Текст книги "Узы (ЛП)"
Автор книги: Лора Бет
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)
Лора Бет
Узы
Ты вошёл в мою жизнь так, будто всегда в ней жил,
будто моё сердце было домом, построенным только для тебя.
А. Р. Ашер
Послание от автора
В этой книге затрагиваются темы, которые могут быть тяжёлыми для читателей. Это медицинский любовный роман, поэтому в нём присутствуют сцены, связанные с болезнями и хирургическими вмешательствами. Также есть непростые разговоры и эпизоды, касающиеся отношений с родителями, которые могут граничить с эмоциональной манипуляцией или пренебрежением (действие происходит уже во взрослом возрасте), упоминания о наркотиках (не с главными героями), физическом насилии со стороны родителей (за кадром) и потере родителей или опекунов (без подробностей), а также вопросы психического здоровья и самоповреждений.
Главная героиня – инсулинозависимый диабетик первого типа, и её путь занимает важное место в сюжете. У меня есть медицинское образование, но я хотела отдать должное тем, кто живёт с таким или похожим заболеванием. Я разговаривала с двумя замечательными людьми: одной женщиной, которая живёт с диабетом первого типа с самого детства, и другой – мамой храброй маленькой девочки. Они поделились со мной своими историями, и я постаралась включить в книгу как можно больше реалистичных деталей. Если вдруг что-то в описании покажется неправдоподобным или ошибочным, значит, это моя недоработка.
Мне также посчастливилось пообщаться с ординатором-хирургом. Она рассказала, что значит работать в ординатуре, и поделилась знаниями о различных хирургических процедурах. Я хотела, чтобы сцены операций выглядели максимально достоверно, и надеюсь, что смогла передать эту информацию правильно.
Ещё один важный момент – тема психического здоровья. С самого детства я сама сталкивалась с депрессией и тревожностью. Мне хотелось написать персонажа, который пережил тьму депрессии, но смог подняться и построить свою жизнь. У каждого свой путь в борьбе с психическими расстройствами или болезнями, и каждый справляется с болью и утратой по-своему. Главный герой в прошлом причинял себе вред (в книге это не показано), и он делится своим опытом, часть которого основана на моём личном понимании. Я надеюсь, что его прошлое и рост покажутся вам близкими. Мне также важно, чтобы читатель не осудил его за решения, которые он принимал в самые трудные моменты. Я консультировалась с дипломированным терапевтом, который провёл вычитку с точки зрения чувствительности, и он подтвердил, что информация в книге представлена корректно. Если что-то покажется вам жестоким или обидным, знайте – такой цели у меня никогда не было.
Лора Бет
Глава 1
Колтер
Я медленно поворачиваю шею из стороны в сторону под горячей струёй, позволяя теплу размягчить зажимы в мышцах, а потом разворачиваюсь и подставляю лицо под душ. Вода барабанит по закрытым векам, белый шум глухо заполняет уши, а по телу толстыми ручьями стекают потоки. Я впитываю это тепло, давая себе пару секунд отдыха, и только потом протягиваю руку, обхватывая ладонью стальной вентиль. На счёт три резко вдыхаю, задерживаю дыхание на миг и со всей силы поворачиваю ручку влево.
Ледяная вода, острее тысячи игл, обрушивается на меня. Я сжимаю зубы, стискиваю челюсти. Каждая расслабленная мышца напрягается по команде, сердце бьётся быстрее. Я наклоняюсь вперёд и упираюсь ладонями в мраморную стену душа, пока идёт отсчёт, заставляя себя выдержать эту мазохистскую пытку холодом.
К тому моменту, как внутренний счётчик достигает середины, шок от холода начинает отступать, колени перестают подрагивать, и я уже могу терпеть ледяное жжение. Десять лет я начинаю утро одинаково, с этой процедуры, и всё равно привыкнуть к ней так и не смог. Разворачиваюсь, закидываю руки и провожу пальцами по волосам, жалея, что спал всего пару часов.
