Текст книги "Королева праха и боли"

Автор книги: Лив Зандер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Глава 17
Енош

Я всегда верен своему слову.

Я бог, жаждущий мести.

И все же я лежу здесь, на кровати, покачивающейся в футе над землей, под ивой в саду моей жены, и время идет мимо нас.

Я отодвинул обиды в сторону до поры до времени ради того, чтобы наслаждаться прикосновениями своей женщины. Тем, как она вычерчивает буквы под моей лопаткой. Подергивает меня за волосы. Водит пальчиком по моим ребрам.

Когда движения ее замедлились, я глухо простонал, уткнувшись в меха:

– Не останавливайся.

И почувствовал, как вспыхнули ее щеки.

– Я думала, ты уснул.

– Если бы я уснул, твое сердце остановилось бы. – В эти дни праздных разговоров и близости, сползая в уютную тишину и покой, я узнал, что такое истинное блаженство. – Твои прикосновения… завораживают.

Ноготки Ады, легонько царапая, поползли вдоль моего позвоночника, и волоски на моей спине встали дыбом.

– Не холодно?

– Холод – это все, что я когда-либо знал, любовь моя. – Я медленно моргнул, открывая глаза, вытянул ноги, глубоко вдохнул и положил ладонь на ее щеку. – Скоро ты снова согреешься. А пока я буду биением твоего сердца, стуком твоего пульса, бегом твоей крови и солью твоих слез.

Нежная улыбка тронула ее губы, вновь розовые от постоянного притока заемной теплой крови, которую я гнал по ее венам.

– Когда мы отправимся?

– Как только приведем себя в должный вид. – Другой рукой я потер собственную щеку, гладко выбритую после нашего недавнего совместного купания. – Черная норка, белая лиса, бурый соболь. Выбирай.

– Черная норка.

– Прекрасный выбор. Но сперва…

Когда я перекатил ее на спину и пристроился между ее ног, она сделала жалкую попытку оттолкнуть меня:

– Ты же только что!..

– М-м-м, да, и самым любопытным образом.

О, мой брат назвал меня скучным, но любил ли он когда-нибудь женщину на дне горячего источника, утопая, преисполнившись теплом и счастьем? Как же это было удивительно и странно – наполнять Аду семенем, пока твои легкие наполняются водой, зная, что ты не способен умереть, но поддаваясь, однако, предсмертной панике.

– Ты отвергаешь меня? – Стиснув ее запястья, я задрал их у нее над головой, чтобы веревки из волос, на которых висела наша кровать, оплели ее руки. – Скажи, маленькая, что произойдет, если ты не позволишь мне прикасаться к тебе?

Вспыльчивая штучка, она поставила ножку мне на грудь и пошевелила пальчиками.

– У меня все пламенеет, а ты отказываешься облегчить эту боль.

– Потому что хочу, чтобы ты чувствовала меня между своих ног еще долго после того, как мы отстранимся друг от друга. – Отодвинув ее ногу, я опустил голову, чтобы поцеловать нашего ребенка – как и обещал. – Ты считаешь, да?

Она так очаровательно хихикала и вертелась, когда я целовал ее в живот.

– До стольких я считать не умею.

– Я тебя научу, но только позже, потому что солнце за вратами уже высоко поднялось.

И все же я поцеловал ее шрамы еще с десяток раз, чтобы горячие поцелуи просочились к ней в живот. Я не чувствовал свое дитя, так что прикасался к нему единственным доступным мне способом. Сконцентрировавшись на крохотной пустоте, я осыпал ласками все вокруг нее, давая знать, что я здесь, что никогда больше отец не подведет своего ребенка.

Наконец, когда губы совсем онемели, я встал, наклонился и поднял Аду, сняв путы и одев свою жену соответственно случаю.

– Согревать тебя будет непросто, потому что земли еще спят под снегом, а ветра дуют пронизывающие.

– Так вот почему наряд так тяжел.

Она бросила взгляд на окутавшее ее платье с длинными рукавами-трубами, высоким воротом с костяными пуговицами в форме крошечных малиновок и толстой норковой накидкой, легшей ей на плечи. Наряд дополняли подбитые мехом перчатки из черной кожи и такие же сапожки.

