Текст книги "Жизнь в розовом свете"
Автор книги: Людмила Князева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)
– Господи! Он такой красивый! Огромные черные глаза как у святых Эль Грека и тонкое мученическое лицо. Его возят на коляске, но когда я пела, Родриго приблизился к самому роялю… И потом поцеловал мне руку! – Ди восторженно зажмурилась.
– Так, вы познакомились?
– Вот! – Ди протянула открытку санатория, на обратной стороне которой было аккуратно выведено полное имя и адрес.
– Бог мой, как красиво – Миранда-де-Эбро! Он дворянин?
– Да это же название города на севере Испании. Недалеко от Бильбао, который находится на берегу Бискайского залива.
– У вас, похоже, состоялась длинная беседа… – сев на постели, Эн внимательно пригляделась к сестре. Та опустила глаза: – Я посмотрю карту. Но писать буду! Я обещала.
– А у него нет, случаем, брата?
– Родриго – единственный ребенок в семье, – виновато прошептала Ди.
Переписка получила бурное развитие. Родриго оказался поэтом, но сочинял он, естественно, по-испански. Ди расшифровывала послания со словарем. Сам же Родриго срочно погрузился в изучение французского, чтобы читать письма Дианы. Она писала по пять листов.
Окончание школы совпало с завершением войны. А в июне в Голландию прибыл Родриго, чтобы попросить у Натальи Владимировны руку её дочери. Он прибыл на собственных ногах, хотя ещё и опирался на костыли. Наталья Владимировна расплакалась и благословила влюбленных. Свадьбу решили сыграть через год. Родители Родриго изъявили желание познакомиться с Дианой. Жених Ди оказалась отпрыском старинного знатного рода, а происхождение невесты оставляло желать лучшего. Кроме того – у представителей старшего поколения не вызывал доверия наивный эпистолярный роман витавшего в поэтических грезах юноши.
Диана проводила жениха со спокойным сердцем. – Родриго поклялся, что станет моим мужем. Я ни чуточки в этом не сомневалась! – уверенно объявила она сестре.
Сестры Вильвовские поступили в Венский университет на отделение изящных искусств. Обе собирались, как и отец, стать художницами. Решение было принято не без труда. Вернувшись из пансиона, сестры обнаружили то, что от них долгое время скрывали: мать давно проявляла признаки душевного расстройства, но теперь, после очередной попытки самоубийства, её вынуждены были отправить в клинику, принадлежавшую хорошему знакомому фармацевта Дуварде – мужа тети Зинаиды. Клиника находилась в предместьях Вены, что, в основном, и предотпределило выбор места для обучения девочек.
2
– Странное это было лето сорок пятого года. – Эн достала старый альбом с фотографиями. – Мы выпорхнули в мир, где кончилась война и ликование соседствовало с горькими слезами… В июне вы обручились с Радриго, в июле маму увезли в клинику, в августе атомный взрыв уничтожил два японских города.
– …А в сентябре мы вошли в огромные двери гуманитарного корпуса. Мы даже прихватили с собой мальберты и одели соломенные шляпки от солнца решили, что предстоит выезд на пленэр. Но вместо этого все знакомились, бродили по Университету, замирая от восторга в его библиотеке, выставочных залах, салоне для концертов.
– И фотографировались, – Эн протянула сестре большой пожелтевший, но очень отчетливый снимок. – Здесь вся наша группа. Только у одной девочки не оказалось денег для фотографа. Она стояла под деревом поодаль и старалась выглядеть пренебрежительной. Странно, ее-то я помню лучше всех, а у остальных, что запечатлелись на фотографии, какие-то чужие лица.
– Даже у нас, – согласилась Ди. – Это потому, что фото черно-белое, а память – цветная. Кажется тогда мы чуть ли не впервые оделись в разные платья. Мы не хотели, чтобы нас и в Университете называли Энди.
– Ха, просто Родриго утверждал, что тебе очень идет желтое. А я прочла исследование, в котором утверждалось, что этот цвет был ненавистен Шекспиру. Он лишь несколько раз упоминает желтый и то, описывая смехотворные чулки разрядившегося чудака – Малевалио в «двенадцатой ночи»..
