Текст книги "Между (не)придуманная история (СИ)"

Автор книги: Луна Рэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Глава 7

Хавьер сдержал обещание и в течение следующих нескольких месяцев их закружил вихрь поездок. Алёна едва успевала складывать впечатления в памяти.

Они мчались на его мотоцикле по извилистым дорогам, уводящим то в горы, то к озёрам. Пересекали бесконечные зелёные холмы, миновали плантации кофе, вдыхали аромат влажной земли после дождя.

Они снова были на озере Атитлан, но на этот раз Хавьер повёз её в маленькие деревушки на берегах. Каждая была особенной. Женщины там ходили в традиционных хуипилях – ярких тканых блузах с узорами, уникальными для каждого племени. Алёна узнала, что Гватемала – страна не одного языка, а двадцати пяти. И хоть испанский – официальный, в этих местах многие говорят только на языках майя. Порой жители соседних деревень даже не понимают друг друга.

Алёна смотрела на женщин в синем и бордовом, на стариков в соломенных шляпах, на детей, бегущих босиком по пыльным улочкам, – и понимала: она видит Гватемалу настоящую, не открытку для туристов.

Они ели там свежие тамалес с курицей и соусом пипиан, пили ароматный кофе, купленный прямо у местных фермеров.

Затем была Шела – город, который Алёна успела полюбить с первого визита. Они гуляли по центральной площади, слушали уличных музыкантов, заходили в старинные кофейни.

Но самым ярким приключением стал выезд на Карибское побережье, в Ливингстон. Городок встретил их ритмами гарфуна и запахами кокосового супа с морепродуктами. Здесь всё было не похоже на привычную Гватемалу: африканские мотивы, яркие дома, улыбки людей, говорящих на смеси испанского, английского и гарфуна.

– Ты видишь, cariño? – сказал Хавьер, показывая на пляж, где рыбаки чинили сети. – Вот она, другая Гватемала.

Они катались по реке на катере, потом взяли водный мотоцикл и мчались по гладкой воде, брызги солёной реки летели в лицо, смех Алёны разносился эхом.

Недалеко от Ливингстона стояла единственная крепость Гватемалы – Сан-Фелипе. Каменная, суровая, когда-то защищавшая страну от пиратов. Алёна с любопытством бродила по узким коридорам, заглядывала в бойницы, представляла, как когда-то отсюда палили пушки по вражеским кораблям.

– Представь, сколько историй хранят эти стены, – сказала она, проводя рукой по холодному камню.

– Много крови, много страсти... как у нас, ¿verdad[1]? – шутливо ответил Хавьер, обняв её за талию.

Они сделали десятки фото, а потом сидели на крепостной стене, глядя, как закат окрашивает реку в золото.

Вновь и вновь на мотоцикле они проносились по живописным дорогам в разные части страны, Алена тщетно старалась запомнить причудливые названия городков, которые они посещали, и где они находятся:

Чичикастенанго (Chichicastenango), куда они попали в рыночный день – это настоящий взрыв красок: тканые huipiles, резные маски, горы специй и трав, старинная церковь Санто Томас с плитами, сохранившими языческое наследие. Алёна с восхищением слушала зазыв торговцев и чувствовала, как язык начинал оживать – её словарный запас, пусть не сразу, но всё же помогал. Рядом мальчики распевали мелодии, а воздух трепетал от призывов “¡Mira! ¡Mira[2]!”

Семук-Чампей (Semuc Champey) – это магия из природного моста и террас из бирюзовых бассейнов, будто вырезанных водой из камня. Алёна взбиралась до смотровой площадки и, запыхавшись, смотрела на лес, у которого по краям рассыпались каскады. Они купались, а её тревоги смывались с прохладой воды.

Водопады «Сьете Альтарес» (Siete Altares) – серия каскадов в джунглях, где была возможность прыгнуть в прозрачные бассейны и почувствовать себя в раю.

Иной раз раз их путь лежал через ранчо, где коровы и быки мирно бродили вдоль дорог – настоящая сельская гватемальская сцена, где запах свежей травы смешивался с жаром двигателя.

Они посетили Ескипулас (Esquipulas), известный своей basilica’ой, куда стекались паломники со всей Центральной Америки – мощное духовное место, скромное и величественное одновременно.

В Рабинале (Rabinal) Алёна увидела мощную барочную церковь и местных жителей, хранящих народный эпос, танцы, посвящённые легендарной битве майя – это настоящее культурное наследие.