Но когда вчера в баре горячая рыжая не сводила с меня глаз, я решил сделать ей одолжение и забрать к себе. Девчонка оказалась весёлой, но не выше твёрдой семёрки из десяти. Свою «работу» она выполнила честно: скакала на мне всю ночь и даже не попыталась прижаться после, а это значит, она прошла все три моих критерия. Повезёт, если я успею смыться, пока она не проснулась, и избежать неловкого утреннего трёпа. Как только взойдёт солнце, придёт моя домработница и проследит, чтобы та не прихватила ничего ценного.
Ещё одним поворотом крана я отключаю воду, хватаю полотенце и накидываю его на голову, энергично растирая волосы по бокам, пока выхожу. Тёплые полы встречают онемевшие ступни, и я вздрагиваю от смены температуры, чуть ли не подпрыгивая, пока покалывание не уходит. Краями полотенца сгоняю мурашки с груди и рук, потом стираю пар с зеркала.
Отражение должно бы меня пугать. Тёмные круги под глазами от жалких часов сна любого другого заставили бы задуматься, доживёт ли он до конца дня. Какой-нибудь бедный бухгалтер провёл бы следующие восемь часов, уткнувшись лбом в ладони и ругая себя за то, что не смог играть так же ярко, как работает. Но это не про меня.
Я тянусь к оранжевой баночке на раковине, откручиваю крышку и вытряхиваю свою ежедневную порцию счастья. Закидываю её в рот и ухмыляюсь отражению, зная, что надену халат, пройду через двустворчатые двери операционной и всё равно останусь одним из лучших, чёрт возьми, хирургов, которых когда-либо видел Grace General. Похмельный, с промытыми демонами из прошлого или без сна – моя работа от этого не страдает.
А работа – единственное, чем я могу гордиться.
Быстро натянув чёрные джоггеры и футболку, я засовываю в спортивную сумку толстовку и чистую шапочку для операций, потом выскальзываю из ванной. На цыпочках выхожу из комнаты, бросая ещё один взгляд на красотку, всё ещё спящую в моей постели.
Её длинные волосы с дешёвыми нарощенными прядями раскинулись по подушке и по моей. Я жду, проверяя, дрогнет ли хоть чуть-чуть от этого мой член при виде шёлковых простыней, собравшихся у её голой талии.
Ничего.
И это уже давно не удивляет. Как только алкоголь выветрился, вся вчерашняя дымка, что окутывала её, рассеялась. И меня это полностью устраивает: у меня нет ни малейшего желания приближаться к утреннему перегару случайной барной шлюхи.
Кто-то получше меня, может, опустился бы на колени у матраса, мягко коснулся её плеча, чтобы она хоть наполовину проснулась, и попрощался. Но мне сказать ей нечего, а часы на прикроватной тумбочке показывают без двадцати пять – я и так опаздываю.
И, хоть убей, я даже не могу вспомнить её имени.
***
Двустворчатые двери хирургического отделения встречают меня желанной тишиной. Чистый пол тихо поскрипывает под ногами и едва поблёскивает в приглушённом свете коридора. Предоперационная зона – как вымершая. Пустые кресла у компьютеров остыли; экраны телевизоров включены, но пустые. Пара медсестёр из предоперационного, кутаясь в кружки с кофе, вполголоса обсуждают расписание на день. Я отвожу взгляд, едва одна из них поворачивает голову на звук моих шагов. Меньше всего мне сейчас хочется вежливого трёпа, пока я не допил утренний кофе.
Прохожу мимо, направляясь в коридор с кабинетами. Почти все двери ещё закрыты, кроме самой дальней – она принадлежит заведующему, доктору Ричарду Китону.
У Ричарда есть собственный просторный кабинет наверху, в административном блоке, куда солиднее, чем жалкие восемь на восемь метров, что выделяют нам здесь, но он всегда предпочитал работать среди нас. И это я ценил в нём с самого начала.
Открываю свой кабинет, даже не включая свет, бросаю сумку на пустой стул у стола и, держа в руке термос с кофе, иду к Ричарду. Прислонившись плечом к его двери, на секунду задерживаю взгляд на усталом лице наставника, пока он перелистывает стопку бумаг.
Отпив из термоса, нарушаю тишину.
– Думал, мы договорились, что ты не будешь так надрываться.
Он поднимает голову на мой голос, расплывается в широкой улыбке, снимает очки и жестом приглашает меня войти. Усаживаюсь в одно из двух кресел у его стола, закидываю ногу на ногу, откидываюсь назад и делаю ещё глоток кофе, ожидая, куда он поведёт разговор.
Мой биологический отец, если вообще можно так его назвать, был редкостным куском дерьма. Любил выпить, а его кулаки любили моё лицо. Если я оказывался рядом, когда он допивал пятую, то становился его личной грушей. Позже, лёжа в постели и зализывая синяки, я мечтал, каково это – иметь настоящего отца. Того, кто гордится собой, своей работой и готов делиться знаниями. Эта мечта держала меня на плаву, пока в двадцать шесть лет, только что окончив медшколу, я не решил заявить о себе в хирургии. Я попал в ординатуру Grace General, и уже в первый день моим наставником стал сам доктор Ричард Китон.
Большинство моих коллег его боялись и небезосновательно. Он мог рявкнуть приказ, потребовать невыполнимое, а потом, объявив о провале, заставить их уносить ноги с поджатыми хвостами.
Но не меня.
Я привык, что мне в лицо шипят злые слова. Я принимал его критику и заставлял себя работать больше и лучше и Ричард что-то во мне разглядел. Взял под своё крыло, стал наставником, а спустя шестнадцать лет – самым близким к понятию «отец» человеком в моей жизни.
И сегодня он выглядит вымотанным. Морщины на лице под тусклым светом проступают резче – наверняка после напряжённых последних дней в больнице. Он откидывается в кресле, кожа скрипит под его весом, бросает очки на стопку сегодняшней административной ерунды и обеими руками закрывает глаза, массируя их медленно, по кругу.
– Это из-за моей дочери.
Аннализа.
Хотя для меня Ричард стал отцом, о ней я так сказать не могу.
Ещё в начале моей ординатуры жена Ричарда узнала об одной из его многочисленных любовниц. Подала на развод, запросила огромные алименты и увезла тогда ещё подростка-дочь в северную часть штата Нью-Йорк. Ричард годами ворчал о натянутых отношениях, но, к нашему обоюдному удивлению, Аннализа решила пойти по его стопам и поступила в медшколу. Унаследовав от отца талант, она быстро проявила его и окончила учёбу с отличием.
Но, к его откровенному разочарованию, ординатуру она решила пройти в качестве волонтёра на судне Compassion Cruises. Вместо того чтобы вернуться в город и учиться у отца, она теперь живёт без копейки, на грузовом судне, курсирующем у берегов Африки.
– Что с Аннализой? – спрашиваю я.
Он тяжело вздыхает.
– Изначально она должна была закончить этот год на Compassion Cruises, а потом мы бы что-то поменяли. Достигла своей цели, – он отмахивается, словно от назойливой мухи. – Помогла обездоленным. – Он хмыкает, обводя слово «помогла» в воздухе кавычками. – Пора бы ей вернуться в город и узнать, что в ординатуре есть навыки поважнее, чем наложить пластырь.
– Но?.. – догадываюсь я, что план изменился.
– Её мать связалась со мной. Оказалось, Аннализе нравится работать за границей. Моя дочь предпочитает спать рядом с бочкой из-под нефти и рисковать подцепить вирус Зика, чем работать в обычной больнице, которую она теперь называет «слишком политизированной».
– Чёрт, Ричард, – я провожу ладонью по лицу. Последний год он не скрывал своего раздражения выбором дочери. Предлагал ей работу здесь, пытался подкупить деньгами – бог знает, что ещё. Учитывая, что она на всё это не согласилась, неудивительно, что и сейчас не передумала. – Значит, она хочет закончить ординатуру за границей?
Он кивает и наклоняется вперёд, опираясь локтями на стол.
– Да. Но раз она всего лишь ординатор, а программа, которую она нашла, не платит зарплату на её уровне, позволить себе это она не может.
Я хмурюсь, не понимая, куда он клонит. Я не в курсе всех нюансов её программы. Хотя я не против самой идеи волонтёрства, лично мне куда приятнее возвращаться домой в пентхаус с кондиционером и спать на своей огромной кровати – с женщиной или без.
– Я думал, такие программы оплачивают проживание тем, кто подходит по условиям.
– Частично. Койку на корабле и доставку к месту они обеспечат, но зарплаты у ординатора нет. У неё есть базовые расходы, без которых она не обойдётся, и до сих пор она покрывала их за счёт гуманитарного гранта. Но из-за некоторых финансовых «случайностей», к которым я, возможно, имею отношение, грант у неё внезапно отобрали… – он откидывается в кресле, складывая руки домиком под подбородком. Я усмехаюсь.
Ричард умеет добиваться своего. Он не только заведующий хирургией, но и безжалостный делец. Не удивлюсь, если он в переносном смысле прижал к горлу того, кто курировал грант, и заставил лишить её финансирования, чтобы вернуть в Штаты.
– Теперь ей нужно найти больше денег, чем она зарабатывала за всю жизнь, чтобы продолжить программу. Поэтому я предложил ей сделку. И, Колт, мне нужна твоя помощь.
Я провожу рукой по волосам, отметив, что давно пора подстричься.
– Ты знаешь, я помогу тебе чем смогу, Ричард. Но не уверен, что смогу быть полезен двадцатилетней, которая мечтает жить в хижине в Бирме. У нас нет ничего общего.
Он фыркает, опуская руки.
– Именно. Мы с ней договорились: она переезжает в город на полгода, чтобы закончить второй год ординатуры здесь, при условии, что потом я оплачу ей два года в её чёртовом Тимбукту.
Чёрт. Ещё одно напоминание, почему мне не нужны дети. Мои деньги тратятся на меня, а не на ерунду вроде этой волонтёрской программы, когда она могла бы вернуться домой, зарабатывать нормальную зарплату ординатора и проводить время с отцом.
– И где тут в этой схеме я?
Ричард бросает взгляд на дверь, и я прислушиваюсь – из коридора доносится смех хирургической бригады. Он кивает, и я поднимаюсь, чтобы закрыть дверь. Похоже, то, что он собирается сказать, не должно выйти за пределы этого кабинета.
– Аннализа хочет стать хирургом, и это проблема номер один.
Я слегка опешил.
– Ты же не против, что она идёт по твоим стопам? – Ричард был в восторге, когда её приняли в медшколу. Неделями хвастался её результатами MCAT (*MCAT – это вступительный экзамен в медицинские школы, проверяющий знания по наукам и критическому мышлению.) всем, кто готов был слушать. Уговаривал поступить в свой альма-матер. И теперь слышать, что её хирургическая программа для него – проблема, мягко говоря, странно.
Он смотрит жёстко.
– Нет, – и понижает голос. – Ты же знаешь, что я в целом думаю о женщинах-хирургах.
Его взгляд снова скользит к двери, чтобы убедиться, что она закрыта.
– Я горжусь Аннализой, не пойми неправильно. Она умная, добрая. Я не сомневаюсь, что из неё получится отличный врач. Но я бы хотел, чтобы она выбрала специальность получше – дерматологию, семейную медицину или акушерство. Может, патологию или работу судмедэкспертом, если захочет. Но суть в том, что у неё нет того, что нужно хирургу, и если она пройдёт ординатуру здесь, в реальных условиях, то поймёт это гораздо раньше.
Ричард и раньше не скрывал своего пренебрежения к женщинам-хирургам. Не секрет, что он предпочитает мужчин в ординатуре и рекомендует на руководящие должности только их. Лично я считаю, что мизогинии не место в больнице. Мне важно одно – чтобы тот, с кем я работаю, делал свою работу как положено и не мешался под ногами.
Ричард же не раз заставлял женщин менять специальность или вовсе уходить из программы. Но я не думал, что он так относится и к собственной дочери.
– Всё ещё не понимаю, причём тут я.
– Хочу назначить тебя её наставником.
Я стону и со стуком ставлю термос на его стол, опуская предплечья на колени.
– Ты же знаешь, как я отношусь к студентам, которые ходят за мной хвостом.
Технически, у второго года нет закреплённого наставника. Они свободнее, чем интерны, и могут работать с любым врачом, у кого есть время. Но я никогда не терпел, чтобы за мной долго наблюдали. В операционной люблю порядок и эффективность, не трачу время на объяснения, почему делаю то или иное. Мне не нужен нервный новичок с дрожащими руками, пересекающий стерильное поле или задевающий стол с инструментами. И уж тем более не хочу следующие полгода нянчиться с его дочерью.
– Именно, – растягивает он. – Мне нужно, чтобы ты показал ей, насколько это тяжело. Хочет узнать, каково это – быть хирургом, пусть почувствует на себе восемьдесят–сто часов в неделю под присмотром сурового наставника. Да, она работает долго, но ночных дежурств у неё ещё не было.
– Это уже звучит как-то подло, Ричард, честно. Ты уверен, что это правильный путь?
Он пожимает плечами, собирает бумаги на столе и убирает их в папку.
– Она молода и беспокойна. Пару месяцев днём с тобой и ночью на дежурствах и она поймёт, что не создана для этой жизни. Сомневаюсь, что там, где она болталась все эти годы, она видела хоть что-то похожее на реальную практику. Даю месяц и она приползёт ко мне в кабинет, умоляя найти ей другую специальность, которую не потащат за границу.
Я провожу пальцами по губам, обдумывая его просьбу. С одной стороны, я сделаю почти всё, о чём попросит Ричард. Он сделал для меня и моей карьеры слишком много. Он самый важный человек в моей жизни, и за многое я не смогу отплатить ему никогда. Но что-то в этой просьбе мне не нравится.
– Если сделаешь это для меня, сын, – говорит Ричард, вставая и беря с вешалки белый халат, – у меня не останется сомнений, что именно ты должен возглавить хирургию, когда я уйду на пенсию.
Сердце грохочет в груди. Ричард всегда намекал на мои способности и в операционной, и в умении принимать решения без эмоций. «Хирургия – это наука, а не романтика», – любит он повторять. Он уже близок к пенсии, и пару лет назад прямо сказал, что я должен готовиться стать его преемником.
С тех пор моя цель номер один – занять его место и доказать себе, что я чего-то стою. Но проводить лето с его двадцатилетней дочкой, выжимая из неё все соки и имея дело с гормональными истериками, не совсем то, на что я хочу тратить время.
Ричард продолжает:
– Каждое утро, когда звонит будильник, я всё чаще думаю о пенсии. Если буду знать, что дочь в безопасности, живёт в городе и проходит стабильную ординатуру по… более подходящей специальности, думаю, я буду готов уйти. Передать факел кому-то моложе и энергичнее, кто сможет управлять больницей и не пустить её под откос.
Моё сердце бьётся чаще – и от его намёка, и от осознания, что пост заведующего может быть моим уже через год, а то и через полгода, если всё пойдёт по плану. Мои академические успехи безупречны, процент удачных операций идеален. Я таскаюсь с Ричардом на все бюрократические мероприятия и улыбаюсь Совету до ломоты в скулах. Всё ради того, чтобы стать главным после его ухода. Моя мечта так близка, что я буквально чувствую вкус этого успеха и никакая девчонка с благородными замашками не станет мне помехой.
Я встаю, упираюсь руками в бёдра, обдумываю и, наконец, протягиваю руку.
– Скажи, когда она приедет. Считай, что мы договорились.
Глава 2
Аннализа
Я сжимаю кулаки, пытаясь унять дрожь, и гадаю, то ли это сахар в крови упал, то ли нервы так расшатали меня с утра. Быстрый взгляд на экран часов показывает, что глюкоза слегка понижена и продолжает снижаться, поэтому я тянусь к ещё одним крекером с арахисовым маслом, который припрятала в шкафчике, и закидываю его в рот.
Делаю неровный вдох, и резкий запах антисептика с моющим средством заполняет лёгкие, принося странное спокойствие – то самое, от которого у обычного человека разболелась бы голова. А меня оно заземляет. Ненавижу, что руки дрожат и выдают меня. Это не столько волнение первого дня. Не от джетлага, перелёта через полмира и даже не от того, что ночь я провела на убогом раскладном диване. Я знаю, что справлюсь. Хирургия – единственное в моей жизни, в чём я никогда не сомневалась, с того самого дня, когда отец взял меня с собой в больницу и показал пустую операционную. Я уселась в его потёртое кожаное кресло и вертелась, пока он надиктовывал записи, а мою голову кружил водопад медицинских терминов. В те годы мой отец всё ещё был моим героем. Прыщавым подростком с большими мечтами, я хотела пойти по его стопам, работать рядом с ним как доктор Аннализа Китон и продолжить его наследие.
В тот же день я пробралась в комнату отдыха за вторым пакетом яблочного сока и застала его на грани того, чтобы уложить одну из операционных медсестёр на стол. Уже в пятнадцать лет я поняла, что мой отец, как и большинство мужчин, не без изъянов.
Тогда же я решила, что не хочу продолжать его наследие – хочу проложить свой собственный путь. Путь, в котором нет места использованию власти или положения ради измены супругу, или манипуляциям ради иллюзии контроля над другими.
Быть хирургом не делает тебя Богом. Это право, которое зарабатывают те, кто выложился в медшколе на полную, чтобы попасть в жалкие пятнадцать процентов, кому удаётся пробиться в хирургию.
Я захлопываю дверцу шкафчика и поворачиваюсь к зеркалу на стене. Волосы аккуратно убраны под одноразовую шапочку, на мне комплект голубых хирургических костюмов того же цвета, выгляжу почти так, будто уже здесь своя.
Схватив с лавки флисовую кофту Grace General, я провожу пальцами по мягкой ткани, думая о том, чтобы вышить на груди «доктор Аннализа Китон». Эта мысль заставляет меня улыбнуться.
– Да, я справлюсь.
Натянув кофту, беру всё необходимое на день – фонарик, ручки, стетоскоп. Не хочу начинать первый день с тем, чтобы одалживать у других. Легонько хлопаю по карману, убеждаясь, что экстренные конфетки на месте, и бросаю последний взгляд на своё отражение. Открываю рот, готовясь к ещё одному словесному пинку самой себе, но дверь в раздевалку распахивается. Внутрь заходят несколько других ординаторов второго года – вполголоса переговариваются, смеются. В их походке есть уверенность, наверняка это те, кто уже два года работает здесь, в этих стенах. Они знают, как устроено здание, с какими врачами можно выстроить отношения, а каких лучше обходить.
Впервые я ловлю себя на мысли, что стоило бы и мне так сделать. Но тут же отгоняю её: эти два года, проведённые с командой у берегов Мадагаскара, значат для меня больше, чем всё, что могут дать стены этой больницы.
Так что я дотяну до конца года. Выполню свою часть сделки с отцом и вернусь за границу, туда, где мне комфортно, и подальше от него.
В кармане вибрирует телефон, и я достаю его, невольно улыбаясь, увидев, кто написал.
Мама: Удачи сегодня, солнышко! Дай всем жару и не позволяй отцу быть слишком большим козлом.
Я: А как же твоя цель – быть с ним милой?
Мама: Это я и была милой…
Я убираю телефон, медленно выдыхаю, беру кружку с кофе и выхожу из раздевалки. Металлическая пластина щёлкает, двери открываются, и я направляюсь к блоку операционных, где расположены кабинеты врачей. Отец просил заглянуть к нему около шести, а на часах без четверти.
Я уже подношу кружку ко рту, чтобы сделать такой нужный глоток, когда вылетаю из-за угла и со всего размаху врезаюсь в кирпичную стену.
Не в стену, конечно, а в высокую, массивную фигуру, по крепости вполне сопоставимую со стеной. Его руки мгновенно хватают меня за плечи, и мы оба издаём глухой звук от удара. Кружка выскальзывает у меня из рук, и, прежде чем я успеваю перехватить её, падает на пол; крышка отлетает в сторону, а горячее содержимое брызжет на его хирургические штаны и обувь.
Я тихо шиплю от смущения, наклоняюсь за пустой кружкой, судорожно ищу хоть что-то, чем можно его вытереть. Замечаю умывальник, хватаю охапку тонких коричневых бумажных полотенец, возвращаюсь к новому «знакомому» и тянусь стереть жидкость с его штанов.
– Господи Иисусе, – стонет он, отталкивая меня, едва я наклоняюсь. Я выпрямляюсь, наверняка с выражением полной растерянности. Может, это моя среднезападная вежливость, но в такой ситуации полагается обменяться неловкими извинениями. Я ведь не нарочно вылила на него свой такой нужный кофе.
Я бормочу свои извинения, распрямляюсь и встречаю взгляд настоящей горы мышц с откровенно злым выражением лица.
– Смотри, куда идёшь, девочка, – бурчит он, и я бы уже взвилась от того, что меня назвали девочкой, если бы не отвлеклась на его глаза. Тёмно-синие, как кобальт, зрачки, лохматые песочные волосы, падающие на лоб, почти доставая до густых бровей, которые сейчас недовольно сведены. Он стоит, уперев руки в бока, и выпускает горячий пар злости, как разъярённый бык.
И пусть манеры ему бы не помешало освежить, отрицать, что он чертовски сексуален, я не могу. Я высокая для своего возраста, но он возвышается надо мной. В голове вспыхивает картинка, как я цепляюсь за его мощное бедро и карабкаюсь вверх, словно по дереву, и от этого в груди распускается жар, который, к счастью, он не замечает.
Чёрт, Аннализа.
Я заставляю себя вернуться мыслями к ситуации. Этот придурок, скорее всего, старший по званию, и, если верить стереотипам, наверняка из хирургии – а хирурги известны своим скверным характером. Но сегодня, как и в большинстве дней, меня мало волнует чей-то титул. Это была явная случайность, я уже извинилась, и если он хочет, чтобы я ещё и расшаркивалась, сначала придётся заслужить моё уважение.
Уперев руки в бёдра, я подхожу ближе и замечаю серебристые пряди у его висков. Ему вряд ли больше сорока, но если он так реагирует на любую мелочь, неудивительно, что поседел раньше времени.
Он поднимает бровь на мой вызов, потом закатывает глаза и пытается обойти меня. Когда проходит мимо, но остаётся в пределах слышимости, я тихо бросаю:
– Извинение принято.
Он резко разворачивается, делает два широких шага ко мне, и мы оказываемся лицом к лицу. Резкость его движения чуть не заставляет меня отпрянуть, но я встаю как вкопанная, вызывающе поднимая подбородок. Он расправляет грудь и наклоняет голову, прожигая меня взглядом.
– Следи за языком, девочка.
Я так закатываю глаза на его реплику, что аж больно становится. Разворачиваюсь, чтобы уйти, вполголоса ворча о том, какой он самодовольный придурок, когда он хватает меня за руку – широкая ладонь крепко обхватывает локоть.
– Я это слышал.
Выдернув руку из его хватки, я делаю шаг назад.
– Надеюсь, что слышал, я ведь не шептала.
Мой взгляд пробегает по его форме в поисках бейджа, значка – хоть чего-то, что подскажет, в какие неприятности я могу влететь. Но вижу только мощные мышцы, стянутые тонким слоем хирургического костюма, и остаётся лишь надеяться, что он не из тех, кого я буду часто встречать в этом крыле.
– Мне пора, ты задерживаешь меня.
Я вскидываю голову, жалея, что длинные волосы спрятаны под шапочкой, и, покачивая бёдрами, ухожу в сторону кабинета отца, даже не оборачиваясь, чтобы проверить, не пялится ли на меня до сих пор этот доктор-мудак.
Глава 3
Аннализа
Я поднимаю руку, чтобы постучать в приоткрытую дверь отцовского кабинета, и замираю, прижимая ухо к щели – убеждаюсь, что он не разговаривает по телефону и не надиктовывает записи. Дважды чётко стучу, а потом толкаю дверь, и он поднимает голову от разложенных на столе папок; на лице появляется улыбка, когда он видит меня.
