале.

– Как?

– За шею. Вот так. И прижмись так же.

– Я не помню как.

– Ты потрясающая! Ты все чувствуешь! Я схожу от тебя с ума. Знаешь, что мы будем сейчас делать? Я тебя кое-чему научу.

– Меня не надо ничему учить! – опять вспомнив наставления Афанасьева, отпрянула Маша.

– Да, совсем забыл, обещанные перчатки!

Он выскочил из ванны и мокрыми руками вытряхнул из пакетика тоненькую замшу. Перчатки пролетели над головой.

– Лови!

– Ой, как жалко, они намокнут! – подставляя пенные ладони, пискнула Маша.

– Надевай!

– Жалко! Мокрые руки.

– Ничего не жалко. Завтра получишь новые!

Они любили друг друга напролет целую ночь. Забывшись коротким сном, они, просыпаясь, вновь с неистовой силой наверстывали упущенное.

Из номера он проводил ее утром. Надсмотрщицу уже сменила другая.

– Вы из какого номера? – по новой набросилась она на Машу.

Еще одна десятка успокоила ее бдительное любопытство.

Глава вторая

Маша жила с мамой, папой и братом в коммуналке. Одна большая комната: телевизор, диван и родительская кровать за гардеробом. На диване спал брат. Маша каждый вечер стелила себе раскладушку.

Папа, увлекаясь футболом, иногда забывался и громкими возгласами поздними вечерами будил девочку.

Она затыкала уши и, накрывая голову подушкой, засыпала вновь.

– Во время войны спали стоя, – оправдывался папа, когда Маша упрекала его утром за ненавистный футбол.

Машин папа во время войны был военным переводчиком.

Когда Маша пошла в пятый класс, о том, чтобы выбрать для изучения другой язык и речи быть не могло. Отец все силы отдал, чтобы передать дочери свои знания, с детства разговаривал с ней по-немецки.

– Тебе обязательно пригодится, – обещал папа. И Маша прилежно училась шпрехать. Папа оказался не прозорлив. После окончания вуза дипломированная переводчица узнала, что немецкий язык перестал пользоваться спросом. На работу устроиться можно было только с английским. От ран, полученных на войне, папа рано умер. Через фронтового друга папы, который очень старался помочь осиротевшей семье, Машу взяли в отдел престижного министерства. Отдел занимался закупками медицинского оборудования для страны.

Иностранный бизнесмен, владеющий собственным концерном, Людвиг Штайн, приехав с внушительной делегацией на международную выставку, привез новые образцы медицинской техники, которую надеялся продать в Советский Союз. Маша работала с ним на всех официальных встречах и принимала участие в переговорах. И он продал. Заключив многомиллионную сделку, немец бурно праздновал победу, считая, что не последнюю роль в этом сыграла русская девушка. Не только по причине безупречного знания немецкого. Она вдохнула в Людвига жизнь. Любовь к ней окрылила его, придала уверенность в себе. С таким настроением можно свернуть горы. И он свернул. Каждый день с нетерпением ожидая ночи с этой хрупкой русской девушкой, в которой не иссякал поток энергии, он подумывал о своем будущем, которое в мыслях связывал с ней. Она словно перекачивала в него жизненные силы, привязывая к себе навсегда.

После окончания выставки немецкий предприниматель приехал в министерство, где трудилась Маша, и предложил принять в Германии за свой счет группу сотрудников для обучения работы на проданном им оборудовании. В качестве переводчика для общения с ними он пожелал видеть Машу.

– Она хорошо знает язык. Мы сработались, – обосновал он свою просьбу в министерстве.

Известие об этом Маше принес шеф.

– Чем это ты его взяла? – требуя для себя награды за посредничество, вновь протягивая к ней свои липкие лапы, интересовался прилежный семьянин Степан Степанович. – Прямо вился этот Бетховен вокруг меня! И так, и эдак… Да, ладно я на тебя не в обиде. Ты давай, раздевайся по-быстренькому, скоренько-скоренько, а то я сегодня жене вовремя прийти обещал. Что рот-то раскрыла, растерялась? – приговаривал он. – Чай теперь на подушках привыкла, жестко у шефа на столе ноги-то задирать? – пыхтел он. – Повыше-повыше поднимай, не ленись. Неудобно, что ль, после гостиничных перин?

– Мне больно, – принимая на себя стокилограммовую тяжесть его тела, стонала от отвращения Маша.

– А с этим фрицем хорошо было? А? Не больно? Расскажи, как он тебе… – возбуждаясь, рычал начальник.

– Не было у меня ничего с ним! – закрывая глаза, глотала она слезы.

– Как же, не было! Дежурная по этажу из отеля донесла. До утра ты с ним что, о медицинском оборудовании разговаривала?

Маша молча сносила унижения.

– Все, иди себе. – Наскоро удовлетворив похоть, шеф застегнул ширинку и подтолкнул Машу к выходу. – Оформляют тебя на выезд. Мне скажи спасибо! Поручился за тебя. Надежная, комсомолка, сказал. Ты про меня, надеюсь, не забудешь?

