Текст книги "Узы (ЛП)"

Автор книги: Лора Бет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Не отрываясь от его взгляда, я завожу руку за голову, нахожу резинку на конце косы и стягиваю ее, позволяя волосам рассыпаться. Пальцами прочесываю пряди от висков, расправляю волны, и они мягко ложатся на плечи.

Колт не отрывается от меня, даже когда я подношу упаковку к зубам и разрываю ее. Я поднимаюсь на кровать, ползу к нему и останавливаюсь, когда стою на коленях между его бедер.

Его ноздри раздуваются, когда я медленно раскатываю презерватив по всей длине его ствола. Когда он полностью скрыт, я невольно кусаю губу.

– Я не уверена, что он поместится, – шучу я тихо, и тревога все равно проскальзывает. Он огромен, а я далеко не так опытна, как, возможно, он думает.

Он рычит и тянет меня за локти, усаживая на свои бедра. Я оседаю, скользя по его сильным ногам, собирая как можно больше влаги, чтобы помочь нам обоим.

– Если кто и сможет, то ты, малышка, – шепчет он, сразу находя мою шею губами, и я содрогаюсь. – Если кто и создан для меня, Анни, так это ты.

Я поднимаю голову, чтобы увидеть его лицо, и нахожу его взгляд устремленным вниз. Ладонями беру его за подбородок и мягко поднимаю, чтобы он смотрел на меня, пока я встаю на колени. Одной рукой направляю нас, и медленно начинаю опускаться.

Сначала легко – пара сантиметров, но потом ощущение полноты накрывает, и я задыхаюсь, останавливаясь, прильнув к нему.

– Малышка, – стонет он, руки на моих бедрах, удерживая. – Ты не можешь издавать такие звуки, когда мы только на полпути, я сорвусь раньше времени.

Я смотрю вниз на наше соединение и черт, действительно, я едва на нем.

– Ты слишком большой, – стону я, чувствуя, как пот стекает по спине, пока я пытаюсь приподняться и снова опуститься, чтобы впустить его глубже.

Его широкие ладони обхватывают меня, покачивая мягко, пока его рот находит мои губы. Он целует медленно, жадно, потом опускается на шею, одна рука ложится между моих лопаток, другая – обнимает меня за талию. Он пьет каждую часть моего тела, до которой может дотянуться, и я ощущаю, как каждая мышца расслабляется.

Мы двигаемся вместе, он помогает мне сесть ниже, и я чувствую момент, когда оказываюсь на нем полностью. Он так глубоко во мне, что это чувство затмевает все, что я знала раньше.

Он содрогается всем телом, и я откидываюсь назад, пьяная от желания.

– Мне нужно немного прийти в себя, – хрипит он. – Ты не представляешь, как это чертовски хорошо.

Я улыбаюсь. Теперь, когда я на нем и привыкла к его размеру, боль ушла, сменившись жгучим желанием двигаться. Я начинаю покачивать бедрами, и он стонет, сжимая меня сильнее. Его пальцы впиваются в кожу, заставляя замедлиться.

Я наклоняюсь вперед, выгибаю спину, и слышу, как его дыхание учащается.

– Ну же, – шепчу, касаясь его губ. – Думаю, ты справишься, правда, Колт?

Я провожу зубами по его шее, покусываю кожу, пока не добираюсь до уха, и низкий стон срывается у меня. Он не выдерживает.

Его руки крепко сжимают мои бедра, он поднимает меня почти полностью и с силой опускает обратно, и я вскрикиваю или издаю что-то невнятное, потому что мозг отключается. Он повторяет снова.

Раз за разом он поднимает меня и рвет вниз, сам двигаясь навстречу, и уже через несколько секунд я чувствую, как волна оргазма накатывает. Тело напрягается, пальцы вонзаются в его плечи, но он только ускоряется, впиваясь зубами в мое плечо.

– Не сдерживайся, малышка, – шепчет он мне на ухо. Его губы скользят вниз к моей груди, и я чувствую, как щетина царапает нежную кожу. Язык мягко касается меня, обводит круги, прежде чем зубы слегка прикусывают. – Не смей сдерживаться. Не теперь, когда ты наконец моя, Анни. Ты не представляешь, сколько раз я думал об этом. О тебе. Боюсь, сейчас проснусь и пойму, что все это просто сон.

