Текст книги "Узы (ЛП)"
Автор книги: Лора Бет
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)
– Вот об этом я и хотел поговорить, – он обходит стол и садится на край. Хлопает в ладони, кладёт их себе на колени. – Не думаю, что будет правильно, если моя дочь будет учиться напрямую у меня. Знаешь, чем это кончится: ты преуспеешь, а все будут говорить, что это потому, что я тебе потворствовал. Давал лёгкие случаи. Непотизм. Ты знаешь, как бывает.
Я киваю.
– Хорошо, и к чему ты ведёшь?
В дверь стучат, и он встаёт, когда она открывается. Его лицо озаряет улыбка – даже ярче, чем когда он увидел меня. Он жестом приглашает вошедшего.
– Ты будешь работать под началом моего надёжного друга и коллеги, доктора Колтера Эндрюса.
Я встаю, готовясь протянуть руку коллеге отца, но рот сам приоткрывается от удивления. Отец упоминал доктора Эндрюса почти в каждом нашем разговоре и неловком звонке за последние десять лет. «Колт такой умный». «На этих выходных мы с Колтером играем в гольф на конференции». «Колт когда-нибудь возглавит хирургическое отделение». «Колт сделал операцию-рекорд». И так далее, и так далее.
Я представляла его ровесником отца: с седыми волосами, дешевым золотым браслетом и морщинами, загорелыми после отпусков на Багамах.
Я точно не ожидала увидеть перед собой того самого засранца, в которого врезалась сегодня утром.
Глава 4
Колтер
Вы, должно быть, шутите.
Когда я сегодня утром врезался в эту дерзкую девчонку, в голове пронеслось две мысли.
Первая – она новенькая. Скорее всего, студентка или начинающая медсестра. Точно не местная, потому что явно не имела понятия, кто я такой. А если бы знала, то дважды подумала бы, прежде чем огрызаться.
И я бы точно запомнил этот острый язычок.
Вторая мысль появилась, когда я присмотрелся и понял, что ей, скорее всего, чуть за двадцать: если бы я не спешил за кофе перед встречей с Ричардом, уделил бы лишнюю минуту, чтобы по-настоящему оценить её внешность.
Тёмные кудри выбиваются из-под шапочки. Глаза глубокого шоколадного цвета, и когда эти глаза в форме лани скривились от моего отношения к её неуклюжести, я чуть было не поддался искушению затащить её в ближайший чулан и хорошенько отшлепать по её дерзкой заднице.
И ни в самых смелых фантазиях я бы не додумался, что это – дочь Ричарда. Та самая, за которую он переживает, считая, что ей не хватит смелости стать хирургом, и которую мечтает пристроить в спокойную, уютную практику? Я никогда не видел их вместе и представлял себе тихую, робкую девушку. Такую, что сутулится при малейшем внимании к себе. Умную, но застенчивую, по натуре – дающую, а не берущую. Ту, по которой легко пройтись.
Но по одной нашей встрече я уже понял – яйца у неё есть. Теперь нужно выяснить, есть ли мозги.
А потом – разобраться, как похоронить её мечту.
– Ричард, – киваю, отбрасывая ненужные мысли и усаживаясь рядом с Аннализой. Её тёмные глаза внимательно следят за каждым моим движением, и мне интересно, будет ли она той же огненной девчонкой, с которой я столкнулся в коридоре, или наденет милую маску в присутствии папочки.
– Ты, блин, издеваешься, папа? – шипит она, поворачиваясь к Ричарду и кивая в мою сторону. – Это и есть доктор Эндрюс?
Я прячу улыбку в кружке с кофе. Вопрос отпал.
Голова Ричарда резко поворачивается к дочери.
– Принцесса, – укоризненно тянет он, – следи за языком, когда разговариваешь со старшим по званию. – Его брови хмурятся. – Вы знакомы?
– Можно сказать, что мы…
– Мы официально не встречались, – перебивает она и, развернувшись ко мне, протягивает руку. – Аннализа. Или, как ты предпочитаешь говорить, «девчонка».
Я прикусываю щёку, чтобы сдержать смешок. Огненная, спору нет. Но этот запал быстро сгорит, когда она угробит себя на сотне рабочих часов в неделю и на бесконечных вызовах в реанимацию без нормального отдыха.
