Текст книги "Александра Коллонтай — дипломат и куртизанка"

Автор книги: Лнонид Ицелев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Столетья царями теснимы,

Прозрели в предвешние дни:

Во имя России любимой

Царь свергнут, – и вот мы одни!

Из России каждый день поступали сообщения – одно невероятнее другого. Николай отрёкся от престола в пользу своего брата Михаила, который потом от трона отказался. Сформировано Временное правительство во главе с Львовым, Милюковым и Гучковым. Образован и работает Совет рабочих и солдатских депутатов. Из Петрограда Шляпников прислал телеграмму: «Дана амнистия всем политическим эмигрантам».

Сердце билось от радостного волнения. Душа ликовала и горела, как праздничное пламя. Скорее в Россию!

Однако вскоре пришла другая телеграмма, от Ленина из Цюриха с указанием дождаться его письма Русскому бюро ЦК. Значит, надо отложить отъезд на пять-шесть дней.

4 марта Ленин телеграфировал: «Наша тактика: полное недоверие, никакой поддержки новому правительству; Керенского особенно подозреваем; вооружение пролетариата – единственная гарантия. Никакого сближения с другими партиями. Телеграфируйте это в Петроград».

5 числа из Стокгольма приехал Ганецкий, из Берлина – Парвус. Обсуждали, как лучше организовать приезд Ленина, кому ехать, кому временно остаться для связи между Швейцарией и Россией. Всем не терпелось на праздник революции. Всё же решили, что Ганецкий останется для связи в Стокгольме.

В ожидании писем от Ленина она жила в каком-то хмеле радости и волнения. Всё ещё не верилось, что путь в Россию открыт.

Наконец 22 марта были получены ленинские директивы, вошедшие в историю как «Письма из далека». Александра тотчас же послала телеграмму в Цюрих: «Две статьи и письмо получила. Восхищена Вашими идеями. Коллонтай».

Спрятав на себе несколько бумажных листков с ленинскими письмами, Александра с волнением двинулась в путь. Надо было добраться до Хаппаранды на севере Швеции, единственного открытого шведско-финского пограничного пункта. (Разрешения на транзитный проезд через Швецию добился для неё лидер шведских социал-демократов Брантинг).

До Хаппаранды поезд шёл целые сутки. Всё это время она не сомкнула глаз. То, ради чего она в молодости ушла от мужа, ради чего носилась по свету, – неужели это уже наступило?

У неё было чувство, будто она едет навстречу сбывшимся грёзам.

Когда в Хаппаранде Александру усадили в низкие финские саночки с лошадью рыжей масти, она почувствовала себя дома. На таких же саночках, с такими же лошадками приезжали финские крестьяне в Питер на масленицу, и самое большое удовольствие детей было покататься на этих «вейках».

Звеня бубенчиками, резвые лошадёнки перевезли Александру через замерзшую бухту к русскому пограничному городку Торнео.

Ехать было приятно и всё-таки чуть неспокойно. Чем-то и как встретит её «новая Россия»?

У закрытых ворот заставы появился солдат-часовой.

   – Паспорт есть?

   – Я политическая эмигрантка Александра Коллонтай.

   – Так о вас уже телеграмма имеется.

   – Телеграмма?

   – Ну да, чтобы беспрепятственно вас пропустить.

   – От кого?

   – От Исполнительного комитета... Это мы вам свободу-то завоевали. Без неё бы вы ещё долго по чужим местам мыкались, – с гордостью добавил солдат.

Сколько добродушия было при этом в его беззаветных русских глазах!

В здании таможни к Александре подошёл офицер без погон, с красным бантом на груди.

   – Коллонтай, Александра Михайловна? – спросил он, целуя ей руку. – Как же, как же. Есть распоряжение пропустить вас беспрепятственно. У вас есть документы, письма, бумаги? Будьте любезны, сложите это всё в багаж. Комиссар на Финляндском вокзале выдаст их вам...

Поезд медленно плёлся среди снежных лесов и перелесков. Но на станциях было людно; и на первом плане выделялись солдаты, солдаты революции, герои дня, с красными бантами, с горделиво улыбающимися лицами. И будто все чего-то ждали.