Вот оно. То, чего я хотела. То, что мне было нужно.

Я часто представляла, что будет, если мы перейдем эту черту. Что будет чувствовать, когда такой сильный, уверенный мужчина окажется полностью в моей власти.

Я откидываю голову, убираю руки с его плеч и беру его лицо в ладони, заставляя его смотреть мне прямо в глаза. Если он хочет видеть, пусть видит каждую искру желания во мне. Шепчу его имя и обвиваю его руками, притягивая к поцелую. Держу его губы, пока он двигается во мне, и когда я уже на краю, когда все тело готово сорваться, я кричу его имя.

Он рычит, когда я кончаю, обхватывая мою талию, удерживая, пока я дрожу в его руках, выжимая из этого оргазма все, что могу, пока не обмякаю у него на руках.

– Никогда не слышал звука прекраснее, чем твой голос, когда ты кричишь мое имя, – шепчет он мне на ухо, перекатывая нас, укладывая меня на спину, чтобы лечь сверху.

Простыни смяты, но прохладны, и я обвиваю его ногами за талию. Когда разум наконец возвращается, я открываю глаза и вижу его над собой, смотрящего на меня с чем-то похожим на восхищение.

– Не думаю, что когда-то говорил тебе, какая ты красивая.

Сердце стучит в груди. С Колтом я действительно чувствовала себя красивой. Его взгляды, его забота, его терпение и наставления – все это делало меня особенной, желанной, важной, несмотря на прошлые сомнения.

– Мне надо было сказать это еще месяцы назад… нужно было многое сказать… Я… просто… – его голова опускается, волосы щекочут мою грудь, а потом он снова поднимает лицо. – Ты ведь знаешь, правда?

Я лишь киваю, потому что горло пересохло.

Этого хватает. Он снова медленно входит в меня, двигаясь размеренно. Его руки изучают мое тело, касаясь тех мест, куда не мог дотронуться раньше. Ладони убирают с моего лба влажные, растрепанные волосы, чтобы он мог поцеловать кожу.

Он нежен, романтичен, показывает все свои стороны. Такие, что, возможно, он редко кому открывает, а может, и вовсе никогда. Мы даем волю губам и рукам, исследуем друг друга. Это идеально. Идеально, пока я снова не начинаю хотеть большего. Пока внизу не стягивается тугая пружина, и я сцепляю ноги за его спиной, втягивая его глубже. Я тянусь к его уху, легонько прикусывая мочку.

– Если ты собираешься взять меня, доктор Эндрюс, – дразню, с трудом сдерживая улыбку, – то возьми меня по-настоящему.

Колт выпрямляется, упираясь руками по обе стороны от моей головы. Локоны падают ему на лоб, и я заправляю их назад, зная, что они снова упадут. В его взгляде пылает огонь, когда он поднимается на колени, и я понимаю, что, возможно, переоценила свои силы.

Он сгибает меня, закидывает мои ноги себе на плечи. Я сжимаю их и ахаю от глубины. Он слишком глубоко, но его не остановить. На губах играет хищная улыбка, и он охватывает мои ноги предплечьем, полностью беря меня под контроль.

Его тело двигается жестко, мощно, и я не могу сдержать стонов. С каждым толчком меня будто подбрасывает, а его хватка только крепче.

Я чувствую, как приближается новая волна, и не верю. Я никогда не кончала дважды за один раз. Но ощущение не уходит, оно нарастает, и я хватаюсь за его предплечья, умоляя двигаться быстрее.

– Колт, Боже мой, – стону я, прогибаясь, голова уходит в подушку. Я чуть приподнимаю бедра, насколько он позволяет, и этого хватает, чтобы он задел то место, и я кричу.

Колт ускоряется, вбиваясь в меня, пока я растворяюсь в своем оргазме. Тело сжимается, слезы наворачиваются на глаза от переполняющего чувства. Он тоже это видит, потому что отпускает мои ноги, и они падают по бокам, давая ему лечь на меня всем телом. Его ладони находят мое лицо, он целует меня по-настоящему. Большие пальцы вытирают слезы, пока он шепчет ласковые слова, делая последний толчок. Я чувствую, как он напрягается и кончает.

