Текст книги "Узы (ЛП)"

Автор книги: Лора Бет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Я замираю, думая, не пропустила ли кого-то в списке, но, пробежав глазами по именам и палатам, убеждаюсь, что всё назвала.

– А что ещё есть? – спрашиваю с опаской.

Он тяжело вздыхает, на секунду задерживается, чтобы выбросить стакан из-под кофе в ближайшую урну, и, проходя последние метры до первого этажа, нажимает боком кулака на серую кнопку автоматических дверей. Двойные двери в приёмное отделение распахиваются перед нами.

– Мы сейчас пойдём к семилетнему мальчику с болью в животе; я надеялся, ты об этом знала.

Я уже консультировала этого пациента: ранним утром мальчик поступил с сильными болями в животе, а обследование показало разрыв аппендикса. Мы отодвинули первую запланированную операцию, чтобы он попал на стол первым.

Большинство пациентов, с которыми я работала за время ординатуры, были дети. Для некоторых хирургов, если они не педиатры, мысль об операции на ребёнке неприятна, но для меня это привычное дело. Удивительная стойкость детей до сих пор трогает меня до глубины души. Дети, которые не знают другой жизни, кроме боли и нужды, приходят в нашу импровизированную клинику, не в силах ходить из-за инфекции или деформации, и благодарны за любую помощь.

Матери спускаются по грязным горным тропам, неся ребёнка на руках, лишь бы добраться до порта в надежде получить базовую помощь при том, что мы бы назвали опасной для жизни инфекцией. Эти дети невероятно смелые. Каждое такое встреченное дитя ломало мне сердце, но их сила одновременно и разбивала его, и разжигала во мне огонь идти дальше.

– Знала, – отвечаю я, не давая ему вставить ехидное замечание. – Чарли Смит, проснулся с сильной болью в животе и рвотой. Родители привезли его в приёмное около четырёх утра. УЗИ показало…

Он резко останавливается и поворачивается ко мне, уперев руки в бёдра.

– УЗИ? Почему ты не назначила КТ при явном разрыве аппендикса?

Я тоже упираю руки в бёдра, зеркаля его позу.

– Потому что ему семь, и я хотела избежать лишнего облучения и контрастного вещества. УЗИ показало тот же результат. У него температура, рвота, повышенные лейкоциты и С-реактивный белок, КТ было бы перебором.

Его челюсть напрягается, ноздри раздуваются, и, хотя с нашей первой встречи он был со мной прохладен, ещё ни разу не разнёс меня в клочья прилюдно. Сегодня может быть первый раз.

– Это ребёнок, – повторяю я мягче. – Диагноз очевиден, и вы это знаете. Сначала – наименее инвазивное. Я не отступлю.

Его взгляд врезается в мой, и я заставляю себя не отводить глаз, вонзая пальцы в бёдра и умоляя утреннюю дрожь в руках не выдать меня. Он уже открывает рот, но его перебивает звук рвоты за стеклянной дверью сбоку. Он чуть кивает в сторону – знак, что я должна войти первой.

Я стучу костяшками по стеклу, беру чистый синий пакет для рвоты и вхожу. Отдёргиваю занавеску и сердце сжимается: на больничной койке лежит мальчик, а за его спиной, свернувшись, мама осторожно гладит его по спине. Отец держит пластиковый лоток перед сыном.

– Привет, Чарли, – говорю я как можно мягче. – Я доктор Китон, а это доктор Эндрюс. Похоже, ты сегодня неважно себя чувствуешь, да?

Чарли едва кивает, лицо бледное, почти прозрачное в утреннем свете. Мама протягивает руку, я крепко её жму, затем – руку отца. Эндрюс делает то же. Я сажусь к изножью кровати и коротко рассказываю Чарли и его родителям результаты обследования. Ранним утром я уже говорила, что мы подозреваем, но теперь подтверждаю диагноз и сообщаю, что через несколько минут он отправится на операцию.

– Мы с доктором Эндрюсом обещаем хорошо о тебе позаботиться. Ты немного поспишь, а когда проснёшься, думаю, почувствуешь себя гораздо лучше.

Чарли никак не реагирует на мой оптимизм. Я замечаю кусочек синего пластика под одеялом у его плеча и, слегка приподняв ткань, шутливо заглядываю.