Как тут не выскочить на платформу и не поддаться соблазну произнести речь! На каждой станции происходили митинги, а вслед удаляющемуся поезду неслось многоголосое «ура» в честь революции и её героев.

Россия, новая Россия – она есть, это не грёза, не фантазия. Она осязаема. Сколько в ней перемен! Сколько великого, свершённого под напором воли народной!

От счастья кружилась голова.

В Белоострове в вагон вбежали Щепкина-Куперник с мужем и Шляпников.

   – Шурочка!.. Танечка!.. Неужели это не сон! – восклицали женщины, обнимая друг друга и не скрывая своих слёз.

Сдержанно, по-товарищески, обнялась Александра со Шляпниковым.

   – Ну как ты? – тепло спросил он.

   – Что я? У вас все новости, ты рассказывай.

   – Александр Гаврилович у нас теперь важное официальное лицо – член Исполнительного комитета Совета депутатов рабочих и солдат, – с иронией, но не без почтения произнёс муж Щепкиной-Куперник – Полынов, импозантный петербургский адвокат.

   – В чём функции Совета? Как вы делите власть с Временным правительством? – сразу перешла на деловой тон Александра.

   – Да в том-то и дело, —начал было Шляпников, но его перебил Полынов.

   – Александра Михайловна, ну нельзя же так сразу погружаться в политику, вы же ещё не успели приехать.

В это время всех пассажиров, приехавших из-за границы, попросили пройти в таможенное отделение. Начался второй досмотр.

Здесь уже не было такого порядка и предупредительности, как в Торнео.

   – Согласно последнему распоряжению министерства внутренних дел, провоз в Российскую Республику медикаментов и косметических товаров запрещён, – сухо предупредил Александру чиновник.

Из её саквояжа в стоящую на полу большую картонную коробку полетели духи, помада, пудра, бриллиантин, краска для волос.

С огромными от ужаса глазами Александра молча смотрела в опустевший саквояж и вдруг разрыдалась.

В помещение ворвался Шляпников:

   – Именем Петросовета запрещаю вскрывать багаж товарища Коллонтай!

Таможенник вздрогнул, сделал под козырёк и полез в коробку доставать конфискованную у Александры косметику.

Инцидент в таможне оставил на душе неприятный осадок, но омрачить счастье он не мог. Ещё час езды, и она увидит родной красавец город! Увидит площади и проспекты, снившиеся ей восемь с половиной лет на чужбине!

Замелькали названия станций, знакомых, как вывески на Невском. Сестрорецк, Разлив, Тарховка... Ольгино... Лахта... Засверкали зелено-голубоватые огни предвокзальных семафоров. Появились станционные депо и мастерские из красного кирпича. Поезд замедлил ход и остановился у платформы Финляндского вокзала.

Сославшись на занятость, Шляпников прямо с вокзала поехал в Таврический, где заседал Совет рабочих и солдатских депутатов. Таня и Николай Борисович повезли Александру к себе домой, на Кирочную.

   – Как у тебя хорошо, Танечка, – сказала Александра, оглядев знакомую обстановку. – Чувствую, что я наконец дома, в Петербурге.

   – Петрограде, Александра Михайловна, – перебил её с улыбкой Николай Борисович. – Мы уже забыли слово «Петербург».

   – Да, много воды утекло с тех пор, как ты была у нас в последний раз, – задумчиво протянула Щепкина.

   – Воды утекло много, а возвращаюсь я к тому же берегу. Интересные всё-таки бывают совпадения в жизни. Ваш дом был моим убежищем перед бегством за границу. И вот спустя восемь с половиной лет первое моё пристанище на родине – опять ваш дом. Когда видишь ту же самую мебель, стоящую на тех же самых местах, ещё чётче ощущаешь, какие громадные изменения произошли за это время и в моей жизни, и в жизни России, и в истории человечества.

   – Ну хватит философствовать, пора садиться за стол.

   – Извини, Танечка, ещё две минуты. Где у тебя телефон?

   – Там в передней.