– Помню! Помню синий крепдешин в горошек и воротничок из белого пике. – Ди ткнула пальцем в изображение юной особы. – Потом я взяла твое платье, когда поехала к отцу.
– Господи! Из каких жалких тряпок мы мастерили себе наряды! Пустые магазины, послевоенный город, три пары туфель на двоих и чуть ли не два платья. Мы меняли воротнички, ленточки и кажется… – Эн пожала плечами. Кажется, выглядели великолепно. Как ты думаешь, мы в самом деле были хорошенькими?
– По фотографии этого не скажешь. Но на нас все заглядывались. Родриго считал, что я похожа на рафаэлевскую мадонну.
– А Грег называл меня Марикой Рок… – Эн осеклась. – Это когда я впадала в «танцевальный транс». Тогда почему-то очень много танцевали. – Эн посмотрела на свои неподвижные ноги. – Черт-те в какой обуви. Но как церемонно, как чувственно… Едва касаясь друг друга, обмирая лишь от тепла его ладони на своей талии. Боже, что за чудо – молодость! Любовь и только одна любовь на уме.
Перевернув ещё пару листов, Эн быстро захлопнула альбом и спрятала его в ящик. Ди отвела глаза, делая вид, что не заметила этого.
– У меня сохранилось много американских фото, – сказала она.
– Помню, ты пристала их мне – с гориллами и какими-то редкими крысами.
– Странно, Эн, почему все же в Нью-Йорк поехала я?
– А почему ты тогда выступала одна в санатории перед Родриго? Ангину ведь мне тоже «прислали», чтобы на время вывести из игры. Таков высший замысел.
– И обострение у мамы, думаешь, было не случайно?
– Какая там случайность, если она потеряла сознание сразу после того, как ей сообщили об автокатастрофе.
– Уверена – она до последнего дня любила отца. – Ди пожала плечами. Ей вообще, не хотелось жить, потеряв любимого – это вовсе не психоз. Это нормально.
– Стоп, стоп! Ну-ка, дорогая, одень свои очки, – прервала Ди печальные размышления сестры.
Эн засмеялась: – Я сняла их, разглядывая карточки и загрустила. Вспомнила, как мы испугались, получив телеграмму из Нью-Йорка – отец перенес сложную операцию после автомобильной аварии. Он хотел проститься с нами. У мамы начался тяжелый приступ – и мы разделились – ты уехала к отцу, я осталась в Австрии… Слава Богу, тогда все обошлось.
Зацепив за уши мягкие круглые дужки очков Эн подъехала к балконной двери, раздвинула тяжелые бархатные шторы – цвета шоколада в бежево-золотистых выпуклых букетах.
– О-ох… Штиля и тепла пока не предвидится. Но как чудесно светятся окна кафе! На столиках горят разноцветные свечи, в вазах цветы. А у всех, кто стряхнув зонтик, скрывается в дверях отелей и ресторанчиков, – вид таинственных влюбленных. Но он никого не ждет. Он здесь совсем один.
– Бедолага Риголетто? Кто же просит милостыню в дождь? Наверное, он смотрит на темное море и думает о том, что в следующей жизни обязательно станет моряком.
– Я не о нищем. Там один парень – иностранец. Приходил сюда после обеда, и теперь вернулся – уселся на тумбу с пакетом в руках. Кормит чаек, жмущихся у каменного парапета.
– Почему ты решила, что он иностранец и никого не ждет?
– Он с дорожной сумкой, Ди. А тот, кто ждет даму, не обматывается шарфом до ушей. Скорее – подставляет грудь ветру, распахнув куртку. И нетерпеливо курит, уже как бы озаренный огнем предстоящей встречи. На этом же лежит печать потерянности, одиночества.
– Погоди, не отвлекай, – Ди сосредоточенно считала петли: – Зайде очень понравилась распашонка для новорожденного, сделана по старинному обряду. Я хочу вывязать ещё такой же костюмчик – чепчик и рубашечку. Ведь её салон знаменит моими изделиями, – иронизировала Ди, отлично знавшая, что её кружева на прилавке не задерживаются.
– Хочешь взглянуть на этого парня?
– А что с ним?
Эн пододвинулась, освобождая место у окна. – Посмотри и все. Она передала сестре перламутровый бинокль.
Зажав клубки в переднике, Ди выглянула на улицу. Под уютно светящимися окнами ресторанчика лоснился мокрый булыжник, белая «зебра» перехода и жирная стрелка указывали на море. Прямо у её острого конца, присев на каменную тумбу, ссутулился молодой мужчина. У ног – черная спортивная сумка, в руке бумажный пакет. Волнистые длинные пряди перебирает ветер. Оранжевый свет вывески ресторана «Каприччо» тревожно и четко очерчивает профиль: крупный нос с небольшой горбинкой, насупленный лоб, сжатые с каким-то тайным упрямством, губы.
– Грег?! – отпрянула Ди, схватившись за голову. Выскользнув из передника, разбежались по ковру клубки.
– Ну-ну, дорогая! – Эн задернула штору. – Парню нет и сорока, а Грег, Грег давно старик.
– Он жив?! – вырвалось у Ди. Но тут же, скрывая растерянность, она опустилась на ковер, собирая нитки.
– Жив, пока мы помним все. – Эн крепко сжала губы. – А ведь мы не можем забыть, правда? – еле слышно прошептала она.
– Угу… – откликнулась Ди. Она старательно искала что-то под креслом, пряча слезы.
Приблизившись к камину, Эн протянула к огню руки. – Садись поближе. Не хватает, чтобы ты тоже простудилась. У меня что-то дерет горло. Извини, я буду говорить совсем тихо.
– Лучше уж помолчи. Посмотрим телевизор.
– Нет, Ди. Когда-то ведь мы должны поговорить об этом. Откладывать рискованно. Или рассказчик или слушатель может… может выйти из игры по вполне естественным причинам.
– Не пугай. Смерть здесь ни при чем. И без неё ясно – пора подвести итоги. – Ди заняла свое кресло. – Я ждала этого разговора. И боялась. Может, подождем веселого солнечного денька? Ты сегодня какая-то черно-белая, Эн. А мне так хотелось бы, чтобы именно эта история… – Ди опустила глаза и уверенно произнесла: – Чтобы именно эта история была розовой.
– Тогда попробуем быть честными. Например, сделаем следующий вывод: мы много напутали, но вообще-то стали милейшими доброжелательными старушонками, которые умеют любить и прощать.
– Не иронизируй, Анна. Так оно и есть. Что бы мы сейчас тут не наговорили друг другу.
– Останови меня, если тебе что-нибудь не понравится. – Эн разлила в чашки малиновый чай. – …Итак, на дворе сорок седьмой. С февраля, когда в Париже состоялся показ коллекции мало кому известного начинающего модельера Кристиана Диора, все только и говорили, что о произведенной им революции. Естественно, на нашем отделении декоративно-прикладного искусства, где мы с тобой с успехом проходили обучение.
– Еще бы! – Оживилась Ди. – Женщинам, одетым в квадратные пиджаки и грубые узкие юбки, Кристиан предложил вспомнить об утраченной в годы войны изнеженной женственности. Кругом сплошные лишения, прилавки пусты, а он призывает забыть о страданиях, бежать от нищеты, убогого существования. Эта обворожительно узкая талия, маленькие милые плечи и подчеркнутая соблазнительная грудь – кто мог позволить себе подобное в бомбоубежище или в очереди за хлебом?
– Господи! Услышал бы нас Кей…ой супруг отличался серьезностью и политической зоркостью. А тут две пожилые женщины вспоминают послевоенную Европу и говорят о тряпках… А конференции, пакты, политические интриги, недавно закончившийся Нюрбернгский процесс! – Эн тяжко вздохнула. – Увы, память эгоистична, зачастую она сохраняет самые лакомые кусочки, а печальное и тяжкое прячет в тени забвения. Запах кислой капусты, поджаренной на керосинке я вспоминаю с усилием, а знаменитый костюм Диора «Бар» вижу как сейчас. Само воплощение элегантности! Приталенный маленький жакетик и расклешенная юбка до икр. Чудо! Восторг. Да ради этого стоило преодолеть все!