Он держит меня, пока я дрожу, осыпая мои губы, щеки и шею мягкими поцелуями, прежде чем выйти. Завязывает презерватив и отбрасывает его, снова притягивая меня к себе. Ложась на спину, он устраивает меня на своей груди.

Я прижимаюсь к нему, его сердце стучит под моим ухом, успокаивая дыхание.

Он шепчет мне похвалу, его руки скользят по моим плечам и спине, пока я не перестаю дрожать. И вдруг я ощущаю ком в горле. Думаю о том, как уйду отсюда, когда моя ординатура закончится. Хуже того – думаю, что быть с ним заставляет сомневаться, хочу ли я уходить вообще.

Глва 23

Колтер

– Что ты чувствуешь?

Аннализа проводит пальцами по шрамам на внутренней стороне моей руки. Она прослеживает каждую линию сверху вниз, зигзагами двигаясь по каждому следу. Она все еще обнажена, лежит на животе, опершись на локти, и трудно сосредоточиться на чем-то, когда ее грудь прижата к моему белью.

– Что ты чувствуешь, когда делаешь себе больно?

Я и так знал, что она заметит мои шрамы. Даже если они побледнели за эти годы, при правильном освещении или движении их легко разглядеть. Когда я только стал хирургом, носил компрессионные рукава или длинный халат до самого момента, пока не надевал стерильный, но чем старше становился, тем меньше меня волновало, что кто-то подумает, если увидит.

Она кивает медленно, головой повторяя траекторию своих пальцев.

Я вытягиваюсь на спине, правую руку оставляю под пальцами Аннализы, левую убираю за голову. Простыня сбилась к талии, я смотрю на потолочный вентилятор, следя за медленным вращением лопастей, пока пытаюсь вернуть те воспоминания из юности, когда был злым подростком и у меня почти ничего не было.

– Ты не обязан говорить, если это слишком.

Ее голос мягко заполняет паузу, и я понимаю, что молчал достаточно долго, чтобы она решила, будто я избегаю ответа.

– Нет, все нормально. Я думаю. Это было давно, и хотя я помню, я как будто и не помню, если можно так сказать.

Я поворачиваюсь к ней, и она кивает, замирая на мгновение, чтобы мягко коснуться губами моей кожи.

– Мне жаль, что ты был так несчастен, – шепчет она, отстраняясь.

Мне тоже жаль. Я слишком долго жалел себя, вместо того чтобы что-то менять. Иногда до сих пор корю себя за это. Жалею, что не вырвался из депрессии и не пошел за помощью раньше, что потерял столько лет впустую.

– Я помню, как чувствовал, будто выхода нет. И внутри было пусто. Звучит банально, но это лучшее описание. Я просто хотел что-то почувствовать, что угодно, и если боль была способом, я выбирал ее. Не знаю, как это у других, но у меня будто в голове стоял плотный туман. Темное облако, которое мешало думать, рассуждать, говорить себе: эй, то, что ты делаешь, – ужасно. Были моменты, когда я хотел остановиться, но не мог пробиться сквозь этот туман. Это было чувство, что ты в ловушке собственного разума.

– Как ты стал лучше?

– Потребовалось много времени и правильное лечение. – Я помню, когда начал принимать те лекарства, что пью сейчас, и облако рассеялось. Впервые смог думать здраво. Впервые смог остановить падение. – Это, плюс терапия, спорт, всё вместе. Но правильное лекарство стало переломным моментом.

Многие считают психические болезни чем-то постыдным, что можно «вылечить силой воли». Но я отношусь к ним так же, как к любым физическим проблемам. Если у тебя высокое давление и нужны таблетки, ты их принимаешь, и никто не осуждает. Если нужна одна таблетка в день, чтобы нормально жить, – принимай.

Она снова целует мое запястье, и кожа покрывается мурашками.

– Когда все началось? – Ее голос мягкий, будто она боится спросить.

– Мне всегда казалось, что я родился грустным. Я единственный ребенок. Отец – бесполезный пьяница. Жестокий, злой, пустое место, думаю, с этого все и началось.

– А мама?

– Мама была больна, и душой, и телом. Я не понимал этого, пока не вырос и не увидел, что мой отец, наверное, с ней был таким же, как со мной. Она пыталась меня защитить, но жила в постоянном страхе.