– А кто у нас тут прячется?

Он отводит руку, и одеяло сползает, открывая игрушку.

– Не осуждай меня, я подзабыла трансформеров, но это же… – я разглядываю синюю каску, красную броню и лихорадочно вспоминаю имя.

Чуть не давлюсь слюной, когда за моей спиной гулко раздаётся.

– Оптимус Прайм.

Чарли улыбается, глядя мимо меня на доктора Эндрюса, а мама тихо смеётся.

– Точно, Оптимус Прайм! Хочешь, чтобы он пошёл с тобой, когда мы будем чинить твой животик?

Сзади я слышу, как Эндрюс прочищает горло – наверняка хочет, чтобы я обернулась и увидела его неодобрение, но это не его решение. Настоящий операционный стол и стерильное поле – дело серьёзное, но если Оптимус Прайм постоит на столике медсестры, вреда не будет. Доктору Буке пора немного расслабиться.

Чарли кивает, и я сжимаю его ногу.

– Сегодня твой счастливый день, Чарли. Оптимус Прайм – любимый супергерой доктора Эндрюса. Его сила нам пригодится, чтобы операция прошла идеально.

Я поднимаюсь и обращаюсь к родителям.

– За вами скоро придут, чтобы отвести в предоперационную.

Показываю пальцем на Оптимуса.

– Не забудь взять его, может, нам понадобится его сила.

После того как родители отвечают, что вопросов нет, я выхожу. Беру антисептик, медленно втираю в ладони и иду дальше, чувствуя, как от Эндрюса исходит жар.

Когда мы оказываемся вне слышимости, он хватает меня за локоть, останавливая.

– В моей операционной игрушкам не место.

Я делаю вид, что удивлена его резким замечанием, приоткрывая губы.

– А я думала, Оптимус Прайм – ваш любимый супергерой?

Его пальцы сжимают мой локоть сильнее, и он отводит меня в сторону, освобождая проход.

Я вырываю руку и бросаю на него раздражённый взгляд.

– Это же не значит, что я пообещала, будто Оптимус Прайм возьмёт в руки скальпель, ради всего святого. Он просто будет лежать в трёх метрах на сестринском столике, прямо рядом с ручкой и папкой, которые тоже приносят с улицы. Мы не нарушим ни одного закона, если дадим ребёнку немного спокойствия перед наркозом. Почему для вас это такая проблема?

Колт отводит взгляд в сторону, его челюсть ходит туда-сюда, и выражение лица чуть смягчается.

– У вас что, предвзятость к трансформерам?

Он косо смотрит на меня и закатывает глаза с явным раздражением.

– Или я ошиблась, и ваш любимчик – Бамблби?

Клянусь, мне показалось, что он был на грани того, чтобы улыбнуться, но он быстро берёт себя в руки и прочищает горло.

– Я бы не стал относить трансформеров к супергероям.

Я округляю глаза, поражённая тем, что он вообще попытался пошутить.

– А я бы поспорила: любой, кто спасает мир, – супергерой.

Его ноздри едва заметно раздуваются, будто он сдерживает ещё одну улыбку. Он смотрит на меня так долго, что его взгляд меняется: раздражение исчезает, уступая место чему-то другому. Не пугающему, но такому же опасному. И от этого по груди начинает расползаться румянец, поднимаясь всё выше к шее. Кажется, он тоже это замечает, потому что уголок его губ едва заметно дёргается в удовлетворении.

Мы продолжаем смотреть друг на друга в тишине, едва сдерживая скрытые улыбки, пока мимо не проходит медсестра, и нам приходится посторониться. Я здороваюсь, она желает нам доброго утра, и, конечно же, Колт не отвечает.

– Пошли, – рявкает он, снова прячась за своей ворчливой бронёй, и быстрым шагом идёт по коридору. – Раз уж ты так уверена, что Оптимус Прайм поможет нам в операционной, тогда сама и проведёшь операцию.

Слава богу, что он идёт впереди, потому что ему не нужно видеть, как у меня отвисла челюсть от смеси восторга и нервного предвкушения. Я ассистировала при бесчисленном количестве удалений аппендикса, и лапароскопических, и открытых, но всегда в роли помощника, в основном убирая и закрывая разрез. А сейчас… это шанс, о котором я мечтала.