– Точно! Мы сшили что-то похожее из плотной темно-зеленой шерсти дешевенькой, мнущейся. Но какой роскошной я чувствовала себя в Америке! Кстати, там действительно бушевали бои вокруг диоровского костюма. В Нью-Йорке толпы разъяренных домохозяек разгромила витрину магазина, где была выставлена эта модель, а на показе коллекции стали срывать юбку с манекенщицы Рене, демонстрировавшей «Бар». Женщины считали, что не время тратить ткани и деньги на шикарные туалеты. – Ди торопилась увести воспоминания в от пугающей темы. – Эти жестокие воительницы не понимали, скольких несчастных спасли от депрессии и безумия дурацкие мысли о платьицах, юбках, пуговках… Как раз тогда вышли первые духи Диора – «Мисс Диор».
– Прекрасно помню. – Эн нахмурилась. – В Европе было куда хуже. Мыло с карболкой, жиденький суп из американских консервов – и заветная пробирка с пару граммами женского счастья… Я купила себе «Мисс Диор», продав серию расписанных в японском стиле открыток… Мы никогда не доберемся до сути, болтая о пустяках. – Эн строго посмотрела на сестру: – Не перебивай меня, пожалуйста.
…Короче – мы завершали второй год обучения в Университете. Я без ума от Густава Климта, ты – от Эгоне Шилле. Я завязывала волосы на макушке в хвост, ты постриглась и зачесывала кудряшки по модели «венчик мира». Никто даже в шутку не называл нас «Энди».
Когда пришла телеграмма из Нью-Йорка – в Америку поехала ты. Вероятно, так распорядилась судьба – мы бросили жребий старой греческой монеткой.
– Копией. Там был мужской профиль в лавровом венке. Одним глазом он смотрел на меня словно подмигивая. Ведь тогда мне казалось, что все обстоятельства складываются против – свадьба снова откладывалась. Вначале Она сорвалась из-за Родриго, который поторопился залечить свой позвоночник.
«Я хочу внести тебе в наш дом на руках!» – упрямо твердил он и, конечно же, перенапрягся на тренировках. Его снова усадили в инвалидное кресло. А тут как раз случилось несчастье с отцом… Эн, тебе не кажется, что в нашем семействе слишком часто болеют?
– Но ведь отец поднялся после операции довольно быстро – уже в феврале. А ты задержалась в Америке, потому что хотела совершить с ним и Джейси морской круиз, о котором давно мечтала.
– Кругосветное путешествие, Эн, – уточнила Ди. – Мы же изо всех сил старались вытащить тебя! Маме уже ничто не угрожало. Но ты уперлась и не поехала.
– У меня были серьезные причины. Да, Грег. Но ты ведь даже не знаешь, как это началось. Однажды в апреле я опаздала на занятие по истории живописи. Ты помнишь профессора Фицке? О, его львиная седая шевелюра, сводившая с ума девчонок! Элегантные костюмы серебристого цвета и запах лаванды! Он душился только «Ярдли». Студенты приходили на его занятия особенно нарядными. Ведь профессор имел привычку, говоря о мировых шедеврах живописи, ссылаться на кого-нибудь из учеников.
– «Обратите внимание, мои юные друзья – „Лютнистка“ Караваджо по колористической гамме близка мадмуазель… Жанне. Однако, многие исследователи считают, что художник изобразил здесь юношу. Посмотрим на господина Келлета. Не смущайтесь, мой друг, вы вполне могли бы служить источником вдохновения для живописца». И все в аудитории сворачивали шеи, глазея на указанных героев. – Ди рассмеялась.
– Поэтому я тогда и опоздала, – продолжила Эн, – меняла блузку пять раз. Ведь я знала, что предстоит лекция о Боттичелли и тайно надеялась олицетворить для Фицке «Весну». Распустила кудри, подкрасила губы, совсем незаметно, размазав помаду мизинцем и совершенно замучилась с туалетом. Хотелось нечто-то воздушное, девственно белое, но таковое отсутствовало и пришлось облачиться в пеструю, шифоновую блузку, в мелких бутончиках и лепестках. Юбка, после того, как ты отбыла с большей частью скудных нарядов, у меня осталась одна.