– Где твой отец сейчас?

– В тюрьме. Думаю. Может, уже вышел. Не знаю, и знать не хочу.

– Тебе не страшно? Вдруг он свободен и вы можете столкнуться?

Я фыркаю.

– Ни капли. Пусть только попробует. Я бы даже обрадовался возможности поставить его на место.

Аннализа кивает, целует мое запястье еще раз и прижимается ближе, чтобы лечь рядом. Ее голова на моей подушке, и я только рад, притягивая ее к себе, пока она устраивается.

– А мама? Где она сейчас?

– Мама умерла, когда мне было четырнадцать.

Она резко садится, простыня сползает к талии, и я тянусь ладонью к ее животу. Черт, даже сейчас, посреди разговора, я чувствую, как возбуждаюсь, но Аннализа не об этом думает. Она берет мою руку, зажимая между своими.

– Мне жаль, что ты потерял ее так рано, Колт, – шепчет она и целует мою ладонь. – Что было потом? Ты ведь не остался с отцом?

– Нет, он тогда уже сидел. Когда я вырос, стал выше и сильнее, все кончилось – мы сцепились, и его посадили примерно за год до смерти мамы. Но к тому времени мама была больна – почечная недостаточность. Она была на диализе и в списке на пересадку, но стало слишком плохо, и она не выдержала лечения. Ее перевели на паллиатив и через несколько дней не стало.

– Колт… – она шмыгает носом, снова ложится рядом, переплетая ноги с моими. – Мне очень жаль. Я не могу представить, каково это – потерять родителя.

– Все нормально, – говорю я. – Как ни странно, правда нормально.

С тех пор прошло двадцать восемь лет. Я прошел все стадии горя, иногда застревал в них на годы. Я уже понял, что то, как отец ко мне относился, было его выбором, не моим. Рано или поздно каждый теряет родителей. Да, я был моложе многих, но не думаю, что, если бы я прожил с ней всю жизнь, прощание было бы легче.

– А дальше?

– Переехал к двоюродному брату мамы. Это был резкий переход – из дома с мамой в трейлерный парк за городом.

– Он хорошо к тебе относился?

– Очень. Ему было чуть за двадцать, он не был готов к такой ответственности, но не раздумывал, взял к себе подростка. Тяжело работал, баловался наркотиками, выпивал, но был одним из самых добрых людей, которых я знал.

Не каждый парень в двадцать с лишним лет возьмет к себе подростка, когда сам едва платит за жилье. Он будил меня по утрам в школу, возил на тренировки по бейсболу, сидел за кухонным столом с дешевым пивом и помогал с уроками.

– Без него я бы не стал тем, кем стал.

– Я бы хотела когда-нибудь его встретить.

Я неловко усмехаюсь и переворачиваюсь на бок к Аннализе. Одну руку прячу под подушку, другая ложится ей на бедро, чтобы почувствовать ее рядом.

– Он умер, когда я учился в медшколе.

Ее губы дрожат, глаза наполняются слезами. Я сжимаю ее бедро, чтобы удержать в этом моменте.

– Все нормально, – говорю я. – Я в порядке.

– Господи, – шепчет она со смешком и поднимает руку, чтобы стереть слезы, которые грозят пролиться. – Ну серьезно, что еще могло с тобой произойти? Твое детство словно сценарий какой-то мыльной оперы. Ты пережил за первые двадцать лет больше, чем многие успевают за всю жизнь.

Я усмехаюсь, видя ее влажную улыбку, и большим пальцем вытираю одинокую слезу.

– Может, и было нелегко в начале, но я считаю себя везучим. Я там, где хочу быть.

– А что случилось с твоим дядей? Почему он умер?

– Цирроз.

У него была редкая генетическая предрасположенность к проблемам с печенью, а ежедневный микс травки и шести банок самого дешевого пива сделал свое дело.

– Он был в серой зоне. Зарабатывал слишком много, чтобы получить помощь от государства, но слишком мало, чтобы позволить себе нормальную страховку. Он откладывал поход к врачу так долго, что, когда наконец дошел, было уже поздно. Если бы поблизости была бесплатная клиника, место без осуждения и огромных счетов, возможно, я смог бы его уговорить.