Я быстро бросаю взгляд на часы, прикидывая, успею ли перекусить перед началом операции. Но, услышав, как он прочищает горло, и увидев Колта, стоящего у лифтов с открытой дверью и нетерпеливо притопывающего ногой, понимаю ответ без слов – он уже написан на его раздражённом лице.

Глава 8

Колтер

Я всерьёз подумываю отдать Аннализе весь этот случай – от начала и до конца. Для второго года ординатуры провести аппендэктомию под присмотром старшего хирурга – вполне обычное дело. Но, если быть честным, недоверие Ричарда к её способностям всё же заставляет меня колебаться – хочу ли я проверить, насколько далеко она сможет зайти.

За последние несколько недель она ассистировала мне в бесчисленном количестве операций, и на каждой я её проверял. Ни разу она не показала ни малейшей неуверенности или недостатка знаний в том, с чем мы сталкивались. Ни разу не возразила против моих рекомендаций или назначений.

До сегодняшнего дня.

Формально да, ультразвук может выявить разрыв аппендикса, но КТ – золотой стандарт. Даже у детей я предпочитаю КТ, чтобы получить максимально точную картину до операции. Так я могу сразу увидеть, нет ли дополнительных абсцессов или жидкости, которые нужно будет убрать, прежде чем я открою брюшную полость.

Меньше сюрпризов – меньше шансов на ошибку.

Но её упрямство задело меня. Её страсть, целеустремлённость и то упрямое выражение лица, когда она сказала, что не назначала КТ. Она знала, что это риск. Знала, что я это поставлю под сомнение, но всё равно пошла за тем, что подсказывало сердце.

Может, это и есть та «слабость мягкосердечности», о которой упоминал Ричард. Но, с моей точки зрения, это значит лишь одно – она действительно заботится о людях. И, чёрт возьми, это на меня действует. Действует так, что я не хочу даже думать об этом, потому что такие мысли я не должен иметь о дочери своего начальника.

Часто, почти всегда, хирургия становится холодной. Когда пациент под наркозом и тело укрыто стерильными простынями, исчезает личный контакт с медициной. Я ей этого, конечно, не скажу, но я испытал сильную гордость, когда она отстояла своё решение и отказалась назначать лишние исследования.

И это чувство гордости тут же сменилось сильным желанием отшлёпать её, когда она предложила взять в операционную игрушку мальчишки – трансформера. Нарушение правил? Нет. Угроза стерильности? Конечно, нет.

До чёртиков раздражает? Абсолютно.

Но, чёрт побери, она красивая. Когда я увидел, как румянец поднялся по её шее, мне пришлось сдерживать себя, чтобы не протянуть руку и не провести пальцами по этому следу.

Так что, конечно, Аннализа победила. И вот, когда я закончил осмотр брюшной полости и убедился, что она сможет удалить аппендикс и провести очистку правильно, я поднимаю взгляд, чтобы кивнуть ей, но взгляд цепляется за этого чёртового робота на столе.

Видимо, я то ли прищурился, то ли недовольно хмыкнул, потому что Аннализа проследила за моим взглядом, заглянула через плечо техника, а потом повернулась ко мне и я увидел морщинки в уголках её глаз и лёгкое движение под маской. Она явно чертовски довольна собой.

– Ладно, Китон, – убираю руки от инструментов, беру лапароскоп, давая ей знак поменяться местами. – Выходишь на смену.

Аннализа тянет шею в сторону, прокатывает плечами и делает шаг вперёд.

Не все сразу понимают, что хирургия – это контактный спорт. Здесь много рук, которые должны работать в одном пространстве, а когда пациент – ребёнок, места ещё меньше.

Поскольку лапароскоп держу я, Аннализе приходится почти пристраиваться под мою руку, чтобы получить доступ к двум другим рабочим портам. За последние лет десять я был в этой позиции с любым количеством ординаторов – и мужчин, и женщин, но не припомню, чтобы хоть раз это ощущалось так.

Моё тело, пусть и спрятанное под стерильными халатами и перчатками, остро осознаёт, насколько близко она ко мне. Маска и шапочка скрывают большую часть её лица, и от этого глубина её кофейных глаз кажется бездонной.