Потом я сотворил одежду и для себя – тоже из черной кожи с оторочкой из норки.

– Тебе нравится?

Ада выскользнула из моих рук и закружилась на месте так, что юбка ее платья развернулась веером, а норковые шкурки распушились.

– Прекрасно, как и все, что ты создаешь.

– Я еще не закончил.

Она вздрогнула, когда волосы ее сами собой заплелись в золотистые косы, улегшиеся на голове гнездом, придав ее лицу выражение неподдельного изумления. Ох, какую же малую толику моих сил она видела. Над затылком ее затрепетали перья ворона, создавая черный ореол короны.

Протянув руку, она коснулась пальцем обновки, и глаза ее удивленно расширились:

– Перья.

– Узрите, Королева гнили и боли! – Хитин надкрыльев черных тараканов сложился в корону на моей голове – корону в форме толстых оленьих рогов с завитками, которые, по моему замыслу, должны были сходиться надо лбом. – Что скажешь?

– Узрите, Король плоти и костей! – Она приподнялась на цыпочки, бросила оценивающий взгляд на мою корону и убрала пряди моих волос за плечи. – Ну что, наружу, разбивать сердца?

Среди прочих органов.

– Теперь мы готовы требовать, чтобы мир преклонил колени.

Что это? Она что, только что передернулась?

Не отыскав и следа напряжения в ее мышцах, я не стал обращать внимания на это странное содрогание и открыл врата моего королевства. Земля затряслась, и занавеси из костей и когтей над нашими головами забряцали.

Ада потянулась к моей руке:

– Что это?

Переплетя наши пальцы, я повел ее к лестнице в тронный зал.

– Позволь показать тебе.

Мы спустились по ступеням в знакомые запахи смерти и разложения, которые я не потрудился приглушить.

Орли, сгорбившись, сидела на помосте. Она сидела так все эти дни. Лицо предательницы было сморщенным, серовато-зеленым. Впрочем, ее измена не должна была стать такой уж неожиданностью. Она как-никак смертная, подлая и бесчестная.

– Орли. – Я опустил взгляд на свои перчатки и поправил плохо сидящий палец. – Я впустую потратил два века, застряв в прошлом, и постараюсь забыть об этом. Давай не будем затягивать. Ты влезешь в трон сама или мне тебя заставить?

Старуха медленно покачала головой, принимая приговор, и тяжело поднялась:

– Нет, хозяин. Те не придется заставлять. Я пойду.

И все же она бросила на мою жену извиняющийся взгляд, рассчитывая на доброту моей маленькой.

Что ж, она не ошиблась в расчетах.

Сгусток напряжения собрался между плечами Ады. Отвердели мышцы рук. Носок чуть-чуть подогнулся. Плоть и кости моей маленькой выдавали беспокойство, обостряя ту грань, через которую, мне казалось, я уже переступил…

…но обнаружил, что все еще балансирую на ней.

Ах, моя любовь сказала, что сможет все, что мне потребуется. А мне требовалось, чтобы она была холодна, отрешенна, чтобы жаждала мести – то есть чтобы она была всем тем, в чем обвиняла меня. Пускай и ненадолго…

А если она никогда не сможет стать такой?

У меня сдавило грудь.

Вот я стою, бог в совершенной оболочке, запредельно могущественный, но что до того силе тяжести, заставляющей меня удержаться на тонкой нити, по обе стороны которой зияют глубокие пропасти? Одна пропасть – потеря тепла Ады и ребенка. Другая – потеря любви моей холодной жены.

Ну и куда я предпочту упасть?

Ответ пришел легко.

Я предпочел бы обнимать холодное тело женщины, которая любит меня, чем отчаянно прижиматься к теплому телу той, что растит нашего ребенка в ледяной утробе ненависти.

Но, увы, я все-таки бог.

Боги должны быть выше выбора.

Всегда еще остается мой брат с его шепотом – последнее средство, если мне не удастся убедить мою маленькую принять горькую правду об испорченности смертных.