А в Сальхаха (Salcajá) её поразил самый старый собор Центральной Америки и местные женщины, которые ткут са'ли традиционные, – они словно ткали историю своими руками.

Каждое место оставляло след в её душе:

В Антигуа – чувство истории и тихой элегантности;

В Семук-Чампе – целительное прикосновение воды и живого камня;

В Чичикастенанго – ярость цвета и ритм народной жизни;

В Чиласко – власть природы и высота скал;

В Рабинале – глубина легенд;

В Ескипуласе – вера, которая объединяет;

В Сальхаха – искусство, передаваемое поколениями.

Поездка в Тикаль была для Алёны чем-то особенным. Она ждала этого дня с того момента, как Хавьер впервые рассказал ей про древний город майя. «Ты не представляешь, насколько это величественно», – сказал он тогда, и эти слова запали ей в душу.

Когда они вошли в национальный парк, её буквально накрыло ощущение чего-то нереального. Влажный воздух, пропитанный запахом тропических растений, крики обезьян, щебет экзотических птиц – всё это смешивалось в какой-то магический фон. Узкие тропинки вели глубже в джунгли, и вдруг – она увидела первую пирамиду.

– Боже… – только и смогла выдохнуть Алёна, замирая перед громадным каменным сооружением, которое словно выросло из самой земли.– Это только начало, mi amor, – улыбнулся Хавьер, взяв её за руку. – Ждёт много сюрпризов.

Они медленно шли от одного храма к другому, стараясь не торопиться, чтобы прочувствовать атмосферу. Алёна то и дело останавливалась, трогала шероховатый камень, покрытый мхом, представляя, что когда-то по этим ступеням поднимались жрецы, правители, простые жители.

– Представляешь, здесь тысячи лет назад кипела жизнь. Они строили это без современной техники, всё вручную… А мы думаем, что у нас жизнь тяжёлая, – сказала она, подняв взгляд на пирамиду, уходящую в небо.– И при этом – их цивилизация исчезла, а эти камни остались, – добавил Хавьер. – Это напоминает, что всё временно. Кроме любви.Он посмотрел на неё, и она улыбнулась – такие слова она точно запомнит.

Самым захватывающим моментом был подъём на Храм IV, самый высокий в Тикале. Ступени крутые, сердце колотится, ноги дрожат, но Алёна упрямо поднималась. Хавьер шёл рядом, подбадривая её:– Vamos, mi amor[3], ещё чуть-чуть! Вид сверху стоит того.

И действительно, когда они оказались на вершине, перед ними раскинулась бескрайняя зелёная волна джунглей, из которой едва-едва выглядывали верхушки других пирамид. Туман стелился по кронам, солнце пробивалось сквозь облака, а где-то вдали раздавался крик туканов.

Алёна стояла, затаив дыхание.– Я никогда не видела ничего подобного… Это как попасть в другой мир, Хавьер.– Bienvenida a mi mundo[4], – ответил он тихо и обнял её за плечи.

Они сидели на вершине почти час, не спеша спускаться. Разговаривали о том, как мало на самом деле нужно человеку для счастья: воздух, природа и тот, кого любишь рядом.

– Представляешь, – вдруг сказала Алёна, – когда-то здесь тоже были влюблённые. Может, сидели так же, смотрели на этот лес. Только они думали, что мир никогда не изменится.– А он изменился, – кивнул Хавьер. – Но, может, чувства – они вечны.

К вечеру они вернулись к входу, усталые, с ногами, гудящими от километров пути, но безмерно счастливыми. Алёна чувствовала, что эта поездка останется в её сердце навсегда.

Путешествие стало её медитацией, способом ощущать Гватемалу не как гостя, а как часть этого пёстрого и древнего мира. И больше всего её радовал взгляд Хавьера, когда она восторженно рассказывала о каждом открытии: он жил этим моментом вместе с ней.

Посреди череды ярких путешествий всегда были дни, когда жизнь резко замедлялась. Хавьер уезжал в офис или в командировку, иногда на день, а иногда и на два. Алёна оставалась одна в доме – просторном, красивом, но всё равно ощущавшемся как клетка.

Она была натурой активной, не привыкшей сидеть на месте. В Москве её дни всегда были расписаны: работа, встречи, спортзал, любимые заведения. Здесь же – тишина. Максимум, что у неё было: уроки испанского по Zoom, уборка, готовка. И тишина, от которой звенело в ушах.