Длинные тёмные ресницы скользят по щекам, когда она переводит взгляд туда-сюда. Я заставляю себя сосредоточиться на лапароскопе, чтобы убедиться, что она видит аппендикс так, как нужно. Напоминаю себе, что она всё ещё учится, и моя задача – проследить, чтобы на столе никто не умер.

Эти напоминания звучат в голове каждый раз, когда я ловлю себя на том, что смотрю на её лицо. Или когда замираю, если она придвигается ещё ближе. В её запахе есть что-то знакомое – тёплый кокос или солнечное тепло. Лёгкий аромат, который я раньше не замечал. Но и так близко она ко мне ещё не была. Если бы она повернула голову, наши рты, пусть и прикрытые масками, разделяло бы всего несколько жалких сантиметров.

Я шумно выдыхаю, заставляя себя гнать эти мысли прочь и наблюдать за её работой. Она осторожно отводит тонкий кишечник, чтобы был виден мезоаппендикс.

Инструменты меняются, и Аннализа аккуратно накладывает линию скоб, идеально перекрывая кровоток к аппендиксу. Я не свожу с неё глаз, пока она находит основание аппендикса и аккуратно перевязывает его учебным эндопетлёй.

Она отсекает его, убирает остатки после разрыва и промывает брюшную полость, вымывая возможную инфекцию. Дважды проверяет работу, прежде чем начинает закрывать полость.

Движения плавные, но чёткие: она послойно закрывает каждый слой рассасывающимися швами, оставляя тело в лучшем состоянии, чем оно было. Всё чисто и аккуратно – именно так Аннализа всегда ведёт свои операции.

Но что-то с ней не так.

Циркуляционная медсестра этого не замечает, как и анестезиолог с техником, но я слежу за ней иначе.

Её обычно уверенные руки слегка дрожат, едва заметно, и началось это после того, как она отсекла аппендикс. Большинство ординаторов нервничают в начале операции или перед ключевым моментом, но не тогда, когда основная работа сделана. Нет, это не нервы.

Не настолько, чтобы я вмешался, но достаточно, чтобы привлечь моё внимание.

Она меняет стойку, снова прокатывает плечами, поднимает локти, закрывая последний разрез. Закончив, быстро уступает место персоналу и отходит. Я не упускаю её из виду: как она снимает перчатки, как спешно стаскивает халат, как дрожат пальцы, когда она пытается развязать маску. Я отслеживаю каждый её шаг до самых раковин.

Встаю рядом, наблюдаю, как она быстро и тщательно моет руки и предплечья, пока я делаю это вразвалку. Проходит несколько секунд, прежде чем я нарушаю тишину:

– Отличная работа. Проверь его состояние после перевода в палату. Сегодня ты снова дежуришь, так что жду отчёт завтра с утра.

Она кивает, не замедляя движений. Я жду её фирменного колкого комментария.

Но он так и не звучит.

– Убедись, что Оптимус Прайм вернётся к нему. Не хочу, чтобы, когда я буду заходить на следующую операцию, он всё ещё торчал на сестринском столе, – говорю я.

Она коротко кивает, тянется за чистым полотенцем и быстро вытирает руки.

Я ожидал хотя бы фыркнуть в пол-улыбки на мою реплику про Оптимуса Прайма. Не могло же это её всерьёз задеть, не в сравнении с теми колкостями, которыми мы обмениваемся с самого знакомства.

– Ты в порядке? – наконец спрашиваю я, потянувшись за своим полотенцем. Она говорила так, будто привыкла работать с детьми, но я не уверен, сколько раз ей приходилось проводить на них полноценные операции. Да, часть работы хирурга – уметь отделять эмоции от дела, но я бы соврал, если бы сказал, что легко забыть: на столе лежит чей-то ребёнок.

Она прочищает горло, комкает полотенце и бросает его в бак сбоку.

– Всё нормально, – ещё одно резкое прочищение горла. – Мне нужно бежать, но я проверю его, как и договаривались.

Она поворачивается, собираясь уйти, и я действую инстинктивно, кладу ладонь ей на спину, пальцами обхватывая плечо, чтобы остановить.