В ее глазах появляется понимание.

– Вот почему ты помогаешь Райану и Лейни.

Я притягиваю ее к себе, и она охотно ложится на мою грудь. Щекой упирается в меня, а я держу ее крепко, давая тревоге раствориться. Никогда раньше я так не открывался. Даже Ричарду я говорил только, что родители развелись и мама умерла. Ему не нужно было знать, что отец сел в тюрьму, или что я вырос в одном из самых неблагополучных районов, где наркотики были повсюду. Но Аннализе я могу сказать все. И хотя я давно смирился со своим прошлым, в горле снова чувствую ком.

– Да, у моего дяди были проблемы с алкоголем и наркотиками. Но он был хорошим человеком. Он заслуживал лучшей жизни.

Она обнимает меня за талию, мягко сжимая, словно подчеркивая слова.

– Я верю. Кто бы согласился взять к себе подростка, пожертвовав свободой? Это много говорит о человеке. А ты… ты вырос отличным. Но мне все равно очень жаль, что тебе пришлось через это пройти, – ее голос слабеет к концу, и я знаю: она уже рисует в голове образ грустного мальчишки, переполненного болью.

– Поэтому ты стал хирургом? – спрашивает она. – Из-за всего, что видел в семье?

Я сильнее прижимаю ее к себе, кладу подбородок ей на макушку. Она не раз уже задавала этот вопрос, и каждый раз в ее глазах я видел надежду.

– По правде говоря… – Я делаю паузу, и чувствую, как она затаила дыхание. – Я пошел в хирургию, надеясь подружиться с заведующим и чтобы у него была потрясающе красивая дочь, с которой… – Я хмыкаю, когда Аннализа больно щипает меня в бок, пытаясь забраться на меня, чтобы щекотать, но я легко удерживаю ее руки.

– Серьезно! – смеюсь, удерживая ее ладони. – Ты бы видела ее. Такая горячая, умная, такая…

– Я же серьезно спрашиваю, болван! – визжит она, но смеется, а я щекочу ее, пока она не сдается и не прячется у меня в руках. Мы лежим молча, и я веду ладонью по линии от ее бедра до плеча.

– Помнишь, ты спрашивала меня, верю ли я в светлые стороны? Когда рассказывала про Ашу?

Она кивает, не поднимая головы.

Я раньше не задумывался о таких вещах. Всегда считал, что всего добился сам. Кузен умер, когда я почти окончил медшколу, а Ричарда встретил год спустя. Тогда я считал его отцом, которого у меня не было. Мы ездили вместе на выходные, учились, даже… ну, кое-что делали, о чем Аннализе лучше не знать.

– Я не верил в знаки, не верил, что из беды может выйти что-то хорошее. Казалось, это какие-то сказки для наивных.

Она игриво щипает меня, а я перехватываю ее руки, притягивая к себе, пока она ложится на меня грудь к груди, волосы падают мне на шею.

– Может, все, что было, случилось для того, чтобы привело меня в этот момент. К тебе.

Ее тело чуть напрягается, и она приподнимает голову. Но не убегает. И я продолжаю:

– Если бы я не был так одинок перед ординатурой, встреча с твоим отцом не имела бы для меня такого значения. Если бы не сблизился с ним, он бы не попросил меня быть твоим наставником. Мы бы никогда не встретились. А значит, я не лежал бы сейчас рядом с самой потрясающей женщиной, которая сводит меня с ума, даже когда я старый и уже вымотан. Я бы все прошел снова. Все дерьмо с отцом, смерть дяди – все, если бы это привело меня к тебе.

Она тихо смеется, но остается на месте, прижимаясь ко мне. И только когда я чувствую на шее теплые капли, понимаю, что она плачет.

– Анни?

Я переворачиваю ее на спину, сам остаюсь над ней.

Убираю густые локоны с ее лица, разглаживая их по лбу, даю ей время.

Она смотрит в потолок за моей спиной, не решаясь встретиться со мной взглядом, и я думаю, не сказал ли лишнего. Ну кто признается в таких чувствах до первого свидания?

– Это пугает тебя?

– Нет, – хрипло отвечает она, всхлипывая. – Нет, это… – Она выдыхает и, наконец, встречает мой взгляд. – Я сама думала о том же. Я была так расстроена, когда сорвался мой грант. Когда директор нашел меня на корабле и сказал, что надо лететь домой, это было как удар.

Я морщусь, зная, почему ее грант не прошел, и что скоро придется рассказать правду.

– Я злилась на весь мир. На отца, который отнесся ко мне как к ребенку, а не как к врачу.

Она смотрит мне в глаза и берет мое лицо в ладони. Ее ноги выбираются из-под меня и обвиваются вокруг моих бедер. Я чувствую, как просыпается желание, но заставляю себя слушать.

– А потом я узнала тебя, и все стало на свои места. Я уезжаю через пару месяцев…

– Я знаю, – перебиваю я, давая понять, что, несмотря на всю сложность моих чувств, я не буду мешать ее мечтам.

– Я уезжаю, – повторяет она. – Но впервые с подросткового возраста я не уверена, что хочу уезжать.

Мой взгляд встречается с ее, и между нами снова пролетает немой разговор. Мы оба знаем, что значим друг для друга; знаем, что между нами есть что-то особенное. Но оба понимаем – этому придет конец.

И, пожалуй, я забочусь о ней слишком сильно, чтобы позволить ей даже подумать о том, чтобы остаться. Если она откажется от своей мечты ради того, чтобы быть здесь со мной, чтобы терпеть сложные и натянутые отношения с отцом, думаю, она пожалеет. Может, когда-нибудь она вернется. Господи, как же я на это надеюсь. Но если вернется, то только по собственной воле. Я не хочу, чтобы она когда-нибудь проснулась и задумалась, чего лишилась, или решила, что жизнь могла бы сложиться лучше, если бы она меня не встретила.

– Но сейчас нам об этом думать не нужно, – говорю я, притягивая ее ближе и касаясь губами ее шеи.

Я дразню ее легкими поцелуями, ощущаю, как она поворачивает тело, открываясь для меня. Когда она уже теплая, влажная, двигается бедрами навстречу, я быстро надеваю презерватив и настраиваюсь. И, входя в нее, обнимаю крепче и мысленно благодарю за эти редкие светлые моменты.

Глава 24

Аннализа

– Скажи, что происходит с доктором Эндрюсом?

Я едва не поперхнулась дорогим шампанским, пузырьки ударили в нос, пока я опускала бокал от губ.

– Прости? – прохрипела я, смахивая каплю с нижней губы и поворачиваясь к Мартину. – С чего ты взял, что я знаю хоть что-то о докторе Эндрюсе?

Мартин приподнял идеально выщипанную бровь на мой дерзкий ответ.

– Ну, раз уж последние несколько месяцев ты у него в подручных, то, скорее всего, именно ты и получаешь на себя весь удар его хамского поведения. Я подумал, может, тебе известно, почему он сегодня особенно раздражен.

Он махнул рукой за мою спину, и я воспользовалась моментом, чтобы медленно обернуться туда, где в последний раз видела Колта.

Весь вечер я старалась делать вид, что он просто один из докторов, пришедших на благотворительный вечер. Когда мы с Мартином вошли, я нарочито восхищалась белым праздничным декором и легкими кружевными тканями, развевающимися у окон. Указала на ледяную скульптуру с логотипом больницы, пробормотала о том, сколько же это, наверное, стоило, прежде чем позволила себе оглядеть зал в поисках Колта.

А когда нашла его у камина, кивающего в такт словам моего отца и глядящего в огонь, чуть не подавилась собственной слюной. Он пришел в темно-синем костюме, который сидел на нем так, словно был сшит по нему, подчеркивая широкие плечи и мышцы, о которых я слишком хорошо знаю. Черт возьми, он как всегда чертовски привлекателен. На запястье поблескивают дорогие часы, а узкий вишневый в полоску галстук – тот самый оттенок, что и мое платье. И ведь он спрашивал о нем на прошлой неделе. Я шумно выдохнула, голова сразу же заполнилась мыслями о том, как бы мне этот галстук использовать потом.

Колт всегда выглядит так, будто его что-то бесит. Или будто у него хронический запор. На работе он чаще всего хмурится, брови сведены, руки скрещены на груди. Его поза всегда словно говорит: «Давай быстрее, не трать мое время». Единственное исключение – когда он в своей стихии: в операционной, с инструментами в руках и со своим плейлистом злого парня.

Или в спальне со мной.

Когда я вижу его через зал, мне приходится собирать всю волю в кулак, чтобы сохранить нейтральное выражение лица. Чтобы делать вид, будто это просто коллега, а не мужчина, о котором я думаю каждый день и в чьей постели я сплю.

И я могу честно сказать, что последние месяцы с ним – лучшие в моей жизни. Даже если отбросить секс, работать рядом с ним и учиться у такого талантливого хирурга – это всегда было моей мечтой.

Но Мартин прав. Колт сегодня еще мрачнее, чем обычно. Стоит рядом с моим отцом и вице-президентом совета директоров, кивает, но я вижу, что его мысли далеко.

Могу поспорить, что отец притащил его сюда ради светских бесед, а он от этого тихо сходит с ума. Он утверждает, что мечтает стать главным врачом, когда мой отец уйдет, но его равнодушие к больничной политике говорит об обратном. За его спиной иногда шепчутся, мол, из него получится никудышный руководитель: слишком вспыльчив, не умеет слушать. И как же мне хочется, чтобы они видели ту сторону, что знаю я. Сторону внимательного, заботливого, способного даже подобрать галстук под мое платье, хотя никто и не догадывается, что мы вместе.

В его руке бокал с янтарной жидкостью, сжатый так крепко, что костяшки пальцев побелели. Он медленно подносит его к губам и делает мучительно долгий глоток.

– Ты прав, – наконец говорю я, поворачиваясь к Мартину. – Он и правда выглядит злее, чем обычно.

Мартин еще пару секунд изучает Колта у меня за спиной, потом возвращает взгляд ко мне, поджимает губы.

– Зато костюм на нем сидит чертовски хорошо.

Я расхохоталась так громко и неожиданно, что схватилась за его предплечье, чтобы не завалиться набок. Мой взрыв смеха привлек внимание гостей, и, глянув снова на Колта, я заметила на его лице едва заметную улыбку и холодный взгляд моего отца. Я закатила глаза и вернулась к Мартину.

– Извини, мне нужно в туалет, – проговорила я, прочистив горло.

Поставив бокал на стол, я схватила клатч и направилась к выходу. Сделала небольшой крюк, проходя мимо отца и за спиной Колта.

Легко коснулась его локтя, надеясь, что жест был достаточно незаметным, чтобы уловил только он.

Выйдя из душного, переполненного зала, я глубоко вдохнула и пошла по коридору к туалетам.

Мой взгляд упал на огромные окна в пол, выходящие на ночной городской пейзаж.

Снег падал крупными хлопьями, цеплялся за стекло и медленно сползал вниз. Я подошла к окну, приложила ладонь к раме, позволяя холоду проникнуть сквозь стекло.

Синий силуэт мелькнул сбоку, и мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто идет за мной. Я уловила аромат его парфюма и ощутила его присутствие кожей. Даже с закрытыми глазами я бы его узнала. Я медленно опустила руку от стекла, вытирая пальцы о ладонь и продолжая идти.

Дойдя до поворота к туалетам, я заметила маленький уютный бар напротив. Почти скрытый за высоким растением, он манил мягким светом, а певец перебирал струны гитары. Я задержалась на секунду, впитывая атмосферу, позволяя себе слегка покачаться в такт музыке.

Вот где было бы весело провести вечер. Вместо душного зала, забитого директорами и хирургами, вместо шепота у аукционных лотов и прищуренных взглядов на толщину стейка – быть здесь. Уютно устроиться с Колтом в углу, музыка настолько громкая, что ему пришлось бы наклоняться ко мне, чтобы что-то сказать. Я бы спряталась под его большой рукой, позволив ей тяжело лежать на моем плече, пока мы неторопливо пьем и забываем про все на свете.

Сзади раздалось приглушенное покашливание, и я резко обернулась к туалету для женщин.

Я потянула за ручку, приоткрыла дверь, и свет вспыхнул, освещая маленькую уборную с одной кабинкой. Я задержала дверь на секунду, пока Колт вошел следом, проверил, не видел ли нас кто-то, закрыл за собой и повернул замок.