С духами все было предрешено заранее и естественно. Именно для такого случая у меня и хранилась крошечная пробирка «Мисс Диор». Как жаль, что «Диориссимо» появились позже. Вот уж то, что – весна! Дыхание ландышей, фиалок, гиацинтов, побуждающейся женственности, предчувствие бурного цветения… Предчувствие… – Эн задумалась. – Конечно же, оно было. Да ещё какое! Я думала лишь о любви, невероятной, сказочной любви…А как могло быть иначе?
Такая расфуфыренная я влетела в переполненный унылыми людьми вагончик трамвая. Домохозяйки с кошелками повернули ко мне носы – «Мисс Диор» праздновали победу.
Трамвай тащился еле-еле. Последнюю остановку я пробежала прямо через газоны сквера, усыпанные крошечными маргаритками. В коридоре было пусто, торжественно блестел натертый паркет, за окнами, роняя цветы, поднимали ветки старые каштаны. Подкрадываясь, распахиваю дверь в аудиторию и – вижу его! Все столы заняты, а прямо против двери под окном на стуле сидит парень, появившийся у нас впервые. Мы очень долго смотрели друг другу в глаза, что-то вспоминая, чему-то удивляясь и радуясь… То есть – в полном столбняке и недоумении, как положенно в таких судьбоносных случаях. Всю эту прорву времени Фицке держал указку на груди Венеры, спроецированной на экран, а все студенты, разинув рты, ждали бури.
Произошло чудо: незнакомец предложил мне свой стул, а профессор, ограничившись лишь строгим взглядом в мою сторону, обратился к аудитории: «Продолжим рассуждения, друзья мои…»
Думаю, все тогда заметили, что Боттичелли писал своих богинь с меня. Мои щеки горели, а грудь взималась под тонкой блузкой – ведь я бежала от самого Бургтеатра… Ах, нет! Все дело было в том, что незнакомец остался стоять прямо за моей спиной, слегка прислонившись к стене и сложив на груди руки. Он был очень высок и, очевидно, для такого события, как лекция Фицке, постарался выглядеть импозантно. Во всяком случае мне больше не приходилось видеть Грега в костюме… Клянусь, Ди, ещё в дверях, едва заметив его у освещенного солнцем окна, я поняла – мы связаны навсегда. – Эн сделала паузу и призналась: – Такое, конечно, случается с девицами не единственный раз. Но лишь однажды предчувствия сбываются. Это был именно тот случай.
Парень не мог не привлечь внимания. Неординарно выразительный, грациозно неуклюжий, как молоденький породистый конь. И грива волос до плеч – в тк времена такое позволяли себе только художники. Я вижу до сих пор движения чуть сутулой, застенчивой спины, его длинных рук, подающих мне стул. Не думаю, чтобы какое-то иное человеческое существо производило на меня столь захватывающее впечатление.
– Ты влюбилась с первого взгляда. Это же понятно. И он тоже – вот и проскочила такая мощная искра. Тогда я не понимала этого, Ди.
– Я тоже. Григорий Армет-Ордынцев, уже заканчивающий медицинское отделение в Англии был принят к нам в группу из-за своих с выдающихся способностей. Он великолепно рисовал – точно, своеобразно, прямо слету. Прилично играл на фортепиано и здорово разбирался в музыке. А кроме того, отчаянно любил животных и мечтал лечить всех – и людей, и собак, и морских свинок. Естественно, ему трудно было понять, кто он есть на самом деле. Хватался за все – и везде преуспевал…
После занятий он проводил меня к остановке. Мы о чем-то болтали, пропустив три или четыре трамвая, а потом пошли по Рингу налево. Я появилась дома лишь вечером. Помнишь эти шестиэтажные муниципальные корпуса? Жильцы-студенты и эмигранты. Четыре комнаты выходят на лестничную клетку, где находятся двери в туалет и душ.
– Как же не помнить, Эн, я ж провела там почти два года. До того, как уехать в Нью-йорк. Тогда мы впервые разминулись надолго, и ты осталась одна.
– Стоял теплый душистый апрель с долгими ясными, прозрачными вечерами, абрикосовыми лепестками, кружащимися словно метель в аллеях Пратера.