А до тех пор я буду балансировать.

– Я чувствую напряжение твоих мышц, ничего не ведающих о том, как далеко могло зайти предательство Орли. – Я положил ладонь на затылок Ады, притянул ее к себе для поцелуя, потом прижал губы к ее уху: – Ты когда-нибудь спрашивала себя, почему там, в лесу, на нас обрушилось целое войско? Любопытно, согласна? Как будто они ждали, что мы появимся именно в этот день.

Ее желудок сжался, взгляд уткнулся мне в грудь, палец заскользил по пушистому рукаву. Она размышляла. Взвешивала. Пыталась найти оправдание злодеяниям смертных.

Потом ее голубые глаза нашли мои.

– Папа говорил мне, что первосвященник Декалон велел созвать ополчение в каждом городе и деревне. Ты можешь ошибаться.

Да, могу, но это не делает предательство Орли менее серьезным. По крайней мере, старуха могла бы сыграть более важную роль в восстановлении моей жены, помогая мне сдержать слово, потому что я обещал Аде ребенка.

Нет, предательница не сделает меня клятвопреступником.

– Разве она не покидала Бледный двор много раз? – спросил я, поглаживая живот Ады. – Не обходила рынки и таверны?

Прилив крови – по моему приказу – согрел вены Ады, и она уставилась на старуху:

– Ты сообщила людям о наших планах, о нашей поездке? И это стоило мне ребенка?

Орли быстро-быстро замотала головой и с дрожью в голосе проскулила:

– Нет, девка. Вовсе нет.

– Может, и так… А может, и нет. – Я положил руку на поясницу жены. Нужно было действовать, пока гнев ее не утих. – Такова участь всякого лжеца – ему никогда уже не поверят. Иди. Скорми свое тело моему трону.

Но Ада все-таки воспротивилась.

– Нет.

Нет?

Желваки заходили на моих скулах, губы приоткрылись, словно желая воззвать к богу Шепота. Если моя маленькая не может смотреть, как женщина, которая предала ее, понесет должное наказание, то как она сможет сидеть сложа руки, наблюдая за резней…

– Я хочу видеть, как трон поглотит ее. – Слова Ады мигом пресекли все мои мысли и тревоги. – Она знала, что у меня были признаки беременности. О, я никогда не забуду тот взгляд, которым она наградила меня в тот день.

Сердце мое пропустило один удар, потом другой, только чтобы потом застучать быстрее, омывая меня волной облегчения. Да, возможно, лезвие, на котором я балансирую, никуда не делось, но оказалось оно куда толще, чем сперва предполагалось.

– И разве Орли не просила убрать из нее гниль прежде, чем мы уехали? – Я снова погладил живот жены, напоминая ей, чего могла лишить нас эта старуха. – Словно знала, что мы можем… задержаться с возвращением.

– Да. – Короткое, едва слышное слово сорвалось с губ Ады, но потом в ее голосе зазвучало предвестие надвигающейся бури: – Трижды она предавала меня! Угрожала мне троном. А теперь я хочу увидеть ее в нем!

– И то, чего хочет моя жена, она получит. – Я поцеловал возлюбленную в висок. – Орли, ты слышала мою королеву…

Дрожа, как лист на осеннем ветру, старуха шагнула к трону. Сунула голову в отверстие, которое я проделал в спинке, как раз между лордом Тарнемом и капитаном Мертоком. Мда, у них там становится тесновато.

Мигом позже кость сомкнулась, затягивая шею Орли белым зыбучим песком, и она захрипела:

– А-а-а-а… Г-х-р-ррр…

Кость заглушила ее крик, превратив в сдавленное бульканье, а трон тем временем менял форму. Волны густеющей костяной пыли поглощали конечности старухи, вплетая их в спинку под оглушительную симфонию хруста и треска бедренных костей и суставов, включающую также редкие хлопки.

Я был доволен.

Хотя зрелище, конечно, выглядело ужасно, оно лишило Аду дыхания, заполнив пустую грудную клетку… чем-то. Тем, чему я не мог подобрать названия, но от этого спина моей жены выпрямилась, а плечи расправились.