   – Алло? Редакция «Правды»? Позовите, пожалуйста, товарища Сталина. Его нет? А с кем я говорю? Товарищ Молотов? Здравствуйте, Вячеслав Михайлович. Это Александра Коллонтай. Я только что приехала, привезла письма и статьи Ленина. Будут опубликованы послезавтра? Прекрасно. Оставьте, пожалуйста, и для меня место в этом номере.

   – Шурочка, разве ты с большевиками? – удивлённо спросила Щепкина, когда Александра вернулась в гостиную. – Ведь когда ты уезжала, ты была умеренной социалисткой.

   – За эти восемь с половиной лет я убедилась в правоте большевиков. Будущее за ними, а «умеренные»... они только «временные», – улыбнулась Александра, довольная своим каламбуром.

– Ты всё такая же неугомонная, – засмеялась Татьяна и, обняв подругу за плечи, подвела её к столу, заставленному всякой всячиной.

Утром следующего дня Александра направилась в «Правду». И хотя редакция помещалась на Мойке, она наотрез отказалась, чтобы Николай Борисович подвёз её туда на автомобиле.

– К длительным прогулкам я привыкла, а революционный Питер я ещё не видела никогда.

От переполнявшего её счастья Александра чувствовала себя пьяной. Перед глазами всё плыло. Она знала, что идёт по Кирочной, потом по Литейному, но ничего не видела перед собой.

Только выйдя на Невский, она очнулась от хмеля и впервые поверила, что всё это не сон. Вот такой она себе и представляла революцию, как праздник всеобщего счастья.

Улица, которую она всегда считала самой красивой в мире, сегодня была прекраснее, чем прежде. Всё здесь было необычно: и не по-питерски яркое мартовское солнце, и небывалое многолюдье в этот утренний час, и сказочная пестрота толпы, но самое главное – лица; люди улыбались, глаза их лучились счастьем свободы. Счастьем светились грубые крестьянские лица преобладавших в толпе солдат, и тонкие лица офицеров, и простоватые лица мещан. Всюду довлел красный цвет: банты, флаги, транспаранты. Даже к скипетру Екатерины Второй на памятнике возле Александрийского театра кто-то привязал красное полотнище. Весенний ветер развевал его, и казалось, сама императрица, улыбаясь, приветствовала революцию.

Однако на Невском чувствовался не только праздник революции, но и слышны были отголоски великой войны. За продуктами стояли длинные очереди. Блиставшие когда-то изобилием и роскошью витрины магазинов были пусты. Переполненные же витрины цветочных лавок и ателье дамского белья казались каким-то жутковатым диссонансом. Революции нужны были алые гвоздики и розы, а белые лилии, орхидеи и хризантемы оставались нераспроданными. Не было спроса на прекрасные парижские корсеты. Они были дорогие и жёсткие. Носившие их женщины давно исчезли из Петрограда. За несколько рублей можно было купить изумительные парики и шиньоны, которые бы стоили сотни франков в Париже, но в городе, где треть женщин носила короткую стрижку, они были не нужны...

В редакцию «Правды» Александра пришла, даже не почувствовав, что одолела такое большое расстояние. Её окружили товарищи: Сталин, Молотов, Каменев. Стали расспрашивать о настроениях рабочих в Европе, о Ленине. Александра дала им ленинские письма, а сама с жадностью набросилась на социалистические газеты.

Минут через сорок к ней вышел Сталин.

   – Мы ознакомились с письмами товарища Ленина. В завтрашнем номере они будут напечатаны, – сказал он, попыхивая трубкой. И, лукаво прищурясь, добавил: – Но в порядке обсуждения.

   – Но чего ж тут обсуждать? – удивилась Александра. – Здесь всё ясно написано: «Никакой поддержки Временному правительству. Вся власть Советам!»

   – Видите ли, Александра Михайловна. – Сталин продолжал попыхивать трубкой, но вместо улыбки из глаз его исходили желтоватые искры гнева. – Вы в Петрограде только со вчерашнего дня, Владимир Ильич не был здесь десять лет. А мы с товарищами не покидали Россию ни на один день. Быть может, наше мнение ошибочное и поверхностное, но мы считаем, что для перехода власти к пролетариату время ещё не пришло. Сперва должны укрепиться общедемократические свободы, а уже потом, после избрания Учредительного собрания, будет видно, насколько популярны большевики в народе.