«Здесь как в Питергофе… Такая же сирень и ландыши…» – умилялся Гриша, а я глядела на него с насмешливым прищуром: Грег никогда не бывал в России. Его отец – Клайв Армет – английский еврей служил до октябрьских событий в посольстве Великобритании. В Питере он и женился на Ольге Ордынцевой – дочери чиновника министерства просвещения. Супруги покинули Россию с началом первой мировой войны. Григорий родился в Лондоне, там учился в медицине, вдруг почувствовал себя художником и прибыл в Вену, чтобы заняться живописью… Так что, русского в нем было не очень много… И тем не менее Россия связывала нас. Мы говорили по-русски, упиваясь звучанием непонятной для австрийцев речи, горячо обсуждали Бунина, Набокова, как некую особую ценность, принадлежавшую только нам. Кажется, он видел во мне героиню некой русской, навсегда сгинувшей в омуте истории Антарктиды – набоковскую Машеньку или уездную барышню, из бунинских рассказов. Он говорил, что «Подвиг» Набокова – про него. Про страстную жажду и самоубийственную нелепость возвращения. В те годы страной правил Сталин. А Грег все время бубнил стихи Набокова:
Бывают ночи: только лягу,
в Россию полетит кровать;
и вот ведут меня к оврагу,
ведут к оврагу убивать…
– Бог мой! Что за литературный роман! Какие старомодно – утонченные отношения. – Ди вздохнула. – Собственно, чего ещё можно было ждать от моей сестры? Ведь мы с Родриго вообще флиртовали в письмах.
– Нам и впрямь не хотелось быть современными. То есть, не хотелось ничто упрощать. Нам нравилось наслаждаться нюансами – тонкой сервировкой банальнейшей влюбленности… Тогда я этого, конечно, не осознавала. Просто изо всех сил старалась ему нравиться. И даже помогла обмануть нашего преподавателя живописи. – Эн смотрела в огонь, помешивая кочергой угли. Ты будешь смеяться – Грег оказался дальтоником! Он прекрасно рисовал, но когда дело дошло до живописи – все получалось в коричнево-зеленых тонах… «У вас своеобразный колорит, юноша, – сказал господин Марцевич. – Но почему так мрачно? Ведь здесь, кажется, Вы хотели передать солнечное освещение?»
– И ты помогла ему изобразить солнце. Вот когда зародилась твоя страсть к украшательству, – подшучивала Эн, стараясь смягчить развязку, к которой приближался рассказ сестры.
– В общем, я кое-что подрисовала, и Григорий остался в нашей группе. Каждый день после занятий он провожал меня до подъезда дома, касаясь локтя лишь в тот омент, когда мне грозила опасность попасть под автомобиль или провалиться в открытый канализационный люк.
– Не верится, что Грег был так робок. Он производил впечатление любимчика дам.
– В нем не было и двух черт, которые могли бы тесно совпасть друг с другом, как кусочки мозаики. Застенчив, но дерзок, опытен и наивен, тщеславен и при этом начисто лишен самолюбования. Он умел умиляться и быть злым. Но всегда фонтанировал особым, непередаваемым очарованием.
– Грег заразительно смеялся и постоянно шутил сам, – вставила Ди.
– Казался трогательным и опасным одновременно. Порой во мне вспыхивала почти материнская нежность, а иногда я поражалась его искушенности. лихому, гусарскому легкомыслию. И кроме того…
– Остановись, Эн. Сделай перерыв. Твое горло не выдержит. Похоже, ты собираешься говорить о нем до утра.
– И все равно не смогу описать… – Эн вздохнула. – Уверена, нет никого похожего на Грега.
– Полвека прошло, а твоя влюбленность благоухает как майский сад. Завидное умение сохранять свежесть чувств! Но что касается похожести, то возникли сомнения: разве парень у моря не потряс тебя сходством?
Эн грустно усмехнулась: – Минуло пятьдесят лет. Остается лишь думать, что Грег Армет явился слюда в новом воплощении.
– Мне кажется, тебе хочется порассуждать о каких-то мистических, очень высоких материях. Здесь совершенный ноль.
– Но ведь именно этому разряду можно отнести дальнейшие события… Эн повернулась и внимательно глянула на сестру поверх очков. – Во всяком случае, я до последнего вздоха не поверю тому, кто назовет мою любовь «обычной». И не пытайся опустить меня на землю, дорогая. – Эн снова не сводила глаз с огня. – В те дни я витала в небесах: Грег поцеловал меня.