– Хочешь, чтобы я растянул ее конечности, а? – Я уткнулся лицом в изгиб шеи Ады, вдыхая запах минеральных солей: ведь вчера я мыл ее волосы в источнике. – Или проткнем ее органы костями, пускай разрастаются в ней, как корни в разлагающихся телах смертных? Ты только скажи.

Моя маленькая с усилием сглотнула, но покачала головой:

– Нет, этого… Этого наказания достаточно.

Ну, возможно, в другой раз.

Я повел жену к Эфенскому мосту. Всхлипы Орли затихали за нашими спинами.

– Пора нам вызвать на разговор моего брата. Потом мы поскачем в ту деревню, где я нашел тебя. А оттуда – в верховный храм.

Мост уже лежал перед нами, когда ноги Ады застыли:

– Откуда они взялись?

Я медленно повел рукой, приглашая ее осмотреть ряды трупов, выстроившихся вдоль моста. Трупов, вооруженных мечами, копьями, костяными кинжалами.

– Из груд за воротами. Они будут защищать нас.

– Я думала, ни один смертный, кроме детей, никогда больше не войдет на твой двор.

В ее голосе звучало такое удивление, как будто она совсем забыла, о чем умоляла меня целый месяц. Забыла о своих прежних целях.

Хотя возможно, что и забыла.

– Даже боги ошибаются. – Зачем держаться за клятву, данную после смерти женщины, что предала меня трижды – и тем лишить мою жену и нашего ребенка защиты, которой они заслуживают? – Я и отсюда чувствую, что у Эфенских врат собраны значительные силы смертных. Как любезно со стороны первосвященника Декалона обеспечить меня армией и доставить ее к моему порогу. Кроме того, я никогда больше не позволю причинить тебе вред.

Она повернулась ко мне, приподняв бровь:

– Енош, я не могу умереть.

– Но можешь страдать, а ты и так настрадалась достаточно. – Перед нами выросла серая в яблоках кобыла, и я подсадил Аду на лошадиную спину, как делал много раз прежде, и сам занял место за ее спиной. – Терпеть боль плоти – мой долг; а тебя я поклялся защищать от нее.

Я направил лошадь к вратам, повелев мертвецам следовать за нами. Стоны и топот разносились по всему Бледному двору, и мост затрясся от грохота двух сотен лишенных плоти ступней, марширующих к Эфенским вратам.

– Выполняйте приказ вашего хозяина! – Мой крик слился с цокотом копыт, и реквием разрушения улетел вдаль, подхваченный зимними ветрами. – Семерых людей доставить мне, живыми и связанными. Остальных – убить. Убейте всех!

Глава 18
Ада

Убейте всех.

Эти два слова крутились у меня в голове, пока разум пытался осмыслить то, что происходило на моих глазах.

Поток трупов захлестнул лагерь перед Эфенскими вратами, топя солдат в море душераздирающих стонов и громового топота. Смертные, пережившие первую волну гибели, барахтались среди трупов, пытаясь отбиваться, – с разинутыми ртами, с искаженными болью лицами, охваченные паникой, захлебываясь криком.

Слева от меня сражался юноша, орудуя мечом. Он отрубил голову мертвой женщине. Но пользы это не принесло.

Безголовый труп вцепился в лицо молодого мужчины, костяные пальцы вошли глубоко в глазницы. С неба сыпались пушистые снежные хлопья, и некоторые снежинки становились красными прежде, чем падали на землю – от брызг, летящих из бывших глаз.

Нет, это было не поле битвы.

И вообще не битва.

Это была настоящая бойня.

К горлу моему сама собой подкатила тошнота, и Енош, заметив это, прикрыл мне глаза ладонью, заслонив от жестокости своей мести, как будто душераздирающие вопли и жалобные мольбы не рисовали во тьме перед моими глазами кровавые картины.

Милостивый бог, моя грудь содрогалась так, словно меня еще могло тревожить подобное зрелище – после своей-то собственной смерти. Словно что-то внутри меня хотело пожалеть этих людей.