Господи! Что за чушь, какое Учредительное собрание? Откуда это благодушие и слепота? Ведь враг ещё не побеждён, он лишь затаился...

Только сейчас Александра почувствовала, как она устала. Руки дрожали, лоб похолодел. Перед глазами опять всё закружилось и поплыло.

В пасхальный день третьего апреля во всех церквах Петрограда звонили колокола.

   – Вот и церковники приветствуют приезд Ильича, – улыбаясь, сказала Александра Шляпникову, когда они встретились у Финляндского вокзала, чтобы ехать в Белоостров встречать Ленина.

Пригородный поезд был переполнен. Погожий праздничный день горожане стремились провести на лоне природы. С трудом удалось найти два места возле окна.

   – Шур, я вот что думаю, – начал Шляпников, опустив глаза, – чего ты у чужих людей ютиться-то будешь... А мне вот Совет квартиру большую выделил. Переезжай, места хватит.

   – Нет, Саша. Сейчас это уже ни к чему. Вот здесь, – она приложила руку к сердцу, – всё остыло. Ты не представляешь себе, что ты значил для меня тогда, в начале войны. Как я тебя ценила и боготворила! А ты наносил мне обиду за обидой, укол за уколом. Тогда в Америке, в самые страшные месяцы одиночества, ты даже не прислал мне открытки, хотя был рядом... Запомни, Саша: исколотое мелкими уколами женское сердце перестаёт любить.

   – Шура, да пойми ты, ну не было времени. Вот тебе истинный крест, нет у меня никого.

   – Да я не об этом, Саша... Ох, ты так ничего и не понял.

   – А ты, что ли, понимаешь меня!.

   – Тише. Видишь, люди оборачиваются. Мы ведь не в стокгольмской электричке. Здесь нас все понимают.

Повернувшись к окну, они до самого Белоострова не сказали друг другу ни слова...

В Белоострове Ленина уже ждали несколько десятков человек, почти вся петроградская большевистская организация.

Когда подошёл поезд, толпа мигом заполнила вагон, в котором ехали Ленин с Крупской и Инессой. Александра и Шляпников едва пробились к ним.

   – Замучили Ильича по дороге, – заботливо сказала Крупская, – на каждой станции речи, приветствия по всей Финляндии... Дайте Ильичу хоть стакан чаю, видите, до чего устал.

Шляпников обнялся с Лениным. Александра пожала ему руку и преподнесла цветы.

   – Коли не до речи, хоть поцелуйтесь с Ильичом, – подтолкнул её Шляпников.

Она смущённо поцеловала Ленина в щёку. Надежда Константиновна и Инесса прошли в соседнее купе, остальные товарищи вышли в вагонный коридорчик.

Александра и Шляпников остались с Лениным. Многое надо было конфиденциально обсудить...

На перроне Финляндского вокзала растерявшегося Ленина встретил отряд балтийских матросов. Под их почётным конвоем он вошёл в царские комнаты вокзала.

С приветственной речью к Ленину обратился председатель Петросовета меньшевик Чхеидзе. Он говорил о необходимости единства всех демократических сил для защиты революции от всех посягательств на неё как изнутри, так и извне.

На протяжении всей речи Чхеидзе Ленин безучастно смотрел в сторону. Едва тот кончил, он повернулся всем корпусом к группе матросов и солдат.

   – Дорогие товарищи, солдаты, матросы и рабочие, – чуть картавя, заговорил он. – Я счастлив приветствовать в вашем лице победившую русскую революцию, приветствовать вас, как передовой отряд всемирной пролетарской армии... Заря всемирной социалистической революции уже занялась... Не нынче-завтра, каждый день может разразиться крах всего европейского империализма. Русская революция, совершённая вами, положила ему начало и открыла новую эпоху. Да здравствует всемирная социалистическая революция!