Сжимаю её ладонь, и меня неожиданно согревает разница в размерах наших рук. Она жмёт крепко, явно стараясь мне кости переломить, но это только подстёгивает.
– Готова к настоящей хирургической ротации, принцесса?
Выражение злости на её лице заставляет Ричарда откинуться в кресле и расхохотаться.
– О, вот это да. Я знал, что вы сойдётесь лбами. Жаль, что я не увижу этого лично. Но Колт прав, принцесса.
Она резко поворачивается к нему.
– Здесь не будет прививок и антибиотиков от отита, – продолжает он. – Это настоящий травматологический госпиталь, где приходится действовать быстро, потому что мы часто принимаем решения, от которых зависит жизнь или смерть.
– Я прекрасно в курсе, папа, – сквозь зубы отвечает она, скрестив руки на упругой груди. – Мы закончили? Или у кого-то из вас остались ещё сексистские или унизительные комментарии, которые нужно выложить, прежде чем начнётся рабочий день?
Она резко встаёт, стул с грохотом откатывается, и направляется к двери.
– Закончи, что делаешь, – твёрдо говорю я. – Встретимся у меня в кабинете, обсудим ожидания, прежде чем ты начнёшь день.
Она рывком распахивает дверь и с силой захлопывает её за собой.
Ричард откидывается на спинку кресла, смеясь.
– Я знал, что ты идеально подходишь для этой работы.
От его похвалы грудь распирает, но в голове шепчет тихий голос: даже по этой короткой встрече видно, что Ричард мог недооценить свою дочь.
– Она не выглядит нервной или неуверенной, как многие ординаторы, – замечаю я. – Может, она и вправду создана для этой работы.
Ричард бросает на меня строгий взгляд, потом медленно кивает, глядя на дверь.
– Неважно. Твоя задача – убедить её в обратном. Помнишь?
Глава 5
Колтер
– Этот пейджер – твоя страховка. Ты ешь с ним, срёшь с ним и спишь с ним, ясно? – Аннализа берёт пейджер из моей руки и морщится, как только я произношу «срёшь».
– Держать его при себе всегда, поняла.
– Днём ты одна из трёх ординаторов по общей хирургии. Все трое отвечаете на вызовы из приёмного покоя по поводу возможных хирургических консультаций. Я жду, что ты проведёшь осмотр, решишь проблему прямо у постели пациента, если сможешь, или привлечёшь специалистов, если нужно. Ночью ты одна из двух дежурных ординаторов. Если ты звонишь дежурному хирургу в два часа ночи, то пациент, мать его, должен действительно нуждаться в операции.
Она едва кивает, продолжая пялиться на пейджер в руках. Тонкие пальцы бегают по кнопкам, будто она пытается выудить из него секреты.
– Если их нужно внести в график операций, – продолжаю я, – сначала обсуждаешь случай со мной. Не принимай никаких, и я имею в виду никаких, серьёзных решений без меня. Или, если меня нет, я сам выберу, с кем из других дежурных ты свяжешься. Тут не играют в Бога, ясно?
Она снова кивает, почти вприпрыжку поспешив за мной, пока мы идём от хирургических кабинетов к предоперационной зоне. Пейджер всё ещё в руке, и она продолжает изучать его, как будто тот вот-вот начнёт выдавать инструкции.
– Ты что, будешь моей тенью всё это время? Или только до того момента, когда поймёшь, что я умею чуть больше, чем клеить пластырь на содранную коленку?
Я резко останавливаюсь перед первыми двустворчатыми дверями, ведущими в хирургический блок, и поворачиваюсь к ней, упершись руками в бёдра.
– Я буду твоей тенью, пока не убежусь, что ты не ходячая медицинская халатность.
Она пародирует мою позу, ставя руки на бёдра.
– Спасибо за доверие.
Я одариваю её ещё одним твёрдым взглядом, затем жму кнопку, и двери распахиваются. Киваю, чтобы шла первой, и следую за ней.
– Налево, – бросаю и веду её к стене с мониторами, на которых отображается график операций. Даю короткий обзор первых запланированных операций, показываю те, что уже идут, и указываю на пустой пока экран – там будут пациенты из послеоперационной. Она задаёт базовые вопросы – ничего раздражающего, но понятно, что процесс ей ясен.
Она улыбается паре медсестёр и уже открывает рот, чтобы представиться, как я обрываю.
– Пошли.
Не оглядываюсь, чтобы проверить, идёт ли она, но через секунду слышу скрип её обуви, когда она догоняет меня.
– Думаешь, не стоит потратить минуту, чтобы познакомиться с операционным персоналом?
– Поболтать и накрасить ногти успеешь потом, принцесса. У нас в приёмном консультация.
Она что-то бурчит себе под нос, и я даже не спрашиваю что. Знаю, что злится и, скорее всего, мысленно поливает меня матами за резкость. Но у меня одна задача – сделать так, чтобы она возненавидела эту работу.
Жму кнопку вызова лифта, двери тут же открываются. Мы оба заходим и прислоняемся к противоположным стенам. Она снова скрещивает руки на груди, и я ухмыляюсь. Откинувшись, опираюсь ладонями на поручень, закидываю ногу на ногу.
– Ну как первый день, принцесса?
Её глаза прищуриваются, голова чуть наклоняется.
– В восторге, – безжизненно отвечает она.
– Эта работа не для слабаков. Нужно быть внимательной, собранной, с адским трудолюбием и выносливостью, чтобы выдерживать изнурительные смены.
– Знаю, – отрезает она, глядя уже мимо меня на своё отражение в зеркале за моей спиной.
– Люди доверяют тебе свои жизни ещё до того, как ты войдёшь в операционную.
Её взгляд возвращается ко мне.
– Скажите, доктор Эндрюс, вы думаете, я была в отпуске последние два года?
Вопрос застаёт меня врасплох, и я чуть наклоняю голову.
– Думаете? – повторяет она, выделяя каждое слово.
– Мне всё равно, чем ты занималась последние два года.
Она хмыкает, качнув головой.
– Понятно. Вот почему вы с моим отцом так ладите.
Лифт останавливается, двери звенят и распахиваются, но мы оба остаёмся на месте.
– Хочешь пояснить?
Она делает шаг вперёд.
– Вы оба думаете, что я просто девчонка, и это для меня игра. Думаете, я предпочла бы играть в домик в джунглях на папины деньги, заодно загорая. Но вы не знаете, что я работала с врачами, у которых опыта побольше вашего. Теми, кто не боится учить, делиться знаниями и не использовать их как оружие. Вы не знаете, что я ставила дренажи в грудную клетку, центральные линии и вскрывала такие абсцессы, о которых вы, наверное, и не хотите знать. Больше, чем видит обычный ординатор на втором году. И делала это в палатке, задыхаясь от жары в сорок градусов. Назначить электролиты, переливание крови или оценить критические анализы меня не пугает. Вскрывать и закрывать тело для операции меня не пугает. Я, возможно, за день зашивала больше полостей, чем вы за неделю. Я умею делать базу, доктор Эндрюс. Мне нужен наставник, который поделится опытом, покажет, что значит быть во главе операционной, даст уверенность, чтобы я стала тем хирургом, которым хочу быть. Нам обоим нужно продержаться эти шесть месяцев, чтобы я смогла убраться отсюда к чёрту.
Двери успели закрыться за время её тирады, и она бьёт по кнопке, чтобы они снова открылись. Собирается выйти, но я выставляю руку, преграждая путь. Она резко оборачивается, ожидая моего следующего хода.
Когда уверен, что она не рванёт вон, опускаю руку и жму кнопку третьего этажа, выигрывая нам время. Она отходит на пару шагов, и, когда двери снова закрываются, а лифт трогается вверх, я отвечаю:
– Ты права. – Провожу рукой по лбу, размышляя, как, чёрт возьми, мне теперь с этим быть.
– Что? – в её голосе удивление, и оно звучит так же, как моё собственное.
– Я – мудак. И вряд ли это изменится.
Она закатывает глаза, но я поднимаю ладонь, чтобы её остановить. Если я собираюсь выполнить просьбу Ричарда, то хотя бы должен сохранить с его дочерью что-то вроде рабочей дистанции. В каком-то странном смысле она напоминает меня в её возрасте. Я тоже был голоден до операционной, готов на всё, лишь бы попасть на любую процедуру или стать в ассистенты, чтобы увидеть хоть что-то.
Я видел, как врачи приходят и уходят. Одни блистают в медшколе, легко сдают экзамены, оттачивают технику на трупах, но ординатура – это место, где решается, кто плывёт, а кто тонет. Где сильные продолжают расти, а слабых отбраковывают.
Если бы у любого другого ординатора был такой характер, как у неё, я бы даже обрадовался. Если за её уверенностью стоит реальный навык, она могла бы стать отличным членом команды.
Возможно, он и не хочет, чтобы она была хирургом, и мне не стоит вмешиваться. Но она всё же хочет стать хорошим врачом. А для этого мне придётся быть поменьше мудаком.
– Мы не станем лучшими друзьями, – говорю я ей, – но я постараюсь быть… более вежливым.
Она выгибает бровь и впервые с того момента, как мы столкнулись три часа назад, улыбается – ослепительная, идеальная улыбка озаряет лифт. И, чёрт возьми, жаль, что она это сделала. Чем шире эта улыбка расползается по её лицу, тем сильнее у меня что-то сжимается в груди.
– Я могу быть вежливой.
Я киваю и снова жму кнопку, чтобы спуститься в приёмный покой.
– Теперь мы опаздываем. У нас будет всего несколько минут на осмотр пациента, прежде чем придётся мчаться обратно в операционную на первый случай. Начало подготовки – в 07:40. Это двойная пластика грыжи, и у пациента в этой области уже были операции, так что там, скорее всего, всё будет непросто. Сегодня ты просто наблюдаешь.
– Я не интерн, доктор Эндрюс. Я хотя бы могу ассистировать, держать отсос, крючки. Могу делать что-то ещё, кроме как стоять, сложив руки лодочкой.
Я откидываюсь на стену лифта, не торопясь, оцениваю её с головы до ног, пока этажи мелькают на табло.
– Ладно, звезда, раз уж ты так уверена, скажи, где делается первый разрез при пластике грыжи.
Она шумно выдыхает, снова скрещивая руки на груди. Её злость ощущается почти физически. Вопрос, конечно, её задел – это базовая анатомия, то, что проходят на первом курсе меда, но я прямо жду, когда она снова нахмурит носик.
– Где делается разрез, принцесса?
Она сжимает губы, перекатывает их, потом в глазах мелькает огонёк. Она расслабляется и откидывается на стену, зеркаля мою позу.
– В прямой кишке, прямо рядом с твоей сияющей личностью. И, если хочешь, могу попробовать её там найти.
Из меня вырывается короткий смешок, сдержать его не вышло. Провожу рукой по лицу, быстро возвращая себе серьёзность.
Она уже готова выдать ещё одну остроту, но я поднимаю ладонь, останавливая её.
– Ты всегда такая язва?
Она прячет улыбку, сжав губы.
– Когда кто-то пытается поставить под сомнение мой интеллект? Да.
Мне это нравится.
Чёрт, слишком нравится. Пора бы уже немного оживить эти стены.
– Ладно, глупых вопросов больше не будет, но работаем по-моему. Сегодня ты наблюдаешь. Я буду задавать вопросы по ходу дела. Отнесёшься серьёзно, докажешь, что способна, и на следующем случае сможешь ассистировать. Поняла?
Она кивает, но молчит. Почти вижу, как пар валит из её ушей, пока она кипит в тишине, а лифт спускается вниз. И только когда мы почти на этаже, ведущем в приёмный, она спрашивает:
– Так вы всегда хотели стать хирургом?
– Нет. Я сказал – вежливо, но мы не друзья. Мы не будем плести друг другу косички и делиться тайными переживаниями.
Её плечи опускаются, голова откидывается назад от раздражения.
– Боже, я задала один вопрос, самый обычный. Не спрашивала, какой торт испечь вам на день рождения или в какую настолку вы любили играть в детстве.
– Ладно. – Делаю паузу, будто думаю. Она тут же настораживается, разворачивает голову, и её тёмные глаза внимательно изучают моё лицо. – Ради денег.
Она фыркает, вскинув брови от удивления.
– Врёте.
– Ага. – Двери распахиваются, и я жестом предлагаю ей выйти первой, но она замирает.
– Серьёзно, скажите. Это ради престижа?