Маша, отвернувшись, оправлялась после ненавистного секса.

– Поняла, что я имею в виду?

– Нет.

Шеф выразительно посмотрел на нее.

– Завтра снова к вам сюда прийти? – пробурчала она.

В этот момент она ненавидела все: и себя, и этого грязного, плохо пахнущего мужчину, и даже ничего не подозревающего немца. Ведь надо же было такому случиться!

– Ну и глупая ты! Видик мне привезешь, поняла?

– Что вы! – Маша всплеснула руками. – Я вовсе не хочу никуда ехать, ни в какую Германию. Я собиралась…

Маше так хотелось наврать, сказать, что выходит замуж за известного спортсмена Владимира Берцева, и тогда… конец и их отношениям, и этой никчемной поездке за границу. Только Володя больше не звонил.

– Плевать мне, что ты собиралась, – разозлился не на шутку шеф. – Все деньги, что он тебе будет платить, складывай, на дрянь не разбазаривай, потом съездишь в такое место, я тебе адрес напишу, там видиками к нашим телевизорам торгуют. Стоят недорого. Это у нас…

– Как недорого? – На глазах Маши выступили слезы. – Они стоят половину «Жигулей», где я вам столько денег насобираю.

– Глупая, это у нас они так стоят, а там…

– Я не хочу никуда ехать!

– Тебя посылает Родина, хочешь ты или нет! Все! О видике поговорим позже. На месяц едешь. Мир посмотришь. И с этим, как его там, Бетховеном пообщаешься. Он тебе ФРГ покажет! Поняла, дуреха! – Шеф орал, словно медведь в берлоге. – Этот немец, когда про тебя спрашивал, прямо весь заходился. Что он в тебе нашел? – Шеф опять притянул Машу к себе и немытой лапой пробрался под юбку. – Фу ты, – разочарованно протянул он, натолкнувшись на худенькие бедра. – Черт-те что! Ни кожи ни рожи! Везет же таким! Вот Сазонову хотя бы взять! Так баба в теле, и сиськи, и…

– Отправьте вместо меня Сазонову. Она хорошо говорит по-немецки.

– Не учи меня, кого посылать! – окрысился шеф. – Ей до тебя в этом еще… Только в этом. Во всем остальном! – Шеф улыбнулся, вспоминая аппетитную Сазонову. – И что они все в тебе находят?

– Отправьте Сазонову, я, если хотите… – Маша решила, что уж лучше здесь отрабатывать повинность, чем на видик в Германии собирать. Знала она своего шефа, если что задумал, не слезет с нее.

– Да не желает он Сазонову!

– Он ведь ее не видел. Она красивая, одевается хорошо. Все шмотки из-за границы.

– Он ее лошадью обозвал, вот так! – раскололся шеф. – И еще, когда мы выпили с ним, сказал, что с такими знаниями языка только солдат в борделе обслуживать. Ха-ха-ха, – противно рассмеялся он.

– Не может быть, он так сказал? – не поверила Маша.

– Ну не говорил, просто намекнул, тебе не все равно? Или обиделась за своего хахеля?

– Никакой он мне не хахель!

– Знаю я про тебя все! Слаба ты на это дело. А? – Он опять залез Маше под юбку.

– На какое дело? – не поняла Маша.

– Ну, поговорка такая есть: «Слаба на передок». Не слышала? Мала еще! В общем, так, оформлять тебя будем. Подготовься. С райкома начнем.

Все партийные съезды Маше пришлось выучить вновь наизусть. После сдачи экзаменов по истории партии в институте знания подрастерялись, пришлось зубрить снова. Оставалось пройти медицинскую комиссию. С этим Маша считала, что вообще не будет проблем. В ведомственной поликлинике своего министерства недавно полную диспансеризацию проходила. Но со здоровьем оказалось не все так гладко.

– Выпустить за границу я вас не могу, – сказала ей после осмотра врач-гинеколог.

– А в чем дело? – всполошилась Маша.

– У вас воспаление придатков.

– Так ведь я только-только диспансеризацию прошла. Ничего не нашли.

– Не хотели и не нашли, – поучительно заметила врач.

– Не болит ничего, – пожала плечами Маша.

– Не важно, что не болит, в каждый момент любое может случиться. И тогда что? Государство за вас будет лечение оплачивать?

– Нет. Меня немецкая сторона принимает. Они обязательство написали.

– Не знаю, не знаю, что они там пишут. Это их дело. А наше – следить, чтобы больные за границу не ездили.

– Ладно, – вздохнула Маша, подумав, что хоть повод есть от кабальной поездки отказаться. – Значит, лечить будете?

– Кто?

– Вы.

– Мы, дорогуша, только заключение об отказе в вашем выезде пишем. А кто вас будет лечить, это не наше дело. – Врач многозначительно посмотрела на Машу.

… – Господи! – услышав ее рассказ о болезни, развел руками шеф. – Неужели не догадалась, дать ей было нужно!

– Что дать?