Знаешь, где это случилось?
– Разумеется, в Венском лесу. Вы стояли на виноградном холме в лучах заходящего солнца, взявшись за руку, присягая перед светилом в вечной любви и верности.
– Это, наверное, совсем неплохо… Но мы не клялись. Болтали о всякой чепухе, предчувствуя, предвосхищая то, что надвигалось на нас, подобно…
– Скорому поезду на Анну Каренину.
– Если б знать, если б знать…Как мы легкомысленно резвились, наэлектризованные ощущением надвигающейся грозы! В парке, прямо на плоту, плавающем посреди крошечного озера работал дешевый венгерский ресторанчик. Седой цыган в широченной рубахе, с серебряным кольцом в ухе играл на скрипке, а полная чернявая дама с усиками и огромным декольте на дряблой смуглой груди разносила мясо. Они жарили его на углях и подавали с кислым вином и жгучим соусом. По всему парку разносился аппетитный запах, от жаровен тянуло дымком и трудно было удержаться, чтобы проглатывая слюнки, не завернуть сюда.
Вечерами, очевидно, там шла хорошая гульба, но мы-то пришли днем и оказались почти одни, не считая стайки лебедей, крутившихся у плотика. Они разевали клювы, жеманно изгибая шею, и красиво трепетали белыми, словно хризантемы, крыльями.
Это не было показательным выступлением, гордые птицы просто-напросто клянчили: они ждали свой кусок венгенской «поджарки». Нам принесли большое блюдо, соусник, вино. Голодные, взволнованные прогулкой, мы жадно вгрызались в темные с пепельным налетом ломти…Увы, прожевать их не удалось даже нашими молодыми зубами. А лебеди заглатывали полетевшую к ним добычу целиком. Мы налили соус в стаканы и макали в него хлеб. С кислым вином это фантастически вкусно!
– Ты всегда изображала из себя гурманку.
– Поверь, Ди, с этим не сравнилась бы и кухня «Максима». Но пока мы блаженствовали, небо стало серым и все вокруг как-то странно замерло. Лебеди попрятались в своем плавающем домике, официантка забегала, сдергивая со столиком скатерти, цыган со скрипкой исчез на кухне. Опустошив тарелки, мы спешно расплатились и побрели к остановке трамвая, держась за руки, потому что надо было взобраться наверх по крутому склону, а меня здорово пошатывало. Ты ведь не хочешь знать, что я чувствовала?
– Ты была счастлива. И обмирала от того, что помогла понять, как и почему это случилось. Да и вообще, что это за штука такая – сумасшедшая радость от того, что твою ладонь сжимает его рука.
– Правда, Ди… Такое происходит лишь однажды – душа предчувствует это и замирает, боясь упустить драгоценные мгновения. А они проходят, проходят и с каждым прощается твоя боль, затаившаяся в тени ослепительного счастья… Когда мы выбрались к остановке трамвая – тяжелая багрово-сизая туча уже закрыла полнеба. Под ветвями огромного платана жались несколько человек, не прихвативших зонтик. Грег вышел на трамвайные пути, пытаясь высмотреть за поворотом звенящий вагончик. Но его не было. И тут все сорвалось с места, взвилось, затрепетало – ветви, листья, бумаги, афиши на тумбах, моя юбка, волосы, шарф… Грег обнял меня, защищая от бури несущей тучи песка и пыли. Он оказался большим и теплым, как дом, в котором прячется заблудившийся путник. Мы крепко зажмурились, спасаясь от шквала, и оказались совсем одни – одни в целом свете.
Так и стояли, среди тьмы разбушевавшегося ливня, укрытые как в шалаше ветвями платана.
Когда мы вернулись со своего необитаемого острова – никого вокруг не было. Буря пронеслась, трамвай увез промокших людей, а вокруг нас, словно очерченный волшебной палочкой, светился круг сухого асфальта.
Мне повезло. В моей жизни был тот самый поцелуй – единственный, ради которого стоило появиться на свет.
– Извини, что я подтрунивала. – Ди, давно отложившая вязание, смотрела на свои сморщенные, в крупных коричневых крапинках руки. – Не из зависти. Просто не знала, как должна вести себя. Ведь давно уже поняла, какая я дрянь. Прости.