Иногда, глядя в окно на зелёные пальмы и цветы, она думала: «Как красиво… но как же скучно. Я даже в магазин не могу сходить пешком, потому что здесь просто негде ходить. И даже если я дойду до той дороги – меня там собьёт первый грузовик. Великолепно».

– Ну что, как прошёл твой день, cariño[5]? – спрашивал вечером Хавьер, возвращаясь с работы, обнимая её сзади.

– Отлично, – отвечала она с лёгкой улыбкой, – я успела убрать весь дом, выучить три новых испанских глагола и поговорить с холодильником. Он, кстати, хороший слушатель.

Хавьер смеялся, но взгляд его задерживался на её лице чуть дольше обычного. Он видел, что ей трудно.

Чтобы хоть как-то компенсировать нехватку движения, Алёна начала заниматься дома. Хавьер купил ей гантели, коврик, даже степ-платформу. С утра она выходила гулять по территории кондоминиума, час-полтора, в наушниках – то аудиокниги, то подкасты по испанскому.

Но это было не то. Она скучала по нормальной жизни, по возможности просто выйти в кафе, посидеть за чашкой капучино, по живому общению.

Общение теперь было только через экран: звонки родителям, подругам, бесконечные голосовые сообщения, фотографии. Она часами переписывалась с лучшей подругой, но всё равно чувствовала: это не заменяет того, чтобы сидеть вдвоём в любимом кафе и обсуждать всё на свете.«Неужели я стану человеком, который разговаривает только с котом? Хотя даже кота у меня здесь нет…» – грустно усмехалась она про себя.

Хавьер всё время повторял:

– Терпи чуть-чуть, mi amor, скоро купим тебе машину, и ты будешь ездить в спортзал, куда захочешь.

И она терпела. Но пока спортзал был недоступен, а дома спорт не приносил того удовольствия, что раньше, Алёна ощущала пустоту.

Дефицит общения тоже давал о себе знать. Хавьер ее уверял, что Мария – жена его брата – намеревается стать ее лучшей подругой. Но это так и не произошло. Они виделись иногда, обменивались вежливыми фразами, но разговор не клеился. Общих тем не было.

А ещё Алёну смущало, что Мария, несмотря на доброжелательность, всегда обещала помочь, если она о чём-то просила, но потом… просто исчезала. И это повторялось каждый раз.

Неприятным открытием для Алены был поход в салон красоты. Алёна была ухоженной девушкой, для которой аккуратный маникюр, ресницы, прическа – не роскошь, а норма. Здесь же попасть в салон было целой историей: без машины никак. А когда она всё-таки добралась до одного, вышла оттуда с комом в горле. Бьюти – услуги явно не были сильной стороной Гватемалы.– Господи… Это не маникюр, а… пытка какая-то, – думала она, глядя на свои руки. *– И за это я ещё заплатила… Ладно, забудем про ногти. Про ресницы тоже.. И вообще забудь, что когда – то выглядела человеком…”

Несмотря на все трудности, в жизни появлялись и светлые моменты. Хавьер действительно постарался сгладить неприятный осадок после первой встречи с матерью. Он сам предложил поехать к ней через несколько дней, и Алёна тщательно подготовилась. Она написала небольшой рассказ о себе на испанском, репетировала его несколько раз перед зеркалом, проверяя произношение по словарю и приложениям.

Когда они приехали, Алёна решилась и произнесла выученный текст, рассказывая, кто она, чем увлекается и как рада знакомству. Голос слегка дрожал, но она говорила уверенно. Мама Хавьера, пожилая, изящная женщина с внимательными глазами, слушала, слегка наклонив голову, и на её лице впервые появилась теплая, настоящая улыбка.

– Muy bien, muy bonito[6], – сказала она, коснувшись руки Алёны. И это прикосновение казалось для Алёны подтверждением: лёд тронулся.

После этого всё изменилось. Конечно, языковой барьер оставался, ведь испанский у Алёны был на уровне начальных фраз, а английский у матери Хавьера – на уровне «hello, how are you». Но с того дня мама всегда интересовалась её самочувствием, звала в гости, иногда даже строго спрашивала Хавьера:

– А почему ты до сих пор не купил ей машину? А спортзал? Ты же обещал!

Эти слова заставляли Алёну улыбаться – неужели она действительно стала важной для этой семьи?