Она вздрагивает, замирает и разворачивается ко мне. Я ослабляю хватку, позволяя руке скользнуть по её предплечью, пока не обхватываю запястье.

Мы не раз оказывались вплотную в операционной, но это первый раз, когда между нами нет ни ткани, ни перчаток. Я провожу большим пальцем по нежной коже с внутренней стороны её запястья, понимая, что выхожу за границы дозволенного, но не в силах избавиться от неприятного ощущения в животе, что с ней что-то не так. Ослабляю хватку, но не отпускаю совсем, зная: стоит ей вырваться, и она уйдёт, не ответив.

– Серьёзно, – тихо говорю я. – Ты в порядке?

В ответ она лишь мягко улыбается, не разжимая губ, и второй рукой накрывает мою, сжимает пальцы один раз и осторожно высвобождается. На её часах тихо вибрирует сигнал, и она тут же отворачивает запястье, чтобы я не увидел входящее сообщение.

– Всё нормально. Честно.

И прежде чем я успеваю назвать её врушкой и заставить остаться, чтобы рассказала, что, чёрт возьми, происходит, она уже отступает назад, разворачивается на каблуках и исчезает за углом.

Глава 9

Колтер

– Доброе утро, шеф, – с порога заявляет Аннализа, распахивая дверь моего кабинета.

Не отрываясь от отчета в руках, я лишь рычу в ответ и, не глядя, указываю на стул напротив.

Ее легкие шаги быстро преодолевают несколько метров до кресла, и она плюхается в него; сумка с глухим стуком падает на пол – слишком громко для пяти с чем-то утра.

Я не жаворонок. В принципе терпеть не могу пустую болтовню, а утром тем более.

С Аннализой все наоборот. Она бодрая в пять утра, после двенадцатичасовой смены, и среди ночи, когда звонит, чтобы поднять меня по срочному делу. Она бодрая всегда. Это должно бы меня раздражать. Но нет.

Честно говоря, её чертовски обаятельная, всегда лучащаяся энергией мордашка – причина, по которой я сегодня выжат.

Всю ночь я ворочался, не в силах уснуть: каждый раз, как начинал проваливаться в дремоту, перед глазами вставала она. Её кофейные глаза, густые темные кудри. Та улыбка, что способна осветить самую мрачную ситуацию. И то, как лицо меняется, когда она бросает колкую реплику и ждет моего ответа.

Её присутствие заставляет меня усомниться в Ричарде. Я не понимаю, зачем он хочет её менять, тем более – ставить палки в колеса. И это заставляет задуматься о его мотивах. Кроме того, что я поставил ей паршивое расписание, своего обещания я не выполнил, и эта мысль неприятно крутит в животе.

– Ну и как вы сегодня? – подталкивает она, закидывая ногу на ногу и покачивая ступнёй. Носок её туфли, похоже, задевает край моего стола – тихий стук в тишине кабинета.

– С чего ты сегодня такой лучик солнца?

– Я бы могла спросить вас о том же, – парирует она, взглянув на часы. – Обычно к 5:49 утра ты ко мне уже хоть немного терпим.

Я фыркаю, чувствуя, как на лице готова появиться улыбка, но удерживаю её.

– Обычно да, но сегодня я спал паршиво и забыл кружку с кофе дома. Отказался пить ту бурду из комнаты отдыха. Да уж лучше я в машине солью тормозную жидкость и выпью её.

– Ну, – она хлопает себя по коленям и поднимается, – пошли. Пока я переоденусь и мы дотащим твою задницу наверх, кофейня откроется. Возьмём тебе кофе, и, может, ты станешь чуть менее ворчливым.

Я со щелчком закрываю ноутбук, откидываюсь на спинку и тру ладонями лицо, отмечая, что пора бы побриться.

– Ты только что назвала меня ворчливым?

– Мгм, – протянула она. – Думаю, тебе подходит.

Я убираю руки, моргаю, прогоняя сонливость, и уже готов отпустить колкость в ответ, когда слова застревают в горле.

Впервые с утра я на неё смотрю и понимаю, что она не в хирургическом костюме. На ней платье.

Ничего особенного, повседневное, но уместное для работы, однако кровь в жилах сразу бьёт быстрее. Так как на операции мы обязаны быть в госпитальных скрабах, на работу можно прийти в чем угодно. Я выбираю собственные скрабы или спортивные штаны, так удобнее. Некоторые врачи надевают что-то ближе к деловому стилю, чтобы выглядеть прилично перед пациентами и их семьями. Другие, как Аннализа, приходят в повседневной одежде. Погода для осени аномально тёплая, и я видел медсестер в шортах, так что платье логично.

Но на ней платье – это совсем другое дело. Оно свободное, чуть выше колен, но всё равно подчёркивает её спортивную фигуру. Сквозь ткань угадываются рельефные ноги, и я чувствую, как мне приходится поудобнее устраиваться за столом. А добивают её тёмные волосы. Обычно, когда я её вижу, они уже убраны под шапочку, но сегодня – распущены.

Падают на ключицы, чуть выше упругой груди. Пышные кудри щекочут ей щёки, когда она склоняет голову, глядя на меня, и я ловлю себя на мысли, что хочу узнать, такие ли они мягкие, как выглядят.

– Что за взгляд? – спрашивает она, и я понимаю, что попался.

Я резко прочищаю горло, открываю верхний ящик стола и достаю кошелёк.

– Что на тебе надето?

Она кладёт руку на бедро и проводит ею вниз, до подола.

– Это платье, – невозмутимо отвечает она, теребя ткань пальцами. – Им, наверное, уже тысячи лет. Могу поспорить, ещё со времён зарождения человечества. А это… – она закидывает ногу назад, демонстрируя кеды в тон, – обувь. Ей тоже тысячи лет. Она защищает ноги. Если посмотришь вниз, спорю, у тебя тоже что-то подобное есть. – В её глазах всё ярче блестит озорство. – Загляни на следующей неделе, расскажу тебе про вилки и ложки. Это столовые приборы, ими едят.

Я прикусываю щеку, чтобы скрыть улыбку. Она полна дерзости. Когда большинство на моём пути в такие утра предпочли бы держаться подальше, она – наоборот. Либо её не пугает моя репутация, либо ей нравится дразнить медведя.

– У тебя длинные волосы.

Её улыбка гаснет, и она тут же тянется рукой к голове, проводя ладонью сверху вниз, словно приглаживая идеальные кудри.

– Ты видел меня и без шапочки.

– Видел, – соглашаюсь я. – Просто не видел их распущенными.

Красивые. Вот что стоило бы сказать. Ты красивая. Слова висят на кончике языка, но я их удерживаю. Было бы глупо не замечать, насколько она притягательна. И дело не в показной внешности, нет. Это в её глазах, в насмешливых выражениях лица, в теплоте, которая исходит от её взгляда. В улыбке, загадочной и игривой одновременно.

Я с восхищением наблюдаю, как она перекидывает волосы через плечо, собирает их в руки. Пальцы быстро делят пряди на три части, переплетают их, и я даже не моргаю, чтобы не пропустить ни секунды. Когда она закрепляет косу, вытягивает несколько мелких прядей, они подпрыгивают вокруг лица.

Она выдыхает, сдувая их прочь, но они тут же возвращаются на место.

– Доволен?

Я держу её взгляд, и чем дольше он длится, тем сильнее между нами нагревается воздух.

– Ни разу не говорил, что выглядит плохо.

– А лицо говорило обратное, – её слова звучат чуть прерывисто, и я на мгновение думаю, что она, может быть, тоже чувствует всё это.

Я плотно сжимаю губы, кивая.

– Пожалуй, это то, над чем мне стоит поработать.

***

Жду с изрядной долей нетерпения у женской раздевалки, пока Аннализа переоденется в хирургическую форму.

До кофейни мы идём молча. Как только двери лифта на первый этаж открываются, нас встречает запах свежемолотых зёрен. Чем дальше мы продвигаемся по коридору, тем оживлённее становится обстановка, так как большинство сотрудников клиники уже начинают свой рабочий день.

Аннализа улыбается всем, кого мы встречаем. Она всегда так делает. Люди будто сами тянутся к ней. Не знаю, понимает ли она, сколько мужчин и женщин оборачиваются ей вслед в этих коридорах. А может, она уже к этому привыкла. Всё, что знаю точно – в то время как она жадно впитывает всё вокруг и ищет глазами знакомые лица, я смотрю только на неё.

Мы заказываем кофе, и я шутливо хлопаю её по руке, когда она тянется заплатить за себя. Романтик из меня никакой, но кофе я за неё всё-таки оплачу.

Отойдя к стойке, Аннализа начинает сыпать сахар в стакан, а я как раз собираюсь спросить, зачем она прячет несколько пакетиков в карман формы, когда с другого конца кофейни доносится знакомый голос.

Мы одновременно оборачиваемся и вижу, как к нам идёт Райан. Чёрт.

Уже с первых его шагов замечаю на лице знакомую ухмылку – он переводит взгляд с меня на Аннализу и обратно. Я отвечаю ему пристальным взглядом, моля про себя, чтобы он повёл себя прилично.

– Райан, – ровно произношу я, протягивая руку, когда он подходит ближе. – Ты всё ещё после ночной смены или пришёл пораньше?

Райан коротко кивает Аннализе в знак приветствия, а потом отвечает:

– Пришёл пораньше. Хочу взять что-то для себя и жены, прежде чем она отправится в клинику.

– Как Лейни? – спрашиваю я.

Глаза Райана сразу теплеют – так всегда, когда он говорит о жене. Он пускается в рассказ про её новую блестящую идею для проекта, связанного с их клиникой. Я вроде бы его слушаю, но взгляд всё равно возвращается к Аннализе, пытаясь понять, что она обо всём этом думает.

Мы с Райаном проработали в этой больнице всю карьеру. Когда я был заурядным ординатором, ночами дежурившим в стационаре, он трудился госпиталистом в те же смены. Короткие разговоры постепенно переросли в дружбу. Райан – хороший человек, и наглядное доказательство, что любовь меняет людей. С тех пор как он встретил жену, из мрачного и замкнутого мужика он превратился в сентиментального семьянина.

– Прости, – прерывает он свой рассказ, повернувшись к Аннализе, – мой придурковатый друг так и не представил нас как положено. Я Райан. – Он протягивает ей руку.

– Аннализа Китон, приятно познакомиться.

– Китон? Это как Ричард Китон? – уточняет он, и Аннализ кивает. – Вот это да. – Райан бросает на меня взгляд, и я понимаю, что под бородой он давится сдерживаемой ухмылкой. – Так это тот самый ординатор , про которого ты рассказывал… интересно.

– Интересно? – переспрашивает Аннализа, глянув на меня, но я продолжаю сверлить Райана взглядом, в надежде что он заткнётся.

Он только хмыкает и хлопает меня по плечу.

Я решаю сменить тему.

– Райан с женой работают здесь, но недавно открыли бесплатную клинику на другом конце города. Принимают людей без страховки или с минимальной страховкой. Наверное, хотят купить себе место на небесах.

Райан громко смеётся.

– Да, что-то в этом роде. И, кстати, спасибо, что помог нам на выходных. Без тебя мы бы не успели осмотреть всех.

Я киваю и делаю глоток кофе, надеясь, что он уловит намёк и не будет развивать тему.

Аннализа пользуется этой возможностью, чтобы поддеть меня:

– Понятия не имела, что доктор Эндрюс так увлекается благотворительностью. – И игриво толкает меня плечом.

Райан снова смеётся.

– Да в нём много чего удивительного. Надо как-нибудь всем встретиться. Моя жена обожает истории про Африку, только рассказывай ей в общих чертах, а то это станет её новой целью.

У Аннализа округляются глаза, и я понимаю – прокололся.

Я кладу ладонь ей между лопаток, разворачивая к выходу.

– Ладно, пошли, Аннализа. Мы уже потеряли половину времени на подготовку. Не у всех есть такой свободный график, как у доктора Райана.

Райан смеётся и, когда я прохожу мимо, хватает меня за плечи.

– Ох, Колтер, ловкач ты, ловкач.

– Подстригись, пещерный человек, – бурчу я в ответ.

Он снова жмёт руку Аннализе.

– Рад был познакомиться. Если этот засранец будет слишком на тебя давить, скажи мне. – И, уже отходя к кассе: – И я серьёзно насчёт ужина.

Я киваю и почти волоком вытаскиваю Аннализу из кофейни. Да, я пару раз упоминал её в разговорах с Райаном – жаловался, что она таскается за мной по пятам. Про Африку сказал только в контексте того, как она оказалась в Чикаго. Но уж точно не говорил, что она привлекательная и что умудряется меня рассмешить даже в самые паршивые дни. Хотя надо было догадаться – он бы быстро это понял.

Уши начинают гореть, и я ускоряю шаг, игнорируя лифт и толкая дверь на лестницу.

Лишь за плотно закрытой дверью позволяю себе выдохнуть. Мы спускаемся неспешно, потягивая кофе.

Я уже почти поверил, что отделался, но Аннализа прочищает горло, и я оборачиваюсь, заметив в её глазах озорной блеск.

– Так… доктор Эндрюс любит посвящать свободное время волонтёрству… вот это приятный сюрприз.

– Это был бесплатный медосмотр для детей, – пожимаю плечами. – Пришло больше людей, чем ожидалось, и им нужна была помощь, вот и всё. Не вижу смысла это обсуждать.

Она медленно качает головой, явно не веря.

– Скажешь тоже… Ты, случайно, не боишься, что я затащу тебя в Африку?

Я смеюсь, открывая дверь в хирургическое отделение и пропуская её вперёд.

– Не обольщайся, Искорка. Я могу пару часов помочь другу, зная, что вечером вернусь в свою уютную квартиру. Но ты меня не поймаешь спящим в палатке под москитной сеткой.

Она закатывает глаза, но не отступает.

– Не верю. Есть масса способов помочь другу, которые не включают волонтёрство. Я бы сказала, что ты просто любишь помогать тем, кому повезло меньше.

Я молчу, пока мы идём по коридору к моему кабинету. Обжигаю язык горячим кофе, усаживаюсь за стол, а она – на привычный стул напротив.

Я почти допиваю половину стакана, зная, что иначе она не отстанет, пока не услышит хоть какую-то правдоподобную версию.

– Их клиника очень нужна в центре города, – наконец говорю я. – Знаешь, что почти полмиллиона человек здесь живут без страховки? У Райана слабость к детям, у его жены – к пожилым, вот они и объединились, чтобы открыть место, где помогут любому. Я сделал пару взносов, чтобы они стартовали, и иногда захожу помочь. Ничего особенного.

Да, график у нас и так адский – длинные смены, дежурства, праздников и выходных не бывает. Хирург в их клинике пока не нужен, но когда Райан как-то в разговоре обмолвился, что им не хватает рук, я сам предложил прийти.

Я восхищаюсь тем, что они делают. Это бескорыстно и выматывающе. Очень похоже на то, чем занимается Аннализа, и я вижу, как она ерзает в кресле от нетерпения, явно сдерживая желание засыпать меня вопросами.

– Так вот почему ты стал хирургом? Чтобы помогать тем, кому повезло меньше?

Я встречаю ее вопрос ледяным взглядом, а она закатывает глаза так демонстративно, что я невольно улыбаюсь.

– В любом случае, я считаю это достойным. То, что делаешь ты, и то, что делают Райан с женой.

Я выбрасываю пустой стакан в корзину и чувствую, как с кофеином в крови оживает каждая клетка.

– Райан – симпатичный парень, – добавляет она. – И, кажется, приятный.

Внутри закипает ревность. Так вот почему она так оживилась, услышав про клинику? Потому что захотела поближе познакомиться с ним?

– Прочисти уши, Искорка, ты слышала, как он говорил о жене?

Она громко фыркает, откидываясь на спинку стула.

– Господи, я всего лишь сказала, что он симпатичный. Многим женщинам нравится такой тип: черные волосы с серебристыми прядями, настолько длинные, что можно собрать в пучок. И всё. Я же не сказала, что хочу затащить его в постель. Даже не сказала, что он в моем вкусе.

Злость немного отступает, но не до конца.

– Не дай его жене услышать, как ты на него запала. Она маленькая, милая, но за своего мужчину когти выпустит – мало не покажется. Глаза выцарапает, если взглянешь второй раз.

Аннализа смеется – звонко, свободно, и у меня в груди отзывается тихий смешок.

– Думаю, она мне понравится. Так и должно быть, понимаешь? Когда выходишь замуж, человек должен стать твоим. И защищать тебя – и душой, и, если надо, кулаками.