Народ двинулся вслед за Лениным на привокзальную площадь. В свете факелов краснели знамёна. Снопы прожекторов передвигались по стенам домов, по толпе, выхватывая из неё скопища лиц, трубы оркестра, надписи на транспарантах. Александра видела, как, подхваченный десятками рук, Ленин в расстегнувшемся пальто вдруг очутился на броневике.

Вознёсшийся над толпой, Ленин медленно двигался по набережной Невы, под восторженные крики «ура» и пасхальный перезвон колоколов.

На следующий день состоялось выступление Ленина в Таврическом дворце, на объединённом заседании обеих социал-демократических фракций Петросовета.

Ленин подошёл к самому краю эстрады, точно хотел быть ближе к самим депутатам, точно собирался разговаривать с ними, как говорил на собраниях политэмигрантов в Женеве или Париже. В него впились внимательные ожидающие глаза рабочих депутатов.

Ленин начал говорить ровным, спокойным тоном. Он говорил о том, что русский трудовой народ, не беря примера с иностранцев, не давая русским купцам и промышленникам захватить власть, должен своими силами, своим здоровым умом, опираясь на учение Маркса, построить социализм. Но прежде всего закончить кровавую бойню, в которой гибнут миллионы русских людей во славу Антанты.

Голос Ленина звучал всё горячее и резче. Он развивал мысль, что единение с предателями интересов рабочего класса, с соглашателями для большевиков неприемлемо, что только последовательным путём взятия власти Советами окончена будет война и Россия будет спасена от анархии, от хозяйственного развала, трудящиеся же будут спасены от эксплуатации со стороны капиталистов и помещиков.

Речь Ленина вызвала в зале смятение. Его тезисы оспаривали не только меньшевики и межрайонцы, но и члены большевистской фракции Совета.

Слушая выступления депутатов, Александра мысленно спрашивала себя: «Неужели транспорт литературы плохо доходил за эти годы в Россию? Неужели мы, «связисты» в Скандинавии, так мало снабдили товарищей ценными материалами, вышедшими из-под пера Ленина? Почему его новые и великие мысли о превращении буржуазной революции в социалистическую и его политика, ведущая к концу войны, ещё не всеми усвоены?»

Однако раздумывать было некогда, надо было действовать.

Александра вышла на трибуну. Она была так возмущена, что даже не волновалась, как обычно при выступлениях, хотя видела злобные взгляды, слышала неодобрительные выкрики по своему адресу.

С этого дня против неё ополчились буржуазные и меньшевистские газеты. О ней стали писать злобные статьи и фельетоны, публиковать циничные карикатуры. Иностранные корреспонденты называли её «валькирией революции», а куплетисты в кабаре распевали шансонетку:

 
Ленин что там ни болтай —
Согласна только Коллонтай.
 

Из Таврического Ленин вышел вместе с Александрой.

– Неплохо бы сейчас организовать крупную антиправительственную забастовку, – задумчиво сказал он, снимая кепку и подставляя голову свежему апрельскому ветру.

   – Политических стачек с февраля пока не было. – Александра вздохнула. – Крупная экономическая забастовка пока намечена только профсоюзом прачек.

   – Гхм... гхм... прачек, вы говорите? – В глазах Ленина сверкнули искорки интереса.

   – Да, но вы же знаете, прачки – это самый отсталый элемент. Организовать их на политическое выступление безумно трудно.

   – Именно поэтому я вам и поручаю – возглавить движение прачек...

И Александра с честью выполняет ленинское задание.

Во всех районах города в самых людных местах выступала она перед прачками с речами.

   – Товарищи прачки! Нет больше наших сил мириться с невыносимыми условиями труда. Опухшие ноги, вздутые вены на руках, увядание организма во цвете лет – вот что мы получаем от капиталистов-выжимателей. Только когда власть перейдёт в руки Советов, когда работницы и рабочие объявят войну этой грабительской войне и мы перебьём всех капиталистов – истинных виновников наших слёз, – только тогда кончатся наши страдания.

Во время одного из митингов к Александре подошли две молодые прачки.

   – Товарищ Коллонтай, – смущённо начали они. – Тут один ходя тоже хочет в стачке участвовать. Так как нам, брать его?

   – Какой «ходя»?