Но нет, я не стану их жалеть.

Они заслужили кару.

Это нужно сделать.

– Ну вот и все, маленькая, – прошептал Енош и отвел руку от моего лица, не успела я сделать и пяти вдохов. Перед глазами поплыли черные и белые пятна.

Невозможно.

Немыслимо.

– Что?

– Они не смогут больше навредить нам.

Потому что все они мертвы.

Меня пробрала невольная дрожь. За пять вдохов Енох истребил целый лагерь, вырезав всех до единого.

Нет, не до единого.

Несколько солдат еще кричали.

Один брел по полю, шатаясь, спотыкаясь о своих мертвых товарищей, лихорадочно запихивая кишки в дыру в своем животе. Потом он рухнул на землю. Другой висел на голом дубе, пригвожденный к дереву пробившим ему плечо костяным копьем. Он вопил громче всех, корчась и пытаясь освободиться.

– Ты взял то, что не принадлежало тебе… – произнес Енош слишком уж спокойно, ведя нашу лошадь по ковру из убитых под леденящие кровь крики тех, кто был еще не совсем мертв. – О брат мой… покажись.

И вот возле груды подергивающихся трупов появился его брат.

Только не тот.

Енош застонал:

– Когда я зову его, он не приходит. Когда прошу держаться подальше – он липнет, как дерьмо к подметке.

Ярин перепрыгнул через полумертвого священника и зашагал к нам. Его длинный ярко-зеленый кафтан, отороченный рыжей лисицей, прекрасно сочетался с такими же сапогами. Конечно, бог Шепота должен был околачиваться неподалеку от такого… безумия.

Безумия, которое имело смысл.

– А я-то боялся, что мне предстоит очередной скучный день. – Ярин обогнул тело с отгрызенными руками. – Лежу я себе на своем дворе, среди переплетенных конечностей, почти… – Нахмурившись, Ярин оглянулся через плечо на пришпиленного к дереву солдата, воющего в агонии. – Знаешь, от такого шума у меня болит голова.

Енош небрежно махнул рукой, и костяной шип пробил горло мужчины, избавив его наконец от боли и страданий.

– Чего не скажешь о постоянном шуме, исходящем из твоего рта.

– Чудесно, что ты пытаешься шутить при полном отсутствии чувства юмора. Супружеская жизнь, похоже, раскрепостила тебя. Как бы то ни было, я уже клевал носом, когда на меня обрушился шквал ужасающих мыслей. «О нет! Король плоти и костей! Он убьет нас всех!» – Ярин огляделся, поскреб пальцем по гладко выбритой щеке и пожал плечами. – Что ты и сделал, братец.

– Не всех. – Енош мотнул подбородком в сторону семерых мужчин со связанными за спинами руками – трех солдат, двух священников и двух оруженосцев, – которых вели к нам трупы. – Зачем ты здесь?

– Хочешь верь, хочешь нет, но я понял, что у меня имеется личный интерес в вашем успехе.

Енош спешился, расколов каблуком чей-то череп, и снял меня с лошади.

– На тот случай, если ты ищешь новые отверстия для траханья, знай, что мне потребуются кости и мышцы каждого солдата.

– Ты выставляешь меня каким-то развратником, Енош. Нет, мой интерес вызван новым, гммм, титулом, который я приобрету… Ну, скажем, через девять месяцев, плюс еще столько, сколько будет упрямиться Эйлам.

– И что же это будет за титул?

– Да очень простой. – Ярин выпрямился и криво усмехнулся, так что на щеке его появилась ямочка. – Разве я не стану дядюшкой Ярином? Ада, разве вы, смертные, не так это называете?

Мы с Еношем хором вздохнули, потом я сказала:

– Да. Дядюшкой.

– Я буду присматривать за маленьким богом или богиней, пока вы двое… убиваете священников или… еще как-нибудь развлекаетесь в городе время от времени, – пробормотал он. – Дядюшка Ярин. Мне нравится, как это звучит.

А мне вот не нравилось, но теперь с этим ничего не поделаешь, верно?

– Что может пойти не так, с сумасшедшим-то дядей?

– Точно. Кстати, раз уж мы заговорили о безумии… О, как прекрасно ты выглядишь, Ада, когда волосы твои украшают перья, а не глина. – Ярин взял меня за руку, обвел вокруг мертвого солдата, остановился на пятачке, не затронутом смертью, и запечатлел на моих костяшках нечто вроде поцелуя. – М-м-м, несомненно, великолепна, жена моего брата. Но – черное?.. Нет, правда, в этом цвете нет жизни. Если бы ты была моей женщиной, я бы одевал тебя в тончайшую парчу, расшитую золотыми нитями.

Енош оттолкнул руку брата и привлек меня к себе.

– Если бы она была твоей женщиной, которой она не является, она бы наложила на себя руки.

– Да-да-да, но на похоронах была бы одета куда лучше. – Ярин шагнул к еще шевелящейся горе трупов и опустился на ворсистую лежанку, появившуюся из ниоткуда и вставшую прямо на судорожно подергивающиеся тела, проткнув их ножками и усугубив последние муки солдат. – Между нами, Енош, я никогда больше не лягу в постель с теплой женщиной. Я отрекся от них! Это делает угрозу Эйлама убивать всех шлюх прежде, чем я хотя бы прикоснусь к ним, просто неприменимой. Ну, и я мог бы также принять участие в этом вашем… гммм… божественном мщении, крестовом походе, вечеринке, ну, или как это вы там называете.

Енош стиснул зубы:

– Если настаиваешь, братец. А чтобы от тебя была хоть какая-то польза, присмотри, по крайней мере, за моей женой, пока я зову нашего третьего. – Он поднял меня над ковром из трупов, посадил на кушетку рядом с Ярином, после чего наклонился и угрожающе прорычал: – Присмотри. Не трогай.

– И не собирался. Хотя бы потому, что твой собственнический инстинкт так велик, что вполне может прикончить и бессмертного. – Едва Енош со вздохом отвернулся, Ярин сотворил золотое блюдо с фруктами и протянул его мне: – Голодная? Ой, я забыл. – Он отшвырнул блюдо так, что яблоки застучали по черепам, а виноградины рассыпались по обмякшим телам. – Ты же мертвая. От еды тебе никакого проку. Приношу свои извинения.

А Енош меж тем подошел к связанным мужчинам:

– На колени.

По его приказу все семеро рухнули на колени перед трупами, выстроившимися меньше чем в десяти шагах от кушетки. Страх метался в глазах живых, глаза расширились, подбородки дрожали. Один из них – наверное, оруженосец, еще не видевший своего пятнадцатого лета, – обмочился, штаны у него в промежности потемнели.

– Такой молодой. – Вид румяных щек, рдеющих прыщей и реденькой светлой поросли на подбородке паренька породил неприятную – и совершенно неуместную – пустоту у меня внутри. – Что Енош с ним сделает?

– То, что разозлит Эйлама, как ничто другое, – Ярин коварно ухмыльнулся. – Они никогда не ладили, эти двое. Видишь ли, Ада, Эйлам жутко раздражается, когда мы обрываем жизнь смертного раньше положенного срока, потому что это как-то влияет на него, хотя как именно, мы так и не поняли. И есть лишь одна вещь, которая бесит его еще больше…

Горло мое сжалось. Что может разозлить бога жизни больше подобной резни, когда сотни людей погибли в считаные секунды?

Мой муж медленно прошел вдоль ряда людей, ждущих смерти. Снег хрустел под его сапогами. Потом он остановился перед самым молодым – тем самым обмочившимся мальчишкой.

– Ты должен сделать выбор, смертный. – Костяной нож возник в руке моего мужа, и острие его он приставил к глазу оруженосца. – Если ты откажешься от того, о чем я тебя попрошу, я вырежу твои глаза. Медленно. И они будут болтаться на ниточках мышц, когда я повешу тебя вверх тормашками на дереве.

Как только Енош произнес последнее слово, земля содрогнулась. Порыв ветра взметнул снег, забрасывая им упавшие трупы.

У меня перехватило дыхание.

Нет, это был не снег.

Костяная пыль тянулась от рощ, окаймлявших лощину, от старых груд трупов у Эфенских врат, от лугов за нашими спинами. Пыль текла лавиной, погребая под собой убитых солдат. Ревущий вал катился на нас. Мертвые барахтались, пытаясь отползти…

От чего?

– Так получилось, что моя жена любит деревья, – мрачный голос Еноша буквально накрывал скулящего оруженосца, будто зловещая тень. – Так что я выращу величественное дерево прямо перед нашим домом и украшу его корчащимися, воющими телами тех, кто предал своего бога. И начну с тебя, смертный.

Волны костяной пыли столкнулись, и в сумрачное небо взметнулось белое облако. Сила столкновения была такова, что ветви на ближайших деревьях затрещали, ломаясь, а несколько лошадей в панике бросились прочь. Стук их копыт отдавался в висках – жуткой заменой биения моего сердца.

И прямо у меня на глазах выросло огромное дерево, такое большое, что крону его наверняка было видно даже из Хемдэйла и его окрестностей. От мощного ствола отходили толстые сучья, корявые, нелепые, как изъеденные подагрой пальцы старой ведьмы, – голые, без единого кожаного листочка.

Вместо листьев и ветвей ствол оплетали какие-то нити, возможно, волосы. Они тянулись вниз, будто водоросли, опутывающие затонувшие деревья в западных заболоченных угодьях. Нити сплетались в косы, косы ветвились, скользя по земле. Некоторые подползли к нам и обвили ноги человека.

Задрожав, оруженосец – как и остальные – оглянулся на дерево, и чем выше поднимался его взгляд, тем шире открывался рот. Верхушка костяного великана царапала серые зимние тучи.

– Вот на этом дереве ты и будешь висеть – вечно. – Енош прижал костяной нож к щеке оруженосца, болью возвращая к себе внимание парня. – И вороны станут расклевывать кровавые дыры на твоем лице. Они птицы жадные, сразу сдерут с тебя кожу и будут долбить клювами череп, не дожидаясь, когда ты подохнешь. Или… – Он подбросил клинок, поймал его за лезвие, сжал руку так, что закапала кровь, и протянул оружие рукоятью вперед. – Каждый из вас возьмет этот клинок и вскроет себе вены.

Ужаснувшийся инстинкт выживания сорвал с моих губ судорожный вздох. Во рту возник кислый привкус меди, потянуло вонью мочи и опорожнившихся кишок, желудок скрутило, и мне даже не хотелось разбираться почему.

Разве Енош не предупреждал меня о своих планах залить землю кровью? И разве это не имело смысл, пускай и жуткий, потому что смертные сами навлекли на себя этот час расплаты? Если мы хотим отомстить тем, кто причинил нам зло – уничтожить всех под Солнцем Хелфы, возвращая жизнь мне и нашему ребенку, – то эти мужчины должны умереть.

Только вот оруженосец не был мужчиной.

Он был мальчишкой.

Невинным.

Еще недостаточно взрослым, чтобы отрастить хотя бы чертову бороду, не говоря уже о том, чтобы поднять меч. Проклятый дьявол, он, наверное, всю неделю только и делал, что поил лошадей, наполнял кружки элем и выливал ночные горшки офицеров в отхожее место.

– П-пожалуйста, в-ваша милость, – пролепетал, заикаясь, мальчик, и мои пальцы в перчатках невольно сжались в кулаки, комкая норковую оторочку платья. – Я… У меня дома осталась сестра, младшая… Она… Она носит моего ребенка.

Ну… Может, не такой уж он и невинный.

Но вообще-то и не особо виновный.

Ярин хмыкнул:

– Ц-ц-ц… Даже я не настолько испорчен, чтобы сношаться с собственной сестрой.

– Только потому, что сестры у нас нет, – бросил через плечо Енош и снова переключился на человека. – Значит, ты предпочитаешь кормить ворон?

– Нет! – выпалил парень, нервно переводя взгляд с Еноша на клинок, и нерешительно кивнул. – Развяжите меня, и я… Я это сделаю.

И его затