Текст книги "Узы (ЛП)"

Автор книги: Лора Бет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Колтер

Ее грудь тяжело вздымалась от каждого злого выдоха, и я снова опустился на пуфик, встретившись лицом к лицу с разъяренным быком. Мы долго смотрели друг на друга в тусклом свете гостиной, пока ее взгляд не потяжелел и она не покачала головой. Это прозвище всегда ее раздражало, и именно поэтому я иногда его использую.

Я списывал это на нелюбовь к детскому прозвищу в профессиональной обстановке. Но сейчас это было что-то другое. Что-то, очень похожее на боль.

Она снова легла, делая вид, что увлечена телешоу, мелькающим на экране, а я остался сидеть на краю пуфика. Ее глаза мельком скользнули по мне, потом вернулись к экрану. Еще раз – и снова на мне остановились.

– Что?

– Расскажи, откуда это прозвище.

Она приподнялась, одеяло сползло с плеч. Я машинально потянулся, чтобы поправить его, одновременно с ней, и наши руки столкнулись.

– Это не важно, – тихо сказала она, снова уставившись на экран. – Просто плохо себя чувствую и веду себя как ребенок. Забудь.

Я взял пульт, брошенный на пуфик, и выключил звук. Ее взгляд тут же остановился на мне и не отвелся.

– Ты плохая лгунья, Китон. И мне обидно, что ты вообще пытаешься мне врать.

Она улыбнулась, и я наклонился вперед, опершись локтями о колени. Сцепил руки и дал им повиснуть между ног, выжидая.

– Скажи, почему ты так его ненавидишь, – снова попросил я, надеясь, что она услышит искренность в моем голосе.

Она сглотнула, смотря на меня какое-то время, и я видел, как в ее голове крутятся мысли: соврать еще раз или все-таки рассказать правду.

– Когда я была маленькой, боже, даже не помню, сколько мне было лет, – начала она. – Может, пять. Мы с мамой были внизу, а папа работал в кабинете на втором этаже. Она попросила меня сказать, что ужин готов. Я поднялась, постучала, но он, видимо, не услышал. Слышала, как он там двигается, и приоткрыла дверь. Он сидел спиной ко мне. До сих пор помню его пиджак – коричневый твид с ужасными клетчатыми заплатками на локтях. – Она усмехнулась. – Самое уродливое, что я когда-либо видела. А у меня тогда проблемы с буквой Т, и вместо «куртка в пятнах» получилось «куря в пянях». И каждый раз, когда он надевал его, мы переглядывались, и он называл его своим любимым «куря в пянях». – Она снова тихо рассмеялась, и я улыбнулся, пораженный тем, насколько трогательна эта память о ней и Ричарде.

Я прекрасно знал, о каком пиджаке речь. Он и правда жуткий, но Ричард до сих пор надевает его на особые случаи. Трудно представить его молодым отцом. Когда он вошел в мою жизнь, ему уже было далеко за пятьдесят, а Аннализа была подростком. Он никогда не говорил о ней малышкой, не вспоминал важные моменты ее детства. А ведь теперь понимаю: каждый раз, упоминая ее, он говорил о том, как ее поступки отражались на нем, а не о том, какой она была.

– Он сидел спиной, а я вошла и начала играть с безделушками на полке, слушая его разговор. И вдруг слышу, как он называет кого-то по телефону «Принцессой». И в моей глупой голове это была настоящая принцесса. Он сказал: «Чего бы ни захотела моя Принцесса – она это получит». – По ее щеке скатилась одинокая слеза, и она быстро смахнула ее. У меня в животе все сжалось, предчувствуя, куда ведет этот рассказ.

– Я уронила рамку с фотографией, он повернулся на звук, попрощался и подошел ко мне. Я, конечно, спросила, кто такая принцесса. Он подхватил меня, закружил, щекотал и дул на шею, говоря, что я его принцесса. Мне это так нравилось. Я искренне верила, что это обо мне он говорил по телефону, что он готов купить мне что угодно. Только годы спустя, когда вскрылись его романы, эта память вернулась, и я поняла, что тогда на самом деле произошло.

Я застыл, сжав кулаки. Чем больше я узнавал Аннализу, чем глубже пробирался сквозь ее слои, тем сильнее менялось мое отношение к Ричарду.

Какой человек дает своей маленькой дочери то же прозвище, что и любовнице?

Наверное, тот же, кто попросил меня испортить ей карьеру.

– Мне жаль, – выдохнул я хрипло, слова вышли грубее, чем ожидал. – Это… это чертовски подло. Другого слова нет.

Отвратительно, что я шел на поводу у него, даже не задавшись вопросом, зачем это ему. Я, наверное, убедил себя, что он делает это из любви к ней. Из-за заботы о ее безопасности или образовании. А теперь начинаю сомневаться, беспокоился ли он вообще хоть о чем-то, кроме себя.

Она пожала плечами и выдохнула дрожащим голосом:

– Да ладно. Прошло больше двадцати лет, пора бы уже забыть, да?

С этим вопросом она подняла на меня глаза, блестящие, как темный шоколад. Во многом ее слишком часто обманывали те, кто должен был быть честным и любящим, и я не хотел стать еще одним лжецом.

– Нет, не думаю, что пора, – сказал я искренне. – Ты имеешь полное право злиться. Ты когда-нибудь говорила ему, что знаешь?

– Нет, – прошептала она. – Хотя мы не близки, и общение всегда неловкое, какая-то странная, врожденная, упрямая часть меня считает, что раз он мой отец, я не могу сказать ему, что он обидел меня.

Я понимал это слишком хорошо. Нас воспитывает среда. Мой отец тащил меня за волосы по полу, а я не кричал, потому что знал – ему это не нравилось. Ее отец не был жестоким, но теперь я видел, что он пользовался чувством вины и манипуляциями, чтобы добиться своего. И теперь я задумался, не делает ли он то же самое со мной.

Мы росли в совершенно разных мирах, но оба жили с чувством вины и страха разочаровать или задеть того, кто уже причинил нам боль.

– Я понимаю, – сказал я честно. – Намного больше, чем ты думаешь.

Ее большие карие глаза встретились с моими, и мы молча смотрели друг на друга, словно еще одно невидимое понимание возникло между нами.

– Я больше никогда не назову тебя Принцессой, – пообещал я.

Она улыбнулась, проведя пальцами по шву одеяла.

– А как будешь меня звать? Стервой?

Я расхохотался, и напряжение в плечах спало.

– Может быть. Или Мелкая. Искра. Заноза в заднице. Буду называть как захочу, лишь бы подогреть тебе кровь.

– Не хотелось бы, чтобы ты становился мягким.

Она шутила, и я невольно усмехнулся, вставая, чтобы принести нам по стакану воды. Она не знала, и, возможно, никогда не узнает, но та стена, что годами стояла у меня в груди, уже начала рушиться и все из-за нее.

Глава 15

Колтер

– Давно у тебя диабет?

Теперь, когда Аннализа успела принять ванну, выплакаться из-за этого чертового прозвища и наконец поесть, я чувствовал, что готов спросить о ее прошлом.

С едой пришлось побороться. Мне даже пришлось пригрозить, что буду кормить ее с ложки, как младенца, если она не поест. Я бы не стал заставлять ее есть стейки или тяжелые равиоли, если она себя плохо чувствовала, но это новое, почти навязчивое чувство заботы не давало мне покоя, пока я не убедился, что в ее желудке есть хоть что-то нормальное.

Теперь она снова на диване, лежит на боку, подложив руку под подушку. Темные локоны выбились из небрежного пучка, шоколадные завитки разбросаны по моим подушкам самым лучшим образом.

Меня буквально тянет сесть рядом. Пальцы чешутся, чтобы взять один из этих каштановых локонов и намотать на палец, проверить, такой ли он гладкий и шелковистый, как выглядит. Интересно, понравилось бы ей это? Может, от моего прикосновения ее натянутые нервы хоть немного отпустили бы.

Но я заставляю себя сидеть в стороне, на перпендикулярной части дивана, мучая себя видом равномерного подъема и опускания ее груди, пока она полудремлет.

Она приоткрывает глаза и встречается со мной взглядом.

– Эм… Думаю, мне было года три или четыре.

Черт, совсем кроха.

– Я почти ничего не помню. Мама рассказывала, что я все время хотела пить. Уже была приучена к горшку, но вдруг стала пить столько воды и так часто бегать в туалет, что снова начала мочить постель. Говорит, будто внезапно заболела, и меня положили в больницу.

– Ты что-нибудь помнишь оттуда?

Она слегка трется щекой о подушку.

– Нет, не особо. Может, какие-то смутные обрывки, но вот когда мне было около двенадцати, снова попала в больницу с высоким сахаром – то помню каждую деталь. А из того первого раза – все как будто полусон, наполовину придуманные воспоминания, наполовину кошмар.

Полусон, наполовину кошмар.

Какое описание для того, что стало частью твоей жизни.

Я не могу представить, что значит жить с хронической болезнью. Кроме редкой простуды, мне повезло – за сорок с лишним лет я почти не болел. У меня никогда не было настоящего гриппа, пневмонии или даже отравления. А если и простужался, то даже с заложенным носом или больным горлом день становился тяжелее в разы.

Не могу представить, сколько дополнительных усилий нужно прикладывать каждый день диабетику. Все эти подсчеты, планирование, постоянная готовность, лишь бы не уйти в резкое падение или, наоборот, не улететь в опасные показатели.

– Что ты помнишь о том времени, когда была подростком?

Она думает так долго, что я почти готов повторить вопрос или сменить тему.

– Помню, что чувствовала себя ужасно одинокой.

Мы оба знаем, что в больницах редко бывает по-настоящему тихо. Даже в самой спокойной палате персонал постоянно ходит по коридорам, пищат приборы, медсестры будят на ночные проверки. А если ты лежишь с высоким сахаром, могут колоть палец каждый час. Один ты там редко бываешь.

Но речь явно не об этом.

– Родителей тогда не было, – начала она. – Мама уехала на выходные к родственникам в Нью-Йорк. Я осталась с папой, но ему тоже срочно пришлось уехать, и я осталась одна. Тогда еще не было этих постоянных датчиков, и в двенадцать лет решили, что я достаточно взрослая, чтобы сама проверять сахар.

– Стоп. – Я поднял руку, подался вперед. – Тебе было двенадцать, а родители уехали за пределы штата и оставили тебя без присмотра? Ни бабушки, ни тети?

– У нас была Аша. Она… – она замялась, подбирая слова. – Она была как управляющая домом. Следила, чтобы все было в порядке, возила меня в школу и на тренировки, собирала мне ланч, проверяла, чтобы уроки были сделаны, и так далее.

То есть родителем для нее была Аша. Пока настоящие родители занимались чем-то другим. И да, часть меня гадала, не использовал ли Ричард этот повод для ночевки у любовницы.

– Я была на баскетбольной тренировке, когда все случилось. Уже несколько дней чувствовала себя паршиво, понимала, что сахар высоковат, но в двенадцать лет нет этого взрослого осознания, что надо остановиться. Начала рвать, потом, кажется, потеряла сознание, и вызвали скорую. Когда очнулась, уже была в приемном покое, ждали место в палате. Медсестра сказала, что звонила маме, и та попробует найти рейс на следующий день. Сказала, что звонили и папе, но он был занят.

Я сжал челюсти так, что удивился, как зуб не треснул. Если бы у меня был ребенок, часть моей крови и души, и он оказался бы в больнице, я бы не ждал следующего дня. Я бы не сказал, что занят. Я бы сел за руль, на поезд, автобус, лодку – хоть автостопом поехал бы, лишь бы добраться. Черт, даже сейчас, если бы Аннализа попала в больницу, а я был бы на другом конце света, я знаю, что начал бы путь к ней.

– Мне жаль, – сказал я.

Понимал, что она не признается, как сильно тогда была задетa безразличием родителей. Она годами училась делать вид, что ей все равно, потому что в какой-то момент поняла: сколько бы она ни злилась или ни плакала, их реакция не изменится.

– Аша пришла ко мне. Ей не нужно было этого делать. Это не входило в ее обязанности, но…

– Но она заботилась о тебе, – перебил я. Чертовая няня заботилась о ней больше, чем родные родители.

– Я просто чувствовала себя такой одинокой. Телевизор не отвлекал, уснуть не могла. Чувствовала себя малышкой, которая звонит, потому что ей грустно и нужны объятия. И когда она появилась около полуночи, с собранными волосами под шелковым платком и в пижаме под курткой, я почувствовала себя такой виноватой, что она приехала только ради меня.

– Аннализа… – Я поднялся с края дивана и подошел к ней. Не решился сесть у изголовья – знаю себя: выдерну подушку и брошу куда-нибудь, заставлю положить голову на мои колени. Обниму и не захочу отпускать.

Я сел рядом, положил руку ей на плечо. Она смотрела на меня снизу вверх, ее обычно сияющие глаза блестели от слез. Я мягко улыбнулся.

– Ты не была виновата. Ты была ребенком, которому нужны были родители, а они подвели.

Одна-единственная слеза скатилась, и прежде чем она успела стереть ее, я провел большим пальцем по скуле, убирая каплю.

– Думаю, ты чертовски сильная, раз справилась с таким, – тихо сказал я, оставив ладонь на ее лице и слегка поглаживая щеку, готовый поймать любую новую слезу. – Ты когда-нибудь говорила родителям, как тебе тогда было больно? Что хотела, чтобы они были рядом?

Сквозь слезы она усмехнулась, выдохнув горькую улыбку.

– Люди не меняются, Колт. Только если сами захотят. Я могла бы кричать и плакать до посинения – это бы ничего не изменило, так зачем тратить силы? Я была ребенком и не должна была выпрашивать помощь.

У меня сводит живот, и я почти сгибаюсь пополам от ее слов. Именно так я всегда думал о своей семье. Вот почему я никогда не умолял отца оставить меня в покое, ведь в глубине души знал, что это ничего не изменит.

Он причинял мне боль потому, что в нем была эта извращенная часть, которой это нравилось. Он не изменился бы только потому, что я попросил. Такое должно идти из самой глубины души, а я знал, что этого не случится.

– Ты веришь, что у каждой тучи есть светлая сторона? – спрашивает она, вырывая меня из мыслей.

Я убираю руку с ее лица и кладу ее обратно на плечо, в более безопасное место. Другую руку запускаю в волосы, потом опускаю на затылок, сжимая шею.

– Не знаю, если честно. В детстве мне досталась паршивая карта, и мне пришлось работать до изнеможения, чтобы оказаться там, где я сейчас. Не могу вспомнить ни одного опыта, где бы в итоге оказалось, что всё к лучшему, но не говорю, что такого не бывает.

– Аша осталась со мной той ночью. Она свернулась клубком в кресле рядом и рассказывала столько историй о своём детстве, о которых я не знала. Она росла очень бедно, в Республике Конго. Видела войну, голод, всё, что только можно представить. Она уехала в Америку, чтобы работать, и почти каждую копейку отправляла семье, чтобы они могли есть. Это заставляет многое переосмыслить, правда?

Я чуть киваю. Только это и могу сейчас. Боюсь, что если открою рот, голос сорвется.

– Аша, она… – Аннализ вдруг начинает тихо смеяться. – Господи, после того раза в больнице она так переживала за мой сахар. До этого, думаю, она не до конца понимала, что значит быть диабетиком. Но после, когда собирала мне ланч в школу или на тренировку, всегда клала туда маленькие конфетки из Африки.

Аннализа поднимает руку, перекатывает пальцем по большому, показывая кружочек.

– Они были такие… желтые, с ананасовым вкусом, но с ноткой мяты – идеально. Бегё или как-то так. Точно не помню. Но я их обожала. И тот факт, что она заботилась обо мне настолько, что хотела, чтобы у меня всегда была парочка при себе… Я чувствовала, что ей не все равно.

– Ей точно не было все равно, – говорю я, проводя ладонью по ее спине длинными, спокойными движениями. Кажется, она заботилась о ней так же, как заботился бы я.

– Когда родители развелись и мы с мамой переехали в Нью-Йорк, Аша сказала папе, чтобы он катился к черту, и уехала в Техас к своей семье, которая эмигрировала вместе с ней. Мы до сих пор иногда переписываемся.

– А это какое отношение имеет к твоему лучику надежды

Она меняет позу, переворачиваясь на спину, и моя рука, что лежала у нее на спине, оказывается на животе. Я не убираю ее, ощущая ровный ритм дыхания.