И всё же каждое семейное собрание оставалось для неё испытанием. Собирались обычно у брата Хавьера: он, его жена Мария, мама, и они вдвоём с Хавьером. Мария была вежлива, но по-прежнему далека, а с мамой, несмотря на тепло, говорить было трудно. Испанский казался стеной. Алёна уходила с таких встреч опустошённой.

«Они милые, правда милые… но я там как чужая. Я просто сижу, улыбаюсь, а внутри тихо умираю от скуки и одиночества. Никому ведь даже в голову не приходит заговорить на английском ради меня», – думала она каждый раз, возвращаясь домой.

Но больше всего больно было оттого, что именно Хавьер, единственный, кто мог помочь, на практике не помогал.Да, он обещал:

– Mi amor, завтра начнём говорить только по-испански. Ты будешь быстро прогрессировать.

Но «завтра» всегда наступало, а разговоры снова были на английском. У Хавьера не хватало терпения ждать, пока она подберёт слова.

И только на семейных вечерах он вдруг менялся.– Сегодня ты говоришь только по-испански, ¿sí? – строго шептал он ей, прежде чем войти.

Алёна в такие моменты чувствовала, как глаза наполняются слезами.«Как?! Как я могу говорить на языке, на котором я не живу? У меня нет друзей здесь, я не общаюсь ни с кем. Ты единственный, с кем я могла бы практиковать, но ты не делаешь этого! А сейчас… сейчас ты требуешь от меня невозможного».

После очередного такого вечера, когда они возвращались домой в тишине, Алёна больше не выдержала.

Она сняла туфли у двери, молча прошла в гостиную и села на диван. Хавьер заметил её отстранённый взгляд.

– Alena, ¿qué pasa[7]? Ты была очень тихой.

– Тихой?! – она вскинула голову. – А что ты хочешь, чтобы я делала? Кричала от радости, что сижу там, как мебель? Мне скучно, мне обидно, я вообще не понимаю, о чём они говорят! А ты… ты же знаешь, что я учу язык одна. Ты же обещал помогать, обещал практиковать. Где это всё?!

Хавьер замер, не ожидая такого напора.

– Я стараюсь…

– Ты стараешься? Ты заставляешь меня говорить на языке, который я не знаю! Думаешь, это приятно? Давай проведём эксперимент, хочешь? Ты учишь русский пару недель по приложению, пару уроков с репетитором, а потом я тебя привожу в Москву, и говорю: “Сегодня ты говоришь только по-русски!”

Она резко поднялась, глядя ему в глаза.

– Ты представляешь, как это будет? Каково сидеть среди людей, которые смеются, обсуждают всё на свете, а ты даже не можешь слово вставить?!

Хавьер открыл рот, но так и не нашёл, что ответить. Только через минуту подошёл, обнял её за плечи.

– Lo siento, mi vida[8]… Прости. Ты права. Я был неправ. Я больше никогда ничего подобного не скажу. Я все буду переводить тебе, и я обещаю, что помогу тебе с испанским.

Она глубоко вздохнула и отстранилась. Ей хотелось верить, что он понял.

[1] правда?

[2] смотри! смотри!

[3] Вперед, любимая

[4] Добро пожаловать в мой мир

[5] милая

[6] Очень хорошо!

[7] Что случилось

[8] Мне жаль, жизнь моя

Глава 8

Но были и другие ложки дёгтя. Ещё с самого первого знакомства с семьёй Хавьера Алёна почувствовала что-то странное. Брат Хавьера, Альваро, казался дружелюбным, но в его взгляде было что-то большее, чем просто любезность. Сначала она решила, что ей показалось. Ну, симпатия – обычное дело, она привыкла к тому, что мужчины иногда обращают на неё внимание. Но чем чаще они виделись на семейных встречах, тем отчётливее Алёна ловила эти взгляды. Не наглые, не вызывающие, а такие… оценивающие, внимательные, слишком долгие для простого любопытства.

«Чёрт, только этого не хватало», – думала она каждый раз, когда Альваро улыбался ей чуть дольше, чем положено. Алёна не хотела даже намёка на неловкость ни с Альварро, ни с Марией, тем более она и так держалась отстраненно. И хотя никаких откровенных действий с его стороны не было, её напрягала сама мысль: а вдруг Мария что-то заметит?

Но самым неприятным оказалось даже не это. Со временем Алёна узнала, что брат не только позволяет себе лишнее в взглядах, но и слишком активно лезет в их личную жизнь. Постоянные звонки, расспросы Хавьера: «Как у вас дела? Когда приедете? О чём думаете?» Сначала она решила, что это просто близость семьи. Но однажды, за вечерним чаем, Хавьер вдруг сказал как-то между делом:

– Знаешь, я говорил с Альваро… Он сказал, что нам, может, не стоит пока заводить детей.

Алёна сначала даже не поняла. Она медленно подняла глаза от чашки:

– Что, прости?

– Ну… он считает, что это большая ответственность. Может, лучше подождать.

– И что ты ответил?

– Я… сказал, что подумаю.

Алёна застыла. Подумаю? Это прозвучало как пощёчина. Её накрыла волна возмущения, но тогда она сдержалась. Не сказала ни слова, только холодно посмотрела на него. Но внутри уже закипало. Как? Как взрослый мужчина, которому за сорок, может всерьёз принимать советы младшего брата по вопросам семьи?

Несколько дней она ходила мрачная. Хавьер заметил, спрашивал, что случилось, но Алёна молчала. Пока однажды, не выдержав, не выложила всё разом:

– Хавьер, я должна сказать. Ты серьёзно? Ты готов отказаться от наших планов только потому, что твой брат сказал тебе подумать? Это вообще нормально? Ты взрослый человек или мальчик, который до сих пор слушает старших?

– Он младший, если что, – тихо заметил Хавьер.

– Тем более! Зачем ты прислушиваешься к нему в таких вопросах? В чём логика? У вас есть своя жизнь, своя семья – будущая! Почему он в ней решает, когда у нас будут дети?

– Алёна, я не говорил, что решает. Просто… я подумал над его словами.– А я предлагаю тебе всерьез подумать над тем, почему мы сейчас здесь с тобой… Мы в игры играем или строим будущее? Если строим, то я предлагаю это делать только нам обоим без участия третьих лиц. Если мне однажды подруга посоветует вернуться в Россию и забить на тебя, на нас, я тебе это передам и скажу, что думаю об этом… Тебе это понравится?

Хавьер молчал несколько секунд, потом вздохнул и сел рядом. Одно из его ценных качеств – он всегда был открыт и готов к диалогу и предпочитал все прояснять на месте, не уходя и не избегая разговоров. При этом он не повышал голос, не уходил в оборону. Он умел слушать. И говорить честно.

– Ты права, mi amor. Это было глупо. Я не должен был даже произносить это вслух. Конечно, я хочу детей. С тобой. И не собираюсь никого слушать. Прости.

Алёна почувствовала облегчение, но осадок остался. Потому что одно дело – разговор решён, другое – привычка. Она уже видела: Хавьер слишком близок с братом. Альваро был в его жизни постоянно: звонки, советы, обсуждения. И иногда Алёне казалось, что этот невидимый третий сидит у них за столом, даже когда они одни.

А когда к этому добавлялись его взгляды – мягкие, тёплые, чуть задержанные на секунду дольше нормы – Алёна сжимала зубы. Нет. Только не это. Она не хотела конфликта, не хотела выяснять отношения с Марией. Но внутри росла решимость: минимум встреч, минимум общения. Никакой близости с этой семейной парой, даже формальной.

Так началась её негласная стратегия: избегать лишних визитов, находить предлоги не ездить на семейные сборы, а если ехать – то быстро, формально и без лишних слов. Для всех она оставалась вежливой, но холодной. И только Хавьер знал: за этой вежливостью прячется вулкан, который взорвётся, если брат зайдёт хоть на шаг дальше.

Но настоящая ирония была в какой-то зацикленности Хавьера на племяннице – дочери Альваро. Иногда Алёне казалось, что он ощущает себя её вторым отцом.

Каждую неделю, а иногда и чаще, Хавьер получал от брата сотни фотографий девочки: как она ест, как спит, что делает.

Алена не могла понять, то ли Хавьер действительно настолько привязан к племяннице, то ли ему внушали, что он должен во всем помогать младшему брату и его дочери поскольку у Хавьера не было семьи до недавнего времени, и как думали родные – и не предвещалось. А Альваро рассказывал всё – какие игрушки ей нравятся, как она учится ходить, что сказала новое слово. И, конечно, время от времени «ненавязчиво» намекал: «Надо бы купить ей вот это…», «Ей нужна новая одежда», «У неё скоро день рождения, ты же крестный».