Я наблюдала за его отражением в зеркале, делая вид, что занята. Включила воду, вымыла руки, вытерла их бумажным полотенцем. Достала помаду, словно заново подкрасилась, хотя алый цвет держался идеально.

Наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, проверила, нет ли на волосах пуха или торчащих прядей. Улыбка сама тронула мои губы, когда я услышала, как Колт недовольно пробормотал что-то себе под нос.

Его руки обхватили мои бедра и резко притянули к себе, прижав спиной к его груди так неожиданно, что я вскрикнула.

– Ты такая красивая, – пробормотал он, наклоняясь и жадно целуя место между моей шеей и плечом.

Я закинула руку назад, обхватила его за шею, прижимая его губы к коже сильнее, и все тело откликнулось дрожью. Его рот скользнул вверх по шее, к линии челюсти, и замер у моих губ.

К черту помаду. Я развернулась и притянула его к себе, проводя ладонями по его шее, зарываясь пальцами в волосы у висков, зная, что все растреплю, но не в силах остановиться. Каждый раз, когда он рядом, мне хочется большего. Еще поцелуя. Еще сильнее. Он никогда не бывает достаточно близко, чтобы затянувшаяся пустота внутри меня исчезла. И, боже, как же я не хочу, чтобы этот момент когда-нибудь наступил. Я не хочу проснуться однажды и понять, что мне больше не нужен его поцелуй, его руки, обнимающие меня ночью.

Колтер Эндрюс стал моей зависимостью, и я отдала бы почти все ради еще одной дозы.

Его ладони скользнули вниз по моей спине, крепко обхватили бедра и легко усадили меня на раковину. Я пискнула, поправляя ткань платья, отводя ее в сторону, чтобы разрез, приличный на ногах, превратился в откровенный, почти открывая край белья.

Он сделал шаг ближе, вставая между моих ног, и, оказавшись грудью к груди, заметно расслабился.

– Что случилось? Ты сегодня особенно мрачный.

Я снова запустила пальцы в его волосы, несколько раз взъерошила их так, как люблю, а потом аккуратно пригладила, возвращая все на место. Если кто-то из нас выйдет из туалета с видом «будто только что», нам не поздоровится. Пришлось оторвать руки от его волос и обвить ими его галстук, медленно пропуская мягкий шелк между пальцев, снова и снова повторяя этот жест.

– Сегодня для меня – худшее издевательство, – процедил он сквозь зубы.

Я усмехнулась.

– Хочешь сказать, обсуждать программы повышения качества под бокал дорогого виски – не твой идеальный вечер?

Он шумно выдохнул.

– Еще бы. Но я не об этом.

Я подняла глаза к его лицу и заметила, как пристально он смотрит на меня.

– Тогда о чем? – я потянула его ближе за галстук и закинула каблуки на его ноги. – Что не так, ты в порядке?

Он опустил лоб к моему, потом снова коснулся губами моего плеча.

– Это пытка – быть здесь с тобой, но не иметь права быть с тобой. Я ненавижу, что ты выглядишь вот так, – он отстранился и провел рукой по моему платью, по мягкому бархату на ребрах, большим пальцем скользнув по вырезу на груди. – Ты выглядишь так, а я должен делать вид, что не замечаю. Я не могу подойти к тебе через зал и обнять. Я вынужден смотреть, как ты смеешься над шутками Мартина, а не моими.

– Для справки, – перебила я, – мы с Мартином как раз обсуждали, какой ты сексуальный в этом костюме, так что можешь гордиться.

Его нахмуренные брови чуть разгладились, но ненадолго.

– Я не могу целовать тебя и шептать всякую чушь о том, что доктор Джонсон пахнет мазью для суставов и леденцами от кашля, и постоянно лезет слишком близко.

Я рассмеялась, потянула его за галстук и поцеловала мягко, оставив след помады, тут же убрав его пальцем.

– Мне он даже симпатичен, этот старина Джонсон.

Он недовольно пробормотал:

– Я бы терпел его плевки на своем лице куда спокойнее, если бы ты стояла рядом. Если бы мог, делая вид, что слушаю его, держать тебя за бедро и время от времени незаметно сжимать твою попу.