Текст книги "Александра Коллонтай — дипломат и куртизанка"

Автор книги: Лнонид Ицелев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

   – Русскому народу с социалистами не по пути, а большевики – дело говорят. Социализм – это они пущай в ихней Европе делают, русским людям хлеб нужен и землица, и большевики это хорошо понимают, – сказал бородатый солдат.

   – Ох, батя, дождёшься ты от большевиков и хлеба и землицы...

   – А ты меня, парень, не пужай, вот намедни в цирке «Модерн» большевичка Коллонтай выступала...

   – Ну Коллонтай-то скажет. Эта лживая баба такого наговорит. Ух, попалась бы мне эта сука. Я б её на части разорвал.

Дождавшись остановки, Александра выскочила из трамвая и пошла на Кирочную пешком.

В начале июня в Кадетском корпусе на Васильевском проходил Первый Всероссийский съезд Советов. Этот съезд вошёл в историю знаменитой фразой, которой Ленин с места ответил меньшевику Церетели, утверждавшему, что в России нет такой политической партий, которая осмелилась бы одна взять власть в свои руки.

   – Есть такая партия. Наша партия каждую минуту готова взять власть целиком, – раздался из глубины зала голос Ленина.

Александра выступила на этом съезде с изложением программы большевиков по национальному вопросу.

Стоя на трибуне, она заметила в первом ряду Плеханова. Поседевший, он с неодобрением глядел на неё своими умными, живыми глазами.

В коридоре они прошли мимо друг друга, даже не поклонившись. Того Плеханова, что написал «Монизм» и которого она любила, – его больше не было, он умер для революции, а значит, и для неё.

Русские большевики пробивали путь для мирового пролетариата. От сознания этого на сердце было подъёмно и радостно. Александра чувствовала себя влюблённой в свою партию и её борьбу.

В Россию стали приезжать вожди Второго Интернационала. Первым приехал Яльмар Брантинг из Швеции. На Финляндском вокзале ему устроили красивую и внушительную встречу с приветственными речами, знамёнами и оркестром. Он был удивлён и растроган.

На следующий день, когда Александра пришла к нему в гостиницу «Европа», Брантинг пожаловался, что у него украли «оба кусочка мыла» (для мытья и для бритья).

   – Да, – сказал он, – вам предстоит ещё большая работа для просвещения и морального воспитания запущенного царизмом русского народа.

   – Для этого надо прежде всего взять власть в руки самого народа, – ответила Александра.

   – Этого же хотят и социалисты всех стран.

   – Но пути наши различны, – подчеркнула Александра. – Мы возьмём власть революционным путём – через Советы.

   – Но почему не пойти исторически испытанным путём – через Учредительное собрание?..

Ленинской линии понять он не мог.

Вскоре Александре вновь понадобилась помощь Брантинга в получении шведской визы. В конце июня ЦК делегировал её и Воровского в Стокгольм, на конференцию левых циммервальдцев. Необходимо было добиться признания левым крылом социал-демократии линии большевиков. Однако в тот момент ореол Февральской революции, популярность Керенского ещё властвовали над умами иностранных товарищей. Большевизм пугал смелостью, новизной, революционностью. Многие делегаты на совещание не приехали, и оно превратилось в «информационное», а фактически – в бесплодные прения. Среди циммервальдцев господствовало мнение, что большевики – ничтожная кучка и что массам идея власти Советов совершенно чужда.

Эту точку зрения опровергли нахлынувшие вдруг события. 5 июля газеты сообщили о восстании в Петрограде. Телеграммы были отрывочными и сенсационными, но чем больше накапливалось сведений, тем неопровержимее становился факт: восстание вспыхнуло стихийно, помимо воли и желания партии, и всё же оно, руководимое рабочими, матросами, солдатами, шло целиком под большевистскими лозунгами. Не большевики, а масса трудового народа в России стихийно противилась продолжению империалистической войны.

Александра и Боровский встретились в кафе, чтобы обсудить ситуацию. Там их разыскал Ганецкий и сообщил последние новости из России: мятеж поднят матросами Балтийского флота. Арестованы многие члены партии. Ленину удалось скрыться, но его разыскивают.

Вечерние газеты уже писали и об Александре. Газетчики утверждали, что она прибыла в Швецию со специальным заданием.

Кампания в прессе исключала возможность продления десятидневной визы, которая уже истекала. Боровский и Ганецкий уговаривали Александру уехать в Норвегию, пока не выяснится обстановка, убеждали, что силы сейчас очень и очень могут пригодиться за границей. Возвращаться в Россию – значит идти на неизбежный арест.

Но Зоя Шадурская, приехавшая в Стокгольм из Парижа, убеждать Александру не стала. По обрывкам оброненных фраз, по необычной задумчивости глаз подруги Зоя поняла, что сердце Александры там, где вскипает и пенится, ударяясь о гельсингфорсский пирс, балтийская волна.

Вот и опять пограничная станция Торнео. Унылые казённо-казарменные постройки. Низкорослая полярная берёза.

В вагоне у пассажиров отобрали паспорта и велели ждать в здании станции. В зале – тесно, грязновато, шумно, накурено.

Александра и Зоя сели за столик, заказали чай.

Из комнаты комендатуры то и дело выскакивали офицеры-пограничники и бросали на них любопытствующие взгляды.

Появился тот самый юный офицер, что четыре месяца назад впустил Александру в новую Россию. Теперь он уже был без красного банта. Хмуро взглянув на Александру, он отвернулся, не поклонившись.

Прошёл час. Другой. Третий.

Пассажиры высказывали недовольство: почему с подачей поезда задерживают? Говорили об Июльском восстании, о расправе с большевиками, о разгроме «Правды», арестах. «И будут этих немецких шпионов судить, как предателей родины, полевым и скорым судом».

Наконец объявили посадку.

Неужели так и дадут уехать?

В вагоне двери купе загородил офицер.

   – Гражданка Коллонтай? Пожалуйте в комендатуру. – И, обращаясь к Зое, добавил: – Нет, нет, вас пока не зовут.

Тесная комнатка комендатуры была набита офицерами. Среди них выделялась статная фигура князя Белосельского-Белозерского. В юности, когда Александра увлекалась балами, он был одним из её партнёров по танцам.

Напряжённую тишину, прервал голос князя:

   – Гражданка Коллонтай, вы арестованы!

   – По чьему распоряжению? – спокойно спросила Александра. – Я член Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов. Или в России переворот? Опять монархия?

   – Что вы! Ваш арест по распоряжению Временного правительства.

   – Прошу показать мне приказ.

Князь сложил бумагу так, чтобы Александра увидела подпись Керенского.

   – В таком случае прикажите, чтобы из вагона сюда внесли мои вещи, а то ещё пропадут.

   – Разумеется! Поручик, распорядитесь.

Напряжение сразу спало. Офицеры зашевелились, засуетились.

В комнату привели Зою.

   – А ты-то мне расхваливала новую Россию. Что же тут нового? – сказала она, вызывающе глядя на князя. – Даже очень старо и очень знакомо. Всё как подобает старой матушке-России, только жандармы в другой форме.

   – Гражданка Шадурская! Прошу не издеваться! – оборвал её грозный статный князь.

   – Да не хотите ли вы, чтоб мы устроили вам истерику? Дайте нам по крайней мере хоть посмеяться!

Под охраной Александру и Зою повели в специальный, прицепленный в конце поезда вагон.

Из кучки местных жителей на перроне неслись крики: «Немецкие шпионки, большевички, предатели России!»

Конвоируемых догнал тучный человек с салфеткой под мышкой – содержатель вагона-ресторана.

   – Это шпионка Коллонтай, – зычно кричал он, тыча в Александру мясистым пальцем. – Поганая большевистская собака! Твоё место на виселице! Да здравствует Российская Республика и её союзники! Ура!

Но «ура» никто не подхватил, а его салфетка белым пятном колыхалась на фоне серенькой станции Торнео.

Поезд медленно тащился, часами простаивая на тихих станциях, где мирно покуривали свои трубочки финские крестьяне.

Перед глазами простиралась всё та же знакомая, неторопливая, основательная и работоспособная Финляндия. Скромные, чистенько прибранные, заново подкрашенные деревянные станции, тщательно отремонтированные просёлочные дороги, светлые многооконные здания школ, дымящиеся трубы заводов и фабрик и аккуратные рабочие посёлки.

Зоя пожаловалась на голод и жажду. Сопровождавшие их двое молоденьких офицеров предложили пройти в вагон-ресторан.

В тесноватом вагоне-ресторане с трудом нашли столик на четверых. И вдруг будто из-под земли выросла громоздкая фигура ресторатора.

– Шпионке Коллонтай я в своём вагоне есть не позволю!

Смущённые офицеры вполголоса пытались что-то втолковать буфетчику, но он оказался стоек и неумолим. Шпионы должны быть посажены на хлеб и воду. Однако даже и стакан воды он не позволит подать большевикам в своём вагоне!.. Вода вся вышла.

На ближайшей станции офицеры раздобыли бутерброды и свежие петроградские газеты.

На фронте восстановлена смертная казнь, писали газеты, уже были случаи расстрелов. Значит, Временное правительство неустойчиво, оно судорожно хватается за все средства, чтобы задушить большевизм. Но крах его неминуем!

Когда так остро это ощущаешь, особенно странно наблюдать за окном знакомые картинки мирной обывательщины: скучающих дачниц, флирт телеграфиста с девицей в летнем розовом платье...

После двух суток пути наконец показался перрон Финляндского вокзала. Когда пассажиры разошлись, конвоиры повели Александру и Зою к двум стоявшим на площади грузовикам.

Вместе с Александрой в кузов забрались двое солдат с ружьями и один из офицеров-конвоиров, тот, что помоложе.

Погромыхав несколько минут по булыжной мостовой, грузовик остановился у ворот Выборгской женской тюрьмы.

   – Почему-то всегда получается, что я попадаю в тюрьму ночью, – задумчиво произнесла Александра.

   – Как это вы странно спокойно говорите. Тюрьма – разве это не жутко? – сказал офицер. И вдруг взволнованно, вполголоса добавил: – Хотите, я вас отпущу? На свою голову?

Александра незаметно погладила его руку и, закрыв глаза, покачала головой.

Господи, как он ещё молод, этот офицер-охранник! Наверное, года на два моложе Миши. Как он там сейчас, милый Хохля? Может быть, даже к лучшему, что он всё ещё в Патерсоне. Его доброе, отзывчивое сердечко не выдержало бы, знай он, что мамочка в тюрьме!

Внушительно мрачные ворота тюрьмы распахнулись и поглотили грузовик.

Пока в тюремной канцелярии выправляли бумаги, Александра слушала, как офицер просил дежурную надзирательницу:

   – Вы всё-таки отведите камеру получше, посветлее...

   – У нас не гостиница, – отрезала надзирательница.

По ажурной железной лестнице Александру отвели на галерейку справа и ввели в камеру номер 58.

Щёлкнул замок на два крепких поворота, железной дверью отрезав её от революции, от партии.

Выборгская женская тюрьма. Сколько раз девочкой, возвращаясь на поезде из Куузы, она с любопытством разглядывала это здание из красного кирпича, с чёрными решётками на окнах, расположенное почти у самого железнодорожного полотна. И вот теперь, в сорок пять лет, она стала узницей этой тюрьмы – первой политической заключённой в Российской Республике!

Потянулись повторно пустые дни в тюрьме Керенского.

Утром и вечером приносили кипяток и крупный ломоть чёрного хлеба. В обед – винегрет на постном масле. Чтение газет, прогулки и свидания запрещены.

Электричество выключали в девять. В камеру проникала голубизна белой ночи, и наступала мертвенная тишина, прерываемая звенящими далёкими звуками тюремной пустоты.

Вскоре в соседней камере появилась ещё одна заключённая – американская танцовщица, арестованная по подозрению в шпионаже. Шумная, требовательная особа. Через переводчика сражалась она с тюремным начальством.

– Очень она пищей недовольна, – сообщили надзирательницы. – Да ещё требует, чтобы её водили каждый день в большое помещение, где она может ноги размять, а то, говорит, у неё без практики ноги застоятся, и она потом танцевать не сможет. И в камере, как ни зайдёшь, она то на одной ноге стоит, то кувыркается...

Надзирательницы говорили о ней неодобрительно, но проникались почтением к её шёлковому белью.

В неурочный час – в одиннадцать – щёлкнул замок. В камеру вошла надзирательница:

   – Пожалуйста, к следователю.

Инстинктивно поправив волосы, блузу, Александра вышла на галерею. Днём железная лестница казалась ещё длиннее и ажурнее. Двери камер напоминали сейфы. Только за этими железными запорами хранилось нечто более ценное, чем банковские ассигнации, драгоценные камни или золото – людские жизни, источник живой энергии. Что может быть в мире ценнее живого человека?

За столом, обложенным бумагами, сидел худой, бесцветный, невзрачный следователь.

Сбивчиво, с раздражением в голосе задавал он вопросы.

   – Вы знакомы с господином Ганецким, он же Фюрстенберг, проживающим в Стокгольме?

   – Да.

   – Вам известен род его занятий?

   – Он коммерсант. Представитель датской торговой фирмы в Стокгольме.

   – А эта датская фирма не является ли филиалом берлинской конторы?

   – Мне это неизвестно.

   – Вы знакомы с гражданкой Суменсон?

   – Немного.

   – Чем она занимается в Петрограде?

   – Она представительница швейцарской фирмы «Нестль».

   – При каких обстоятельствах вы с ней познакомились?

   – Не помню, кажется, нас свёл кто-то из товарищей.

   – Разве вы не знаете, что порядочные люди избегают знакомства с этой демимонденкой[28]28
  ...избегают знакомства с этой демимонденкой... – т.е. с развращённой, продажной женщиной (от фр. demi-monde – «полусвет»).


[Закрыть], чуть ли не открыто работающей на немецкий генеральный штаб?

   – У меня таких сведений нет.

   – Помилуйте, но ведь это же известно всему Петрограду!

   – Так вот на чём строятся ваши обвинения!

Злобно взглянув на Александру, следователь на минуту замолк.

   – Хорошо. Начнём с другого конца. Скажите, что означает ваша телеграмма Ганецкому: «Почему до сих пор нет пакетов для Сонечки?»

Александра опустила глаза:

   – Речь идёт о женских гигиенических пакетах для Сони Суменсон.

   – Для её личного пользования?

   – Нет, для коммерческих целей.

   – При чём же здесь вы?

   – Я... мне... иногда приходится принимать участие в коммерческих операциях... в качестве переводчика.

   – Допустим. Тогда объясните, что означает отправленная вам телеграмма Ганецкого: «Прошу указать размер пакетов для Молотова»? Зачем же Молотову понадобились женские гигиенические пакеты?

   – В этой телеграмме говорилось не о пакетах, а о пакетиках для Молотова, то есть о презервативах.

   – Вы взяли на себя заботы по обеспечению товарищей по партии предметами половой гигиены?

   – Видите ли, деньги, поступающие от продажи презервативов, поставляемых фирмой Ганецкого, идут на финансирование «Правды». Выручка же от продажи женских гигиенических пакетов, лекарств и тому подобного используется для поддержки других изданий.

   – Возможно. Но почему в записке Ленина, которую вы нелегально вывезли в Стокгольм для Ганецкого, говорилось, что средств не хватает, и содержалось требование срочно выслать деньги? Почему Ленин просит у Ганецкого, то есть у фирмы, поставляющей в Россию товары, высылать ему деньги? В коммерции я не очень разбираюсь, но, по-моему, должно всё происходить наоборот?..

Допрос был пустым и бесцветным, но после него возникла уверенность, что материалов у них не так много... то есть сфабрикованных, конечно, материалов.

Вскоре Александру навестил тюремный инспектор Исаев, из левых кадетов. Она не раз встречалась с ним на политических банкетах 1904 года, в эпоху «политической весны» Святополк-Мирского[29]29
  Святополк-Мирский Пётр Данилович (1857—1914) – государственный деятель царской России, крупный помещик. В 1902—1904 гг. – генерал-губернатор Виленский, Гродненский и Ковенский. С августа 1904 г. по январь 1905 г. – министр внутренних дел. Накануне революции Святополк-Мирский, пытаясь ослабить революционный кризис, проводил политику лавирования между царизмом и либеральной буржуазией. В начале революции 1905—1907 гг. подал в отставку.


[Закрыть].

Исаеву было явно неловко видеть её заключённой. Он уверил Александру, что её старый знакомый – министр юстиции Зарудный – склонен заменить меру пресечения залогом, но есть лица (Керенский), которые решительно против проявления такой слабости.

   – Главное препятствие в том, что правительство боится, как бы вы опять не стали выступать. Ваши речи и без того много народу перепортили. Это не моё мнение, это говорят другие. Вообще всё это очень странно и нелепо; ведь вы же все социалисты, и вы, и Керенский, и Авксентьев, и Церетели. Очень странно!

Кадету-либералу не охватить всей остроты борьбы социальных классов, не понять разворачивающихся путей революции!

Как только ушёл Исаев, в дверях появились две надзирательницы, нагруженные свёртками.

   – Ну и передачу же вам принесли. Прямо оптовый магазин. Чего только нет! Булки белые, колбаса, консервы, масло, яйца, мёд...

И записочка: «Моряки Балтийского флота приветствуют товарища Коллонтай».

Значит, Центробалт не разбит? Значит, дух моряков не сломлен? Значит, оборонцы не победили? Остальное всё приложится!

На радостях она была готова заскакать по камере, как соседка-американка.

Александра забралась на стол. Страстно хотелось поглядеть, что там – за окном? Но видны были лишь крыши домов и кусочек пятого этажа жёлтого здания. Она прислушалась: из-за окна доносился гул городской жизни. Никакими мерами пресечения жизнь не остановишь. Даже если сотни людей томятся сейчас в тюрьмах, остались миллионы!

Через несколько дней в камере появился улыбающийся начальник тюрьмы.

   – Поздравляю, – сказал он, протягивая Александре руку, – по распоряжению министра юстиции Зарудного вас отпускают под залог пяти тысяч.

   – Кто же дал эти деньги?

   – Ваши друзья. Максим Горький и инженер Красин.

За пять минут, с бьющимся сердцем, собрала она свои вещи.

Страничка жизни в камере 58 дочитана.

Решение о замене ареста залогом было принято в отсутствие Керенского. Когда премьеру доложили об изменении меры пресечения, он рассвирепел и немедленно, ночью же, распорядился о наложении домашнего ареста.

Только одну ночь удалось Александре поспать без охраны. Со следующего дня в её комнате круглосуточно дежурили двое милицейских с ружьём. Не отходили от неё, даже когда она мылась в ванне. Так продолжалось три недели до начала Демократического совещания, делегатом которого она была избрана.

Сумрачным был Петроград осенью 1917 года. Погода стояла дождливая и сырая, часто моросили дожди. В такие дни Петербург в былые годы всегда навевал тоску и уныние. Но в октябре 1917 года было не до погоды, она не чувствовалась, не воспринималась. Атмосфера была насыщена надвигающимися грозовыми событиями. Что ни день, настроение среди рабочих, матросов и солдат становилось решительнее, напористее.

В историческом цирке «Модерн» не было больше дискуссий с меньшевиками и эсерами. Эсеры и меньшевики в чуждом, враждебном массам Зимнем дворце группировали свои силы вокруг Керенского и его сподвижников. Цирк «Модерн» заполнял городской пролетариат, матросы с открытыми, честными взглядами, от которых веяло сильной волей, солдаты, гарнизонные и окопные, с обветренными лицами и упорной решимостью в глазах, работницы, в выражении лиц которых читалась готовность на все жертвы во имя революции.

Солдатская масса – вся большевистская. Для неё большевизм – это мир, земля, тучные скирды хлеба, сытый скот и выгнанные из насиженных дворянских гнёзд помещики.

Советы уже в руках большевиков. Партийные центры уже не столько руководили, сколько стремились придать организованную форму тому стихийно совершавшемуся революционному напору широких низовых масс, что властно единой классовой волей толкал пролетариат и обнищалое крестьянство на великий исторический акт.

10 октября в десять часов вечера, на улице Милосердия, на квартире меньшевика из сочувствующих Суханова, состоялось конспиративное заседание большевистского ЦК.

За круглым обеденным столом, под зажжённой висячей лампой расположились знаменитые революционеры: Троцкий, Зиновьев, Каменев, Свердлов, Сталин, Ломов, Бубнов, Коллонтай, Урицкий, Сокольников.

У занавешенного окна, нервно зажав в кулаке бородку, напряжённо вглядывался в темноту Дзержинский.

Возле Александры сидел какой-то незнакомый плешивый старичок с бритым лицом. Невольно отодвинувшись, она искоса изучала его. И вдруг в глазах незнакомца сверкнула лукаво-насмешливая улыбка.

   – Не узнали? Вот это хорошо!

   – Владимир Ильич!

Сердце наполнилось безмерной радостью: Ленин с нами!

Заседание началось с доклада Свердлова. Он сообщил о настроении солдат на разных фронтах.

Затем слово взял Ленин. Спокойно, буднично, деловито он объяснил необходимость подготовки масс к вооружённому восстанию.

Первым его энергично поддержал темпераментный Троцкий. Осторожный Сталин предложил дождаться Второго съезда Советов и действовать лишь в зависимости от его исхода.

Каменев и Зиновьев возражали против восстания. Они не верили, что массы пойдут за большевиками.

Голосование провели, когда уже стало светать. Десять человек были за вооружённое восстание. Против – Зиновьев и Каменев.

После голосования напряжение сразу спало. Жена Суханова принесла горячий самовар, сыр и колбасу. С Каменевым и Зиновьевым продолжали спорить, но уже среди шуток и дружеского подтрунивания.

* * *

 
В морях Дисгармонии —
маяк Унисон!
 

24 октября восстание началось. Центральный комитет принял постановление: все члены ЦК должны безотлучно находиться в Смольном (бывшем Институте благородных девиц, где теперь помещался большевистский штаб); Дзержинского командировать на почту и телеграф, чтобы обеспечить за революцией эти важнейшие пункты связи; взять под контроль железные дороги; организовать запасной штаб в Петропавловской крепости, на случай разгрома Смольного...

В Смольном, в комнате, на дверях которой висела дощечка: «Классная дама», шло расширенное заседание ЦК. Из выходящих на Неву окон дул порывистый, шквальный ветер.

Затаив дыхание, все слушали Ленина. В его приказаниях была такая ясность и сила, какая бывает у очень опытного капитана в шторм. А шторм был невиданный – шторм величайшей социалистической революции.

От сознания того, что этой ночью мир вступает в новую историческую эпоху, у Александры потемнело в глазах, и она уронила голову на стол.

Ленин недоумённо повёл бровями:

   – Что с вами, Александра Михайловна?

   – Извините, Владимир Ильич, это я от счастья.

   – Бросьте мне сказки рассказывать. От счастья в обморок падают только героини бульварных романов. Это у вас от голода и переутомления... Товарищ Дыбенко, вот вам чайник, раздобудьте для товарища Коллонтай кипяточку и найдите какую-нибудь тихую комнатёнку, где бы она могла поспать часок-другой.

На чердаке они отыскали заброшенную комнату кастелянши. На протянутых от стены до стены верёвках висели фартуки, платья и панталоны исчезнувших неведомо куда институток. В комнате ещё сохранился запах стиранного белья.

Александра лежала на сундучке, в точности таком же, что стоял в чуланчике на Средней Подьяческой, и гладила затылок Дыбенко.

Сундучок из детства, железные ласки богатыря-пролетария, неужели это не сон? Когда-то в молодости она сочинила рассказ-грёзу о том, как сорокалетняя женщина влюбляется в мужчину, который младше её на семнадцать лет. И вот сейчас она изнывала от ласк юноши, с которым её разделяли семнадцать лет! Как отличить жизнь от грёзы!

   – Паша, – шептала она, чтобы услышать свой голос и убедиться в реальности происходящего, – но ведь мне же сорок пять лет!

   – Это ничего, – хмыкнул Дыбенко. – В сорок пять баба ягодка опять!

Её душа пела от счастья. В теле звучали не тронутые до сих пор струны. Музыка тела и пение души слились в унисон и завершились оглушительным аккордом.

Это был залп «Авроры».