   – Ну китаец. Он раньше прачечную имел пополам с братом, а потом они с братом поругались, и теперь он такая же прачка, как и мы.

   – А он сознательный рабочий?

   – Да вот он, поговорите с ним сами... Ли, иди сюда, не бойся, товарищ Коллонтай не кусается.

Из толпы вышел худой китаец с жидкой бородкой и косичкой.

   – Товарищ Ли, что вас привело в ряды забастовщиков?

   – Мой былата Яо – осень нехолошая человека. Мой жена уклал, мой деньги уклал. Теперь я простой прачка. – Китаец заплакал.

   – Не расстраивайтесь, товарищ Ли, присоединяйтесь к нашему движению, а жену мы вам найдём среди русских сознательных прачек.

   – Осеня благодалена, осеня благодалена. – Ли склонился в низком поклоне. Потом выпрямил спину и закричал: – Отрубим лапы чёрному псу капитализма. Оторвём голову бумажному дракону империализма!

   – Вы видите, товарищи, – продолжила своё выступление Александра. – В наши ряды вливаются всё новые и новые отряды мирового пролетариата. На нашей стороне не только сознательные рабочие Европы, но и просыпающаяся Азия.

Прачки бросали свою работу и шли за Александрой. Первого мая семь тысяч работниц прачечных вышли на демонстрацию, во главе которой шла Коллонтай. Десятки сильных женских рук подхватили её. Вознесённая над толпой, Александра миновала арку Главного штаба.

Напуганное Временное правительство было вынуждено пойти на уступки. Расценки были повышены, рабочий день сокращён, часть прачечных муниципализирована.

Но главная победа заключалась в другом: впервые было подорвано доверие рабочих к Временному правительству.

   – Вы прекрасно справились с организацией движения прачек, – сказал Ленин, пожимая Александре руку. – Теперь вам поручается ещё более ответственный участок работы – Балтийский флот.

   – Как же я, женщина, буду агитировать матросов?

   – В определённом смысле с ними будет проще, чем с прачками. Моряки – народ грамотный, сознательный.

Быть может, их ухаживания чуть грубоваты, так вы не беспокойтесь, большевики приставят к вам надёжную охрану. Сегодня же поезжайте в Гельсингфорс. Матросы организовали там свой Совет – Центральный комитет Балтийского флота, или Центробалт. Руководит им большевик Дыбенко. Однако в Гельсингфорсском Совете верховодят меньшевики и оборонцы. Завтра на Соборной площади состоится митинг. Во всём опирайтесь на товарища Дыбенко. Резолюцию я вам продиктую по телефону.

В Гельсингфорс она приехала ранним утром. Светило солнце, и было по-летнему тепло. Вокзал поразил своим великолепием и чистотой. После питерской суматохи и напряжения жизнь здесь казалась размеренной и патриархальной.

Устроившись в уютном номере гостиницы «Фения», она с наслаждением опустилась в мягкое покойное кресло, погладила пушистый ковёр, выпила вкусный кофе, который горничная принесла ей прямо в комнату. Потом приняла ванну, с улыбкой подумав, что впервые за этот бурный месяц моется горячей водой. После ванны ею овладело состояние какой-то неизъяснимой неги и истомы. Она вспомнила, что ещё не дышала лесом и травой эту весну. До встречи с товарищами из большевистского комитета оставалось ещё два часа. Она быстро оделась, перебежала площадь, села в пригородный поезд и через двадцать минут уже бродила по сосняку. Её босые ноги остро чувствовали нагретую солнцем землю, сухие иглы, мелкий белый песок.

Выйдя на лесную полянку, она бросилась на траву и долго-долго глядела в белесоватое, как глаза чухонских молочниц, небо. Всеми лёгкими впитывала она живительный, густо насыщенный сосной воздух, а мысли убегали далеко-далеко, в раннее детство, на мызу Куузу, где дедушка-финн строил своё молочное хозяйство и где в мирной повседневности никто не думал о великих войнах и социальных переворотах.

Финляндия! Отсюда начинались самые разные этапы её жизни. Девочкой-подростком посещала она с матерью финских друзей в их красиво убранных гельсингфорсских квартирах, которые были скромнее питерских, но уютнее. В честь гостей из Петербурга вечером зажигали не лампы, а множество свечей в канделябрах, и в комнатах играли необычные, таинственные тени.

Потом, работая над книгой «Жизнь финляндских рабочих», она часто приезжала сюда, встречалась с вождями социал-демократии – Урсином, Маннером, Хильей Пярссинен.

И вот в новый, важнейший этап её жизни она опять оказывается в Стране тысячи озёр. Чем её обогатит этот этап? Какие сулит встречи?

В свои сорок пять лет она по-прежнему была необыкновенно привлекательна. Её стройное гибкое тело казалось натянутым как стрела, готовая вылететь из лука. Она всегда была интересным собеседником, с неизменным чувством юмора, иногда чуть язвительным...

В Мариинском дворце, где помещался большевистский комитет РСДРП, её уже давно ждали. Когда ей навстречу вышел богатырь матрос с иссиня-чёрной бородой, она уже поняла, что это Дыбенко и что она влюблена в него. По тому, как блеснули его огромные чёрные глаза, было видно, что её чувство взаимно.

– Товарищ Коллонтай, – заговорил Дыбенко чуть хрипловатым басом. – Народ на Соборной площади уже собрался, но связь с Петроградом прервана, и получить ленинскую резолюцию мы никак не можем. Так что придётся начинать без заготовленной резолюции.

Огромная площадь была запружена народом. Кроме русских матросов, в толпе было много финнов.

Ступени собора, заменявшие обычно на митингах трибуну, тоже были усеяны людьми. Протиснуться туда было невозможно.

   – Как же я буду говорить? – встревожилась Александра. – Меня же никто не увидит!

   – А вот так. – Дыбенко присел на корточки. – Тёма, подсоби, – сказал он стоявшему возле него матросу.

Через минуту Александра сидела на широких плечах Дыбенко. Взметнувшись над толпой, она почувствовала головокружение. Ей почудилось, что её, шестилетнюю Шуриньку, переносит через бурлящий поток бородатый адмирал без погон. Но пахнет от адмирала, как от полотёра Андрюши...

   – Товарищ Коллонтай, народ ждёт, волнуется, – прошептал Дыбенко, слегка поведя плечами.

   – Интересно, что тебе пишут из дома, товарищ, – начала Александра, ещё не очнувшись окончательно от нахлынувшей грёзы. – Небось пишут, что стало голодно? Нечего есть, а? Детишек и то одеть не во что? Или что твой брат вернулся с фронта безногим? Или даже ещё не вернулся, а лежит в госпитале, откуда прислал письмо? А что пишет твоя сестра? Что хоть иди на панель – другого выхода нет: обуться, одеться не во что, с голодухи хоть помирай! Нет больше сил смотреть, как мучаются старики родители, как малые дети мрут с голоду! А что пишут тебе односельчане? Что твоя жена или невеста, изнывая без мужской ласки, ходит к твоему соседу, увернувшемуся от службы?

Толпа всколыхнулась.

   – Да эта барынька прямо в сердце матросское заглянула... Баба, а усё понимаить... – послышалось с площади.

Сквозь толпу к Дыбенко пробился запыхавшийся Куусинен, большевик из гельсингфорсского Совета.

   – Товарищ Дыбенко, Петроград на проводе. Товарищ Ленин желает лично вам продиктовать резолюцию митинга.

   – Придётся вам, товарищ Коллонтай, обратно стать на ножки. – Дыбенко опустил Александру на землю и побежал к Мариинскому дворцу.

Толпа зашумела:

   – Пущай говорит сестрица... Чего вы ей глотку-то затыкаете?

   – Товарищ Коллонтай, разрешите, теперь я буду вашей трибуной? – сказал матрос, которого Дыбенко называл Темой. – А ну-ка, Куусинен, подсоби.

   – А что вам говорят эсеры да меньшевики, – продолжала Александра, вновь возвысившись над толпой. – Что внушает вам правительство Керенского? Воюйте, ребята, дальше. Продолжайте проливать свою кровь за Русь-матушку, а другими словами, за капиталистов, за их прислужников! Где ваши враги, матросы? Обернитесь назад. Ваш враг у вас за спиной. Ваш враг тот, кто гонит вас в бессмысленный бой с такими же обездоленными, как вы сами! Нет, товарищи матросы! Хватит! Власть должна принадлежать тем, кто трудится. Вам – вот кому! Долой буржуазное правительство! Да здравствует власть рабочих и крестьян! Да здравствует власть Советов!

Под крики «ура» матрос опустил Александру на землю. Она с благодарностью пожала ему руку:

   – Как вас зовут, товарищ?

   – Машинист линкора «Император Павел Первый» матрос первой статьи Малолетко Артемий Фёдорович.

   – Малолетко? Какая смешная фамилия! Она совсем не подходит вашему солидному виду. А сколько же вам лет, Тема?

   – Восемнадцать, товарищ Коллонтай.

   – А я думала, лет тридцать. Ну тогда вы в самом деле малолетка, – рассмеялась Александра, сделав матросу «козу».

   – Тема, ты что это вокруг товарища Коллонтай увиваисси? – вернувшийся из Мариинского дворца Дыбенко сурово смотрел на Малолетко. – Вместо того чтобы лясы точить, давай-ка лучше зачитай нашу большевистскую резолюцию! – Он протянул листок бумаги.

   – Вот меньшевик Мазик выскажется, я и прочту, – смущённо протянул Малолетко.

   – То-то же... И смотри у меня[27]27
  Дыбенко так и не простил Малолетко флирта с Коллонтай. В 1934 году, по доносу Дыбенко, комкор Малолетко попадёт в ГУЛАГ.


[Закрыть]!

Пока докладчик произносил свою речь, Малолетко забрался на фонарный столб.

   – Поднялась волна революции! – выкрикивал Мазик. – Смело ринулась она на тёмную, мрачную скалу, одним ударом обрушила она её подмытые, расшатанные устои. Отступает она на миг и снова с ещё большей силой набрасывается на скученные нагромождённые обломки, размывает и относит их в морские глубины. И не упадёт, не успокоится волна, но будет расти, вбирая в себя новые силы, пока не довершит своё дело победы...

   – Тебе же, предавшему революцию Бонапарту-Керенскому, – послышался голос Малолетко, – шлем проклятия в тот момент, когда наши товарищи гибнут под пулями и снарядами и тонут в морской пучине, призывая защищать революцию. И когда мы все, как один, за свободу, землю и волю сложим свои головы, мы погибнем в честном бою в борьбе с внешним врагом и на баррикадах – с внутренним, посылая тебе, Керенский, проклятия за твои призывы, которыми ты старался разъединить силы фронта в грозный час для страны и революции.

Дружным пением «Интернационала» толпа заявила о принятии резолюции.

После митинга Дыбенко предложил Александре покататься на катере по заливу.

Катер медленно обходил финские шхеры, и дружелюбные чайки приветливо махали Александре и Павлу своими белыми крыльями. Когда линия горизонта размылась и свинцовое небо стало постепенно сливаться со свинцовыми волнами, катер повернул в сторону Гельсингфорса.

Катер долго не мог пристать к пирсу, волна подбрасывала его, вскипая и разлетаясь.

Вдруг стальные руки Дыбенко подхватили Александру, подняли над палубой и бережно опустили на влажные доски пирса. Он помог ей подняться, и они, взявшись за руки, вышли на набережную. В его огромной ладони её тонкой руке было надёжно и покойно.

Они долго ходили по малолюдному ночному городу. У них было такое чувство, будто уже многое сказано друг другу и сейчас надо молчать.

Счастливая, улыбающаяся возвращалась Александра домой из Гельсингфорса. К большому победному подъёму добавлялась ещё и своя лучистая радость.

Когда у Финляндского вокзала она села в трамвай, чтобы добраться до Кирочной, там шла «рукопашная дискуссия» между сторонниками и противниками большевиков.

   – Большевики – предатели социализма. Они ведут страну к катастрофе, к контрреволюции, – надрывался кто-то из глубины переполненного вагона.