– Если бы я тогда не была одна, если бы не попала в больницу, если бы родители были рядом, я бы не провела то время с Ашей. Не узнала бы о ее семье, о том, что она пережила. И именно это подтолкнуло меня к работе в Compassion Cruises. Когда я вижу людей, которым мы помогаем, мне часто кажется, что среди них может быть семья Аши. Было легко представить, что все они – часть ее, и потому я чувствовала этот зов помогать. Наверное, эгоистично – ведь есть люди и здесь, в Штатах, кому нужна помощь. Люди по всему городу, о которых заботятся твой друг Райан и его жена. Но для меня было важно поехать в Африку.

Я киваю. Впервые, с тех пор как узнал, чем она хочет заниматься, я понимаю. Я вижу, почему она выбрала этот нетрадиционный путь, который не приносит ни денег, ни безопасности.

– Признаю, я не понимал, зачем тебе это, но теперь понимаю.

– Это не навсегда. Я думала, если получу грант, который покроет жизнь, то смогу пройти ординатуру так, как всегда мечтала. А потом вернуться в Штаты, может сюда, а может в Нью-Йорк к маме. Хочу найти небольшую клинику для ординатуры и, возможно, остаться там. Но я просто…

– Ты хотела этого, – закончил я.

Она кивнула.

– Вот бы поговорить с тем, кто урезал финансирование, и доказать, что я заслуживаю этот шанс. Тогда ты бы избавился от меня, и мы оба были бы счастливы.

Я пытаюсь улыбнуться на ее шутку, но не уверен, что был бы счастлив, если бы она уехала. Но обдумать это не успеваю – в памяти всплывает разговор с Ричардом.

Я ведь имел отношение к тому, что ее грант не прошел.

– Что именно случилось с твоим финансированием?

Она пожимает плечами.

– Не знаю. Подала заявку на грант, он был небольшой, но хватило бы на страховку, которая мне, очевидно, нужна. Базовая медицина, инсулин, остаток – на минимальные платежи по студенческим долгам, а я должна четверть миллиона.

Черт. Я зажмуриваюсь и откидываю голову на спинку дивана. За последние пятнадцать лет я провел немало времени рядом с Ричардом, особенно после своей ординатуры. Видел, как он делает… сомнительные вещи, чтобы добиться своего. Иногда он говорил, что жалеет о том, что их с Аннализой отношения разладились. И, возможно, я был наивен, думая, что его желание видеть ее в городе связано с этим, а не с тем, что он не одобрял ее карьеру.

– О чем думаешь? – зевает Аннализа. Она поднимает руки над головой, вытягивая корпус. Я не могу не смотреть, как ее грудь поднимается, а кожа почти касается моих пальцев, все еще лежащих на ее животе.

– Ты невероятная, знаешь это? – говорю честно. – Не так много людей могут делать то, что делаешь ты.

Она хмурится.

– В мире много диабетиков первого типа, которые делают куда более крутые вещи, чем я.

Я пожимаю плечами.

– Может быть. Но ты делаешь это с такой легкостью. Ты сильная, даже если порой до упрямства.

Она открывает рот, чтобы ответить, но вместо слов выходит зевок.

Я нехотя убираю руку с ее талии и встаю, протягивая ей руку.

– Хочешь, покажу гостевые спальни?

– Ты спать идешь?

– Наверное, посижу, посмотрю спорт. – И, скорее всего, подумаю о ней.

– Можно я полежу тут? Уверена, что кровати удобные, просто…

Она не хочет быть одна.

Я перебиваю, прежде чем она начнет объяснять.

– Конечно. Подожди секунду.

Прохожу по коридору к своей спальне, минуя две гостевые комнаты и ванную, в которой все еще пахнет ее эвкалиптом. Беру под мышку подушки, другой рукой срываю с кровати одеяло.

Возвращаюсь в гостиную, бросаю подушку на другой конец дивана и укладываю одеяло поверх.

– Садись, – говорю ей. Она поднимается, я меняю диванную подушку на свою, и она довольно мурлычет, когда опускается обратно. Этот звук пробивает меня прямо в пах.

Я расправляю одеяло, накрываю ее и слегка подправляю края, словно заворачиваю буррито. Она довольно улыбается и устраивается на боку.

Я сажусь на другой конец дивана, беру пульт и начинаю листать каналы.

– Надеюсь, ты не против спортивных новостей, – говорю я, а когда ответа нет, оборачиваюсь – она уже спит.

Я смотрю на нее несколько минут. Как ресницы дрожат на светлой коже. Как веснушки рассыпаны по носу и щекам. Думаю о том, как завтра утром ее кудри будут спутаны и растрепаны. Как голос станет хриплым от сна.

Я поворачиваюсь на бок, растягиваясь на другом конце дивана, пока наши пальцы ног почти не касаются. Одеяло достаточно большое для нас обоих, и я устраиваюсь на ночь, готовый быть рядом, если она проснется. Тихое обещание ей: она не останется одна.

Глава 16

Колтер

Я стою у двери кабинета Ричарда ещё до того, как он приходит в понедельник утром.

В организме уже две чашки кофе, но нервное напряжение до сих пор бьётся в венах.

Хотя, может, слово «нервный» не совсем подходит.

Я скорее растерян. Злюсь до чёртиков. Сомневаюсь во всём, что когда-то знал о человеке, которого называл своим спасителем. Ричард был рядом со мной с тех пор, как я был ровесником Аннализы, и всегда учил, направлял, толкал вперёд. Благодаря ему у меня есть то, что есть.

Но, услышав историю их отношений глазами Аннализы, я начал складывать пазл, и картина мне совсем не нравится.

– Рано сегодня, – окликает меня Ричард, едва заворачивает в коридор, и я отрываюсь от стены, когда он достаёт ключи из кармана.

– Да. Хотел обсудить пару моментов прямо с утра.

Ричард умён, и, судя по его взгляду и паузе, он что-то уже понял. Он медленно отпирает дверь, включает свет, жестом приглашает меня пройти первым.

Я отодвигаю стул у его стола, сажусь, закидываю ногу на ногу и нервно подрагиваю стопой.

Даю ему время устроиться, наблюдаю, как он достаёт папки из портфеля и аккуратно складывает их на стол. Снимает пальто, вешает на резную деревянную вешалку, закатывает рукава – всё размеренно, будто специально тянет.

А я сижу и потею в тишине, ткань формы шуршит, нога дрожит, выдавая раздражение.

Наконец он садится, включает компьютер и поднимает глаза:

– Что тебя так завело с утра?

Я резко втягиваю воздух носом, чувствую, как раздуваются ноздри. Опускаю ногу, ставлю обе стопы на пол, наклоняюсь вперёд, упираясь локтями в колени.

– Почему ты не сказал, что у Аннализы диабет?

Это прозвучало не как вопрос, а как обвинение. Движения Ричарда замирают на секунду, прежде чем он откидывается на спинку кресла, скрещивая руки.

– Не думал, что это имеет отношение к её работе.

Её здоровье будет связано с работой всегда, где бы она ни была и чем бы ни занималась. За эти выходные, пока она жила у меня, я узнал о ней больше, чем за всё время. Я увидел женщину, добрую и сильную, которая живёт, чтобы помогать другим. Женщину, в которой всё ещё живёт маленькая девочка, ждущая одобрения отца и при этом сомневающаяся в их отношениях. Женщину с хроническим заболеванием, которая каждый день держит себя в узде и при этом стыдится признаться в этом.

Она была для меня дочерью босса, потом надоедливым заданием, потом коллегой, а теперь… человеком, которого хочется назвать другом. И что-то другое растёт внутри, что-то живое, мужское. Я начал заботиться об Аннализе так, как не ожидал. И это началось не сейчас – я почувствовал это ещё до этих выходных, даже до того, как выбил для неё место на операции по трансплантации с доктором Андерсоном. Тогда, в первый день, когда сказал, что она будет только смотреть, а она стояла так далеко, что ничего не видела, сердце вдруг заколотилось сильнее.

И после того страха, что мог её потерять, после того, как видел её боль, всё это стало куда глубже.

Но об этом её отцу я не скажу никогда.

– Я считаю, что любая хроническая болезнь важна для работы, ведь не всё она может контролировать.

Он слегка приподнимает брови.

– Что-то случилось с ней?

Сердце грохочет в груди, я всматриваюсь в его лицо, пытаясь понять, насколько он искренен.

Мне так и хочется рассказать про последние три дня. Как я спал на диване рядом, потому что ей было страшно оставаться одной. Как гостевая комната казалась ей слишком открытой, и она чувствовала себя уязвимой, словно та девочка, одна в холодной больничной палате.

Как дважды за ту ночь я просыпался от звука, как она бежит в ванную, сгибается над унитазом, и я держал её волосы, пока она вырывала всё, что успела поесть. Как она заснула прямо на полу, положив голову мне на бедро, а я сидел, облокотившись о раковину, чтобы не тревожить её.

Мне хотелось, чтобы он почувствовал хотя бы часть вины за то, что их отношения трещат, но Аннализа ясно дала понять – она не хочет, чтобы он знал.

А если я скажу, что был с ней день и ночь, он задаст вопросы, на которые я не готов отвечать.

– Нет. Просто заметил сенсор у неё на руке под рукавом, – не полная ложь.

Ричард понимающе кивает, задерживается лишь на миг, потом наклоняется, открывает папку.

– Отлично. Не хочу, чтобы она бегала по больнице и вела себя как ребёнок.

Челюсть непроизвольно отвисает. Я не знал, чего ожидал, но точно не такой черствости.

– Хочешь пояснить?

Он улавливает тон и поднимает голову. Лицо каменное, не читается.

– Потому что, судя по времени, что я провёл с ней, – медленно произношу я, – она всё, что угодно, только не ребёнок. Похоже, ты знаешь свою дочь хуже, чем думаешь.

– Следи за языком, Колт, – резко бросает Ричард.

Я скрещиваю руки на груди и откидываюсь на спинку. Наши взгляды сцепляются, напряжение густеет. Я не дерусь, чаще всего мне просто всё равно, но с Аннализой всё иначе. Она словно въелась между рёбер, и я чувствую её с каждым вдохом.

Лёгкий стук в дверь нарушает противостояние, и, когда вижу, как лицо Ричарда из кислого становится натянутым приветливым, поворачиваюсь к двери.

Аннализа входит.

Я оставил её у квартиры час назад, но облегчение захлестывает при виде её. Она свежая, чистые волосы тёмными кудрями ещё влажные, запах кокоса заполняет комнату. Цвет вернулся к её щекам ещё вчера вечером, и хоть ей уже было лучше, отпускать её не хотелось.

Мы поужинали, смотрели старый боевик, лежа на разных концах дивана. Наши ноги переплелись, и я сказал себе, что это для тепла.

– Извините, если прерываю, – говорит она. – Просто хотела сообщить доктору Эндрюсу, что нашу первую операцию перенесли на полчаса раньше.

Я встаю, собираясь уйти, но Ричард тоже поднимается. На лице – натянутая улыбка, руки раскинуты:

– Иди сюда, Принцесса. Папе нужны объятия.

Я наблюдаю, как Аннализа мгновенно прячет реакцию на это дурацкое прозвище, и надеюсь, что сам сумел сделать то же самое. Мне до боли хочется взорваться, наехать на Ричарда и бросить ему вызов: ну давай, ещё раз назови её так при мне, теперь, когда я знаю, что стоит за этим словом.

Я представляю, каково это для Аннализы – ощущать каждый раз лёгкий укол прямо в сердце.

Она подходит к отцу, наклоняется, обнимает его, легко похлопывает по плечу.

Он отстраняется, держа её за плечи, и смотрит прямо в лицо.

– Посмотрите-ка, моя маленькая Принцесса выросла.

Она натягивает фальшивую улыбку, отстраняясь, кладёт руки ему на предплечья.

– Пап, может, сходим сегодня поужинать? Мы ведь толком и не поговорили с тех пор, как я вернулась.

– Было бы замечательно, но, уверен, ты сегодня дежуришь, не так ли?

Его взгляд скользит ко мне, и Аннализа тут же переводит тревожный взгляд вслед за ним.

Я спокойно прочищаю горло.

– Нет, не дежурит. Я вношу изменения в график. Так будет эффективнее для работы.

Изменения, которые сделают её расписание таким же, как у всех остальных резидентов, а не пыткой на износ.

Я замечаю, как напрягается челюсть Ричарда, и сам вцепляюсь в подлокотники, удерживая себя, чтобы не встать и не закричать: «Она же старается, Ричард! Дай ей хоть что-то, хоть намёк на то, что ты её любишь».

Он снова быстро обнимает её, и в этот момент его взгляд падает на меня. В этом взгляде – немой приказ, угроза, предупреждение. Если бы мог, он бы сейчас отослал меня прочь со словами о границах, которые нельзя переступать, и цели, которую он передо мной поставил.

Он не дурак. Он чувствует, что что-то изменилось. Просто пока не понимает, что именно.

Глава 17

Аннализа

Я нерешительно стучу, прижимаясь ухом к щели в двери кабинета отца, прежде чем открыть её.

– Ты хотел меня видеть?

Он поднимает глаза от компьютера, улыбаясь.

– Вот и моя девочка.

Я подхожу к нему, зная, что он сейчас встанет, чтобы обнять. С тех пор как я вернулась в город, всё между нами как-то… неловко. Наши встречи происходят в основном на работе, и разговоры сводятся к деловым темам. Обычно, если я рядом, он обращается к Колту, не особо вовлекая меня. И это не должно удивлять.

Что удивило – ужин на прошлой неделе. Я думала, он будет заваливать вопросами про работу, про ординатуру, про то, как мне работается с Колтом. Думала, спросит, не передумала ли я уезжать в конце года.

Но он не спросил.

Разговор был натянутым, в основном о жизни в Нью-Йорке и о том, как дела у мамы. Больше, чем я ожидала, он говорил о своей девушке Матильде, и я чуть не поперхнулась, когда услышала, что она переезжает к нему.

В мой дом детства.

Но укол оказался не таким болезненным, как я думала. Едва лёгкое жжение. Осознание того, что отцу, похоже, всё равно, останусь ли я в городе или уеду обратно в Африку, оставило неприятное послевкусие, и эта тень висит надо мной до сих пор.

– Хотел спросить, есть ли у тебя что-то подходящее для благотворительного вечера в конце месяца.

А, понятно.

Мероприятие по сбору средств, где мой отец – главный спикер. Тот самый, на который должны прийти все ординаторы и врачи, кто не дежурит. Чтобы общаться с богатыми спонсорами и хвастаться невероятными возможностями клиники, которые можно было бы расширить, если добавить чуть больше денег.

Будет сущий кошмар. Но как дочь главного хирурга и ординатор второго года, я обязана присутствовать.

– Да, пап. У меня есть подходящее платье.

– Для официального мероприятия?

– А черепа и цепи подойдут?

Он удерживает меня за плечи, глядя с самым разочарованным отцовским видом.

Я тяжело вздыхаю и мысленно закатываю глаза.

– Да, пап. Оно подходящее. С длинными рукавами и до пола, но по фигуре. Ничего лишнего не видно.

Он не спросит, но я знаю – ему важно, чтобы сенсор и помпа не бросались в глаза. Он никогда не говорил об этом, но я видела, как он смотрел, когда летом приезжала и носила майки, открывающие сенсор на руке.

– Если передумаешь, – говорит он, отпуская меня и садясь за стол, – дам тебе свою карту, устроишь себе заслуженный шопинг.

Я кривлюсь от самой мысли, зная, что он предпочёл бы задаривать меня деньгами и подарками вместо того, чтобы уделять время. Так было и в подростковом возрасте – деньги на шопинг, покупки через маму. В колледже я начала отказываться от всего этого.

– Спасибо, но платье хорошее. Я надевала его всего один раз, оно почти новое.

Он кивает, не сводя с меня глаз.

– Иногда не верится, что моя маленькая Принцесса так выросла.

Слова застают врасплох, и я не успеваю скрыть реакцию – он замечает.

– Что? – усмехается он, снова садясь и глядя в компьютер. – Я знаю, между нами много расстояния – и физического, и эмоционального, но ты всё равно моя дочь. Я хочу, чтобы у нас были лучшие отношения.

Я опускаю плечи и сажусь на угол его стола.