– Неправда. Мы же договорились не лукавить. Тебе не за что извиняться. Я в самом деле так думаю…Теперь, когда огонь так далеко, что можно смотреть, не зажмуриваясь. тогда это было трудно.
…На следующий день мы сели в поезд, идущий к адриатическому побережью. Там в маленьком доме в окрестностях Триеста жила бабушка Грега, вышедшая замуж за итальянца давным-давно и давным-давно овдовевшая.
У нас было совсем мало денег, пришлось взять билеты в четырехместное купе со стеклянными, все время лязгающими дверями. Наши соседи – унылая дама с пятнадцатилетней прыщавой дочкой – говорили по-итальянски и старались не смотреть на нас… Очевидно, мы до неприличия излучали взаимное притяжение.
Ночью в купе стояла тяжкая духота. Иногда в разъехавшиеся двери врывался сквозняк и грохот, заставляя обмирать сердце. Мы впервые спали рядом, в одном помещении – Грег на верхней полке, а я внизу. До утра я держала его протянутую ко мне руку.
…Бабушка приготовила ботвинью из свекольных листьев. Мы очень старались понравиться друг другу, как будущие родственницы. И, кажется, получилось. Я была готова любить всех и все, что имело отношение к Грегу. Помню, как смотрела в его спину, обтянутую клетчатой фланелевой рубашкой и замирала от умиления. Боже, как я любила эту рубашку, забор, на котором лежала его рука, его падающие до плеч волосы. Я пыталась остановить внутри себя это мгновение и понять: вот он – мой человек! Единственный из миллиарда мужчин, существующих на Земле, именно тот, который необходим мне больше собственной жизни.
Ночью мы стали мужем и женой, сбросив на пол шерстяной матрац с узкой скрипучей кровати. Бабушка спала за стеной и нам не хотелось шуметь. Но огромный дубовый шкаф, возвышавшийся над нами подобно доброму великану, берег нас.
До сих пор не знаю, бывает ли лучше тем, кто остался вдвоем.
Эх… потом было много всего, так много! Целая ювелирная лавка драгоценностей. Сколько раз я перебирала их, любуясь каждым сияющим пустячком. Ведь все они, не сомневаюсь, были сотворены Великим мастером. Лишь тогда я впервые почувствовала, что такое Бог.
Мы были одни в сосновом лесу, устланном таким ярким, нежным, пружинящим мхом, что он казался неземным. А в изумрудном бархате, словно пасхальные яички, светились шляпки красных, оранжевых, лиловых сыроежек.
Бог был во всем: в падающих между сосен столбах света величественных, как в гигантском соборе; в тишине и благоговейной радости, окутавших нас; в землянике, которую Грег подносил мне на ладони. Я губами забирала ягоды, видя, как светится рубиновый сок на линиях его руки. Там, в тайнописи жизненных линий, была внесена и я. Ведь мы не могли, просто никогда не могли расстаться…
Знаешь, меня умиляли даже муравьи, преследовавшие нас везде, стоило лишь присесть. А белый горячий песок пустынного пляжа и очень синее, мелкое, зеркально-прохладное море… Все это было величайшим даром Всевышнего, Его величайшей благодатью, от щедрости которой щемило сердце. Мы ощущали Его присутствие, но не боялись быть людьми, наслаждаясь любовью. Не может быть греховной плоть любящих.
Эн замолчала, глядя в окно. Ди поняла, что настал через её исповеди.
– А потом вы вернулись в Вену… Ваши лица как-то особенно светились, а появившиеся в дверях комнаты фигуры были четко очерчены темнотой коридора. – Ди прищурилась, вглядываясь в прошлое. – Странная картина… До сих пор не пойму, что промелькнуло в твоих глазах, когда ты увидела меня, Анна.
– Страх. Ты стояла в центре нашей маленькой спальни – похудевшая, загорелая, вытаскивая из чемодана пестрые тряпочки. Ты была моим двойником, преображенным отсветом иной жизни. Грег уставился на тебя, сраженный загадкой. Я похолодела от гибельного предчувствия, передо мной как на черном экране всплыла крупная надпись, завершающая сеанс: – «Конец».