Хавьер не просто слушал. Он активно включался. Ему казалось, что это его долг – помогать, заботиться, радовать малышку. Он тратил время, деньги, эмоции. Мог часами показывать Алёне фотографии девочки, рассказывать:

– Посмотри, какая она милая! Смотри, как уже выросла!Алёна улыбалась из вежливости, но внутри ей было всё равно. Не потому, что она не любила детей. Просто это был не её ребёнок, не её подруга, не её семья. Девочка из другой культуры, с которой они даже не могли толком общаться: ребёнок ещё не говорил, а когда начнёт – всё равно на испанском, а не на русском.

Она старалась не показывать равнодушия, но иногда думала: Почему я должна часами слушать про чужого ребёнка, которого даже не знаю?

И чем больше она наблюдала эту странную вовлечённость Хавьера, тем сильнее её раздражало: как он может не замечать очевидных вещей?! Его брат не хочет, чтобы Хавьер строил свою семью и имел своих детей, кто тогда будет уделять столько времени и денег его ребенку, кто его будет снабжать вещами, игрушками и другими необходимыми вещами?”

Брат его, как выяснилось, был хорош только в одном – делать детей. А вот воспитывать, содержать и даже уделять внимание – это было «слишком». Альваро не утруждал себя ни тяжёлой работой, ни заботой. Но при этом он с удовольствием перекладывал на Хавьера ответственность: дорогие игрушки, подарки на праздники, новые гаджеты. И Хавьер…. не отказывал. Вот только месяцы шли, а у Алены пока не было ни машины, ни абонемента в спортзал…

Для Алёны это было двойным ударом: он слушает его советы о нашей семье и тратит ресурсы на его ребёнка, вместо того чтобы думать о нашем будущем.

Алёну иногда ранило ещё одно. Она остро чувствовала разницу в том, что важно для каждого из них. Ей было больно расставаться с домом, родителями, друзьями – и особенно с котом, её любимцем, за которого она отвечала долгие годы. Иногда мама присылала фотографии, и Алёна грустнела, показывала Хавьеру, пытаясь разделить с ним это чувство. Но он реагировал странно сухо, словно не видел в этом смысла:

– Ну… у твоего кота всё хорошо. Он с родителями, – говорил он и тут же переключал тему.

А иногда – что особенно её задело – сразу после этого начинал с восторгом показывать очередную сотню фото племянницы, пересылаемых братом. Алёна понимала: нельзя сравнивать животных с детьми, это разное. Но ведь можно сравнить важность для каждого. Если для него так значима девочка, которая даже не его дочь, то почему то, что дорого Алёне, он обесценивает? Почему то, что для неё – часть жизни, для него просто «животное»? “Если для него важно чужое, то почему не важно мое?”

В моменты сомнений, Алёна старалась оставаться объективной. Она понимала, что нельзя строить выводы на эмоциях, и иногда делилась мыслями с близкой подругой. Подруга почти всегда соглашалась с её точкой зрения, особенно в вопросах влияния брата Хавьера, и это слегка успокаивало Алёну: значит, она не придумывает, всё действительно выглядит странно.

Бывало, что в тишине вечеров она доставала колоду карт Таро – не для того, чтобы решать судьбу, а чтобы найти хоть какую-то ясность в хаосе. Один расклад, сделанный на вопрос о брате Хавьера, заставил её внутренне напрячься. Карты говорили о том, что симпатия этого человека далеко не невинна: он испытывал интерес, хотел большего и, казалось, лишь ждал сигнала от неё. Этот расклад стал последней каплей: Алёна твёрдо решила свести контакты с ним и его семьёй к минимуму.

Однажды Хавьер заметил карты.

– Ты в это веришь? – спросил он с лёгкой насмешкой.

– Иногда, – спокойно ответила она, убирая карты в коробку.

Хавьер хмыкнул:

– Это всё ерунда. Люди, которые ищут там ответы… ну, смешно же.

Алёна подняла на него взгляд и, не раздумывая, ответила:– Ну, знаешь… кто-то ищет ответы в картах, а кто-то – у брата.

Хавьер замолчал. Взгляд его стал серьёзнее.

– Извини, я зря так сказал. Это не моё дело, – произнёс он тихо.

Она делала расклады и на Хавьера. Каждый раз карты показывали одно и то же: любовь, желание быть рядом, построить семью. Алёна успокаивала себя: без притирок не обойтись, они взрослые люди, сразу начали жить вместе – это сложно. «Надо просто перетерпеть, поговорить, всё устаканится», – повторяла она себе, убирая колоду в ящик. Со временем она доставала её всё реже, пока карты не оказались в самом дальнем углу комода, как реликвия из другой жизни.