Вставая из-за стола, он отодвигает кресло и протягивает руки для объятия. Я нехотя преодолеваю расстояние между нами, заходя в его объятия, и всё это ощущается до неловкости чужим – уж слишком натянутые у нас отношения. Хоть я и нахожусь в паре шагов или за полмира, между нами всегда чувствуется напряжение.
Когда мама узнала о его интрижке с медсестрой, а та, как оказалось, была лишь одной в длинной череде женщин, готовых переспать с женатым врачом гораздо старше их, она подала на развод и увезла нас в Нью-Йорк, поближе к бабушке и дедушке. Там я закончила школу, навещая отца только на праздники или изредка на неделю летом. Он звонил или писал, когда находил время, и переводил деньги на счёт, когда его начинала грызть совесть. Но после того, как я окончила колледж и поступила в медшколу, он вдруг снова проявил интерес к нашим отношениям.
Звонки участились и перешли в видеосвязь. Он ездил со мной на просмотры нескольких медшкол, уговаривал выбрать его альма-матер и только слегка поморщился, когда я пошла в ту, что была на первом месте в моём списке.
Он также пытался отговорить меня от хирургии, предлагал семейную медицину, уютную клинику с графиком «с понедельника по пятницу» без дежурств и работы в выходные. Хотел, чтобы у меня были праздники с будущей семьёй. Думаю, больше всего он хотел, чтобы моя жизнь была полной противоположностью его.
Я обнимаю его за плечи, замечая, как он похудел по сравнению с прошлым годом. Отец стареет, я это понимаю. Мы не работали в одном здании и даже не жили в одном штате уже тринадцать лет, и только сейчас я остро чувствую, как много в его жизни пропустила. В животе неприятно скручивается – это вина, которая медленно подтачивает.
Он отстраняется, крепко берёт меня за бицепсы и, держа на расстоянии вытянутых рук, разглядывает.
– Моя маленькая принцесса, выросла и готова работать с большими игроками.
Я закатываю глаза на прозвище.
– Ну, это только наполовину правда, папа. Я уже два года работаю с большими игроками, помнишь? И, пожалуйста, не называй меня принцессой на работе.
Да и вообще никогда.
Его лицо чуть меняется из-за того, что мы оба понимаем, но не произносим вслух. Как бы он ни уговаривал, я здесь лишь для того, чтобы моя ординатура не прервалась. Мы оба знаем: я бы предпочла быть на Compassion Cruises, вдали от душных стен этой больницы.
Последние восемнадцать месяцев за границей научили меня, что люди, с которыми ты работаешь, решают всё. А команда, добровольно отправившаяся в развивающиеся страны, готовая к опасности, болезням, постоянной нехватке ресурсов и умению выкручиваться – лучшая, что я когда-либо встречала. И я не могу найти ни одной веской причины променять это на угрюмые стены больницы с её политикой, страховыми компаниями, интрижками и сплетнями операционного блока.
Я понимаю, что волонтёрство не может стать всей моей жизнью, но, когда я смогла совместить его с ординатурой, уйти по собственной воле я не захотела.
– Так какой у нас план на сегодня? – я перехожу к одному из кресел перед его столом, сажусь, закидываю ногу на ногу, пытаясь унять нервозность.
Встреча с тем придурком по дороге сюда до сих пор держит меня в напряжении. Я обычно не люблю конфликты. До сих пор не верится, что тогда ответила ему в лоб, слова вылетели раньше, чем я успела их удержать. При одном воспоминании у меня внутри что-то дрогнуло, уж слишком он был чертовски красив.
Жаль, что такая брутальная внешность досталась человеку с дерьмовым характером.
Я обвожу взглядом стену за отцовским столом. Рамка за рамкой – его достижения: от бакалавра до докторской и сертификата Коллегии хирургов США. Всё в одинаковых идеально вычищенных рамках. Ни одной личной фотографии. Ни снимка с моей недавней выпускной, ни фото из Мадагаскара, которые я ему отправляла. Даже ни одного кадра с его «серьёзной» подругой, которая младше его почти вдвое.