– Нет. – Я выхожу, даже не глядя, догоняет она меня или нет. – Двигайся, Китон, ты тратишь моё время.
Глава 6
Аннализа
Яркий свет операционной сияет над головой, и я ловлю себя на том, что наслаждаюсь его теплом. Операционные сестры закончили раскладывать инструменты для утреннего случая. Доктор Эндрюс стоит на удивление спокойно, держа руки в стерильных перчатках, пока ждём, когда анестезиологи закончат.
Он делает шаг к столу, и персонал тут же выстраивается вокруг него, оставляя достаточно места для работы. Фоновые огни приглушаются, и я осматриваюсь, пытаясь понять, где бы встать, чтобы увидеть пациента напрямую. Подходящего места не нахожу, поэтому выбираю отойти и смотреть операцию на экране камеры.
Когда доктор Эндрюс уже готов сделать первый разрез, он замирает, сперва глядя на медсестру через стол, затем осматриваясь по сторонам и, наконец, оборачивается, чтобы найти меня на заднем плане.
Наши взгляды встречаются, и он не отрывает глаз, будто оценивает.
И я, по какой-то идиотской причине, поднимаю большой палец вверх. Чёртов палец вверх – как будто ему нужно моё разрешение, чтобы начать. Я внутренне морщусь, радуясь, что он не видит моей гримасы под маской.
Но этот жест будто меняет его настрой. Плечи чуть расслабляются, он качает головой и наклоняется, чтобы что-то пробормотать сестре напротив.
– Китон, – зовёт он, обернувшись, – иди мой руки, будешь держать камеру.
Грудь сжимается от радости, что он нарушил своё слово насчёт того, что я сегодня только наблюдаю. Я вылетаю за двустворчатые двери к раковине для хирургов. Руки чуть дрожат, когда я вскрываю упаковку с бруском хлоргексидинового мыла, и тихо ругаюсь себе под нос.
Не облажайся, Китон.
Я знаю, что доктор Эндрюс ждёт, но правильная обработка рук занимает несколько минут. Я не спешу, тщательно прохожусь по всем движениям, вычищая ногти и кожу до учебного идеала. Чистым полотенцем промокаю руки и предплечья, возвращаюсь в операционную. Карри, сестра-хозяйка, уже ждёт меня с халатом. В уголках её глаз прячется тёплая улыбка – безмолвное «удачи», пока она помогает мне одеться.
Когда всё готово, я глубоко выдыхаю в бумажную маску, стараясь успокоить новый прилив нервов, и пробираюсь на место рядом с доктором Эндрюсом. Он ждёт, пока я встану удобно, и только потом делает разрезы.
Я заворожённо наблюдаю за его руками: в каждом движении – точность, хладнокровие, полное сосредоточение. Персонал работает в идеальном ритме, подавая инструменты ещё до того, как он успеет их попросить. Как только разрезы сделаны и лапароскоп введён, он жестом просит у меня руку. Отходит на шаг, и я принимаю инструмент, наблюдая, как он вводит остальные. Когда всё установлено и брюшная полость заполнена газом, его плечи наконец расслабляются.
– Карри, – бросает он через плечо. – Музыку.
Музыку, пожалуйста, – поправляю его мысленно, зная, что вслух это говорить глупо. Я могу позволить себе поддеть его, когда мы наедине, но при остальных подрывать его авторитет не стану.
Но как только музыка начинает играть, операционная наполняется грохотом барабанов и нечленораздельным криком. Я вздрагиваю, пусть и едва заметно, но движения камеры в моих руках тут же замечает доктор Эндрюс.
Он останавливает руки, резко поднимает голову и сверлит меня взглядом.
– Извините, – шепчу я, – просто… – перевожу взгляд на остальных, но никто, похоже, не обращает внимания. Или, может, они так же боятся доктора Эндрюса, как и все остальные. – Это правда то, что вы обычно слушаете? Этот плейлист злых мальчиков? Или это шутка для новенькой?
Клянусь, слышу, как медсестра рядом тихо фыркает, но он не смотрит на неё – только на меня.
– Просто… я не думала, что вы из таких, вот и всё, – добавляю, чувствуя, что зарываюсь всё глубже.
Он молчит, и пауза становится такой натянутой, что я отвожу взгляд на экран и ровно выравниваю камеру. Только тогда он возвращается к работе.
– А какой твой идеальный плейлист для операционной, доктор Китон? Девчачий поп?
Конечно, он подумает, что мне это нравится.
– Нет. Просто что-нибудь, что не подарит пациенту кошмары под наркозом. Может, Survivor… Starship. Или даже Шер.
Он громко смеётся, запрокинув голову, плечи дрожат.
– Эй, Китон, тебе звонил 1982-й, хочет забрать свою музыку.
Теперь моя очередь фыркнуть.
– Держу пари, вы никогда не давали Survivor честного шанса. Назовите хотя бы одну песню и скажите, за что именно их ненавидите и я замолчу.
Смех сходит на нет, но следы улыбки ещё видны в уголках его глаз.
– У меня есть дела поважнее, чем тратить время на обсуждение твоего паршивого музыкального вкуса.
– Похоже, вы их просто не слушали. А значит, и ненавидеть по-настоящему не можете, – поддеваю я, думая, что это уже похоже на «есть шанс».
Его глаза прищуриваются, и я вижу, как с лица исчезает эта игривая тень, уступая место серьёзности.
– Хватит балагана, – резко говорит он. – Сосредоточься на операции, чтобы не выбиться из графика.
Я киваю и возвращаюсь к работе.
Мы молчим, пока доктор Эндрюс разбирает первый грыжевой мешок. Его движения быстрые, чистые, и я снова ловлю себя на восхищении. Хоть бы он не узнал, что мне было бы достаточно просто наблюдать за ним со стороны.
Я замечаю, как он взглядом проверяет счёт инструментов у сестёр, бросает быстрые взгляды к анестезиологу. Это не праздное любопытство – скорее недоверие. Не к себе, а к команде.
Почему? Почему опытный хирург, за плечами которого, наверное, тысячи операций с одними и теми же людьми, всё равно ведёт себя так, будто доверяет только отцу?
Прежде чем успеваю додумать, он поднимает глаза и ловит меня на том, что я на него смотрю.
– Китон. Скажи, зачем я осматриваю кишечник.
Я только что с замиранием наблюдала, как он удалил грыжу, промыл полость – теперь там почти стерильно. Он держит петлю кишечника между двумя инструментами и осторожно, с ювелирной точностью, проводит её дальше, внимательно осматривая, стараясь не повредить.
– Ищете признаки ишемии, – отвечаю я.
Когда он не кивает и не задаёт никаких уточняющих вопросов, тревога начинает подбираться всё ближе, и я продолжаю:
– Если бы вы заметили, что часть кишечника посинела или почернела, или стала плотной на ощупь, а не мягкой и эластичной, это было бы признаком того, что перистальтика прекратилась.
– И если бы я нашёл что-то из этого?
– Мы бы попытались спасти ткань. Приложили бы тёплые влажные салфетки, дали сто процентов кислорода на несколько минут, потом оценили бы повторно. Любую нежизнеспособную часть кишечника пришлось бы удалить.
Он слегка кивает, кажется. Едва заметное движение головы, пока он продолжает осматривать кишечник.
– И что ты видишь у нашего пациента?
Мой взгляд всё это время следил за движениями доктора Эндрюса, и я тоже искала малейшие признаки опасности.
– Они в идеальном состоянии.
– Ты в этом уверена? – хрипло спрашивает он, продолжая двигаться вдоль петель.
Я снова внимательно смотрю, понимая, что это проверка. Если скажу, что не уверена или что могла пропустить участок, потому что отвлеклась, – провалю тест.
К счастью для него, я была полностью заворожена его уверенными руками и абсолютно уверена, что кишечник здоров.
– Абсолютно.
Доктор Эндрюс аккуратно возвращает петли кишечника в брюшную полость, следя, чтобы они легли анатомически правильно, и замирает. Потом делает шаг назад, встречается со мной взглядом и говорит остальному персоналу:
– Доктор Китон закончит сама.
Глава 7
Аннализа
– Папа когда-нибудь упоминал своего друга, доктора Эндрюса? – зажимая телефон между ухом и плечом, я колочу кулаком по боку принтера. Злые оранжевые лампочки мигают со всех сторон, намекая, что бумагу снова зажевало.
– Не думаю, – отвечает мама. – Хотя, с другой стороны, мы с твоим отцом за последние лет десять особо не разговаривали, кроме как о тебе. Но если он такой же, как твой отец, сомневаюсь, что с ним приятно работать.
Я косо смотрю на часы и шепотом ругаюсь. Первая операция сегодня начинается в 7:30, а уже почти шесть. Если принтер не выплюнет отчёт, я опоздаю на встречу с доктором Эндрюсом. Ему будет всё равно, по какой причине я задержалась, но я знаю, что если не окажусь рядом ровно в шесть, он наверняка зарычит на меня своим фирменным странным образом. К которому я, кстати, начинаю слегка привыкать. И, возможно, даже… полюбила его.
– Аннализа?
– Прости, что? – задираю голову, удерживая телефон одной рукой и со всей силы ударяя кулаком по принтеру другой. Лампочки сменяются на зелёные, и аппарат наконец оживает.
– Какой он, этот доктор Эндрюс?
– О… он… – Чёртово недоразумение – вот он кто. Первые полдня он был полным засранцем. Ядовитые комментарии, насмешливые ухмылки на слова отца. Он обращался со мной так, словно я школьница, пришедшая понаблюдать за его работой.
А потом вдруг передумал и позволил мне ассистировать в операции, за которой я, по его словам, должна была просто наблюдать. С тех пор всё… ровно, как и обещал. Он даёт мне список пациентов на день, потом мы вместе обходим травматологию. Я задаю вопросы, он отвечает. Почти как настоящие коллеги.
– Он… не такой, как я ожидала.
– О? – в её голосе слышится любопытство. – В каком смысле?
– Ну, он намного моложе папы, лет сорок с небольшим. И, кажется, боготворит его, что просто мерзко. И, честно говоря, пару раз мне уже хотелось врезать ему коленом по яйцам. Он может быть до ужаса раздражающим, а потом вдруг меняет ко мне отношение. Это сбивает с толку.
Каждый раз, когда доктор Эндрюс находил повод прочитать мне лекцию о том, что хирургия – не для слабонервных, я сжимала зубы, стараясь сохранить приличный вид и не кастрировать его на месте. Всё, что он говорил, словно слово в слово повторяло фразы отца, когда я только заявила, что хочу стать хирургом.
Я думала, он будет гордиться мной, улыбнётся при мысли, что мы, возможно, когда-нибудь окажемся за одним операционным столом. Что я смогу звонить ему за вторым мнением по сложному случаю. Я надеялась, что он захочет поделиться своим опытом. А он – подкинул мне своего подлизу, Колта.
Хирургия – тяжёлая специальность, принцесса.
Представь, что ты на девятом месяце беременности и пытаешься стоять у операционного стола.
Сложно быть беспристрастной, когда гормоны после родов зашкаливают.
Неловко расплакаться перед пациентом и его семьёй, потому что ты скучаешь по новорождённому.
Если бы существовала книга с перечнем всех сексистских комментариев, которые может услышать женщина в мужской профессии, я бы точно оказалась там. И, что самое печальное, чаще всего – благодаря собственному отцу.
– Ну, милая, если он такой уж хороший друг твоего отца, я бы держалась от него подальше. Как у вас с отцом дела, кстати? Удалось провести вместе время?
Принтер наконец выплёвывает бумагу, и я с облегчением выдыхаю. Хватаю листы, складываю пополам и убираю в карман.
– Ха, смешно. Он сводил меня на ужин в первый же день, как я вернулась в город, но с тех пор мы только мимо друг друга в коридоре проходим, – внутри меня всё ещё жила глупая надежда, что мы сможем наладить отношения. Что всё не закончилось тогда, когда я была подростком и меня увезли за сотни километров. Но стоило нам перестать жить под одной крышей, сидеть за общим ужином, как всё рассыпалось.
Достаю сложенные листы, шагая по коридору в сторону палат и выискивая доктора Эндрюса.
В принципе, можно было бы обойтись и без этого расписания, я ведь даже не покидала больницу с пяти утра вчерашнего дня. Ночью была на дежурстве с другим ординатором, Мартином, и поняла, что мы могли бы стать приёмными братом и сестрой. Мы не давали друг другу уснуть литрами кофе и по очереди дремали в редкие тихие минуты. Это была одна из лучших ночей здесь, я даже смогла дважды навестить своих пациентов. Утренние анализы и показатели я уже посмотрела, но всё равно в голове прокручиваю свой доклад для доктора Эндрюса. Двое из них – вчерашние случаи: кишечная непроходимость с перфорацией и кровоточащая язва. Обе операции были потрясающими.
Мама тяжело вздыхает на том конце провода.
– Прости, милая. Честно говоря, я этого и ожидала, но надеялась, что ради тебя он хотя бы постарается.
В горле встаёт противный ком, и я с трудом его сглатываю.
– Всё нормально, – тихо отвечаю. – Невозможно изменить того, кто сам этого не хочет.
В этот момент на поясе звонит рабочий телефон. Я быстро прощаюсь с мамой, обещая позвонить позже, и достаю второй аппарат.
– Доктор Китон.
– Эндрюс. Вы уже здесь?
Его голос звучит ровно, но в этом низком хрипловатом тембре всё равно что-то заставляет мою грудь сжаться.
– Как раз захожу, вижу тебя…
Через маленькое пластиковое окошко я замечаю, как он поворачивает голову в мою сторону. Стоит мне попасть в поле его зрения, он тут же обрывает звонок.
– Доброе утро, – говорю я, стараясь сделать голос нарочито жизнерадостным. – И я тоже рада вас видеть. Погода сегодня, правда, чудо, да?
Он щурится, явно подозревая в моём весёлом тоне подвох, и делает глоток из бумажного стаканчика с кофе.
– Консультация ждёт.
Он разворачивается и идёт по коридору, а я сначала остаюсь на шаг позади, с удовольствием отмечая ширину его плеч и то, как ткань формы едва справляется с мускулами. Мой взгляд скользит ниже – к идеальной заднице и мощным бёдрам. Он вдруг резко останавливается и разворачивается так быстро, что я едва не врезаюсь в его грудь.
– Что? – рявкает он.
– Я… что? – сбиваюсь я.
– Ты отстаёшь. Почему?
Я бы скорее сиганула с крыши без парашюта, чем призналась, что любовалась его задницей, поэтому решаюсь на самую безнадёжную отговорку:
– А… просто забыла, в какую палату мы идём. Извините.
Он несколько секунд смотрит на меня, и его взгляд чуть смягчается, от мрачного-утреннего до просто утреннего ворчливого, прежде чем он резко разворачивается на каблуках.
Я спешу за ним, делая два шага на каждый его, и он слегка кивает на папку в моей руке – знак, что пора озвучить утренний отчёт.
– Как прошли выходные? – спрашиваю я вместо этого, и он оборачивает ко мне голову, нахмурив брови.
– Что?
Я прикусываю щеку, сдерживая улыбку.
– Не знаю, сколько вариантов можно придумать для этого вопроса, доктор Эндрюс. Вы насладились выходными? Чем занимались?
Он снова смотрит вперёд, и мы идём в тишине ещё несколько шагов.
– Нормально, – отрезает он наконец, и я мысленно делаю победный жест за прогресс в нашем светском разговоре, прежде чем перейти к отчёту.
– Рита Джонсон, поступила вчера днём с сильной болью в животе, вздутием и рвотой. Диагностирована кишечная непроходимость с перфорацией, оперирована доктором Дивани. Осложнений за ночь не было, гемоглобин стабилен, переносит прозрачную жидкую диету. Сэмюэл Хасселбан, поступил около 18:00 с кровохарканьем, был в состоянии шока. В анамнезе – кровоточащие язвы, поэтому его срочно отправили в операционную. Доктор Дивани выполнил эндоскопию, нашёл и устранил источник кровотечения. Пациент получает вторую единицу крови, после чего я назначила контрольный анализ.
Он кивает после каждого случая, а я украдкой поглядываю на его профиль. Его взгляд всегда устремлён вперёд, кобальтово-синие «кинжалы» не колеблются. Он не кивает и не улыбается медсёстрам, мимо которых мы проходим, и уж точно не задерживается, чтобы перекинуться парой слов. Не удивлюсь, если он не знает имена большинства сотрудников, с которыми работает уже десять лет.
– Что ещё? – командует он.