– Коробочку хороших конфет или там, чего вы бабы любите, духи, наверное.

– У меня все равно ни того, ни другого нет, – с облегчением вздохнула Маша.

– Стой, не уходи, – потребовал начальник, когда Маша собралась улизнуть под шумок.

– Позвоню главврачу. У меня с ним контакт.

Разговор занял всего несколько минут. Видно было, что шеф договорился.

– Вот возьми. – Он открыл сейф и вынул оттуда прозрачную коробочку. В ней красовалась подарочная ручка фирмы «Паркер» с золотым пером.

– Запомни, от сердца отрываю. Один фирмач подарил.

– Зачем она мне?

– Отнесешь главврачу. Слышала, как я с ним разговаривал?

– Что сказать?

– Ничего не надо говорить. Отдашь, и все. Дело, можно сказать, в шляпе. Придатки твои у каждой можно найти.

– Не придатки, а воспаление.

– Вот и его тоже. Соображать надо! Врачи ведь тоже люди. Сидят там, в поликлинике, выездные карты оформляют и ни-че-го с этого. Кумекаешь? А ты в такую страну собралась? В ФРГ!

После оформления медицинской карты ее вызвали в отдел кадров министерства.

Дамочка, засевшая в окружении металлических сейфов, с пронизывающим, словно рентген, взглядом подозрительно оглядела Машу с ног до головы. Явно оставшись недовольна ее короткой юбкой и длинными распущенными волосами, она ехидно сказала:

– Вот анкету вашу сморю и что?

– Что? – в надежде на отказ повторила за ней Маша.

– Про отца никаких подробностей.

– Я же написала: умер.

– Недостаточно.

– Как недостаточно?

– Нужно добавить, где похоронен.

– На кладбище.

– На каком кладбище? – раздражаясь на Машину бестолковость, рассердилась начальница отдела кадров.

– Где писать?

– Вот тут.

Дождавшись пока Маша впишет название кладбища, она продолжила допрос.

– На вопрос были ли вы в плену, почему поставили прочерк?

– Ну я же не была!

– Вы на меня голос не повышайте! Так надо прямо и писать: «Не была».

– Не могла я быть в плену, потому что родилась после войны, понимаете?

– Еще. Были ли интернированы вы или ваши родственники? – словно у нее в ушах бананы, продолжила начальница. – Опять прочерк?

– Да. Про себя я уже сказала.

– Про всех членов семьи подробненько.

– Отец умер, написала. Мама во время войны ребенком была. А брат и вовсе недавно родился.

– Не важно. Все равно вашей рукой должно быть написано.

Звонок по телефону прервал их утомительную беседу. Вновь на выручку Маше пришел шеф. Маша услышала его голос в трубке.

– Сейчас-сейчас, – защебетала начальница, – уже иду. Ой, какое вам спасибо. Я так об этом давно мечтала. Конечно, все в порядке. Немного побеседовали. Непонятливая она у вас. Да-да. Уже все поправила. Ха-ха! – заржала тетка. – Экий вы шутник! – Тряся толстым задом, начальница отдела кадров, не забыв, однако, убрать документы в сейф, бросилась к двери.

– Ты пока поговори с ней, – обратилась она к помощнице, сидевшей напротив за столом. – Как тебя учила. Я мигом.

Стоило ей исчезнуть, как молоденькая помощница набросилась на Машу:

– Ну, тебе повезло! Слушай за целый месяц там столько всего можно накупить! Командировочные сэкономишь.

– Мне их не дают.

– Ты за счет принимающей стороны? – со знанием дела воскликнула помощница. – Это же еще лучше. Консервы наши есть не придется. Фирмачи, как мы, не скупятся. Слушай, привези мне зонтик импортный. Они там, говорят, копейки стоят. Их после дождя даже в урны выбрасывают. А? Очень тебя прошу, так хочется.

– Хорошо, – без энтузиазма отозвалась Маша.

Вообще последнее время Маша обратила внимание, что сотрудники, узнав, что она уезжает на месяц за границу, стали относиться к ней как к священной корове. Кто без очереди в буфете пропустит, кто просто остановит в коридоре за жизнь поговорить. Даже те, кто вовсе не замечали ее, теперь при встрече вежливо раскланивались. Почувствовала она изменения даже у близкой подруги Кати. Скудные пожитки Маши, которые они разложили по комнате, чтобы собрать чемодан для поездки, ужаснули ее. Не дававшая никому свои вещи «поносить», Катя предложила ей новую кожаную куртку.

– Возьми с собой. Что ей будет? – Видя бедственное положение Маши, подруга наступила себе на горло. – Кожа ведь она вечная. Зато ты как человек в ней выглядишь. Свитер твой хваленый венгерский весь катушками пошел! Не надо было спекулянтам за него столько отдавать!

Маша раздумывала. Такую дорогую вещь напрокат брать не решалась. Если что с кожаной курткой случится, век за нее не расплатиться!

– Глупая, ты же не в какую-то там ГДР едешь, а в Западный Берлин! Люди в Западном Берлине, знаешь, как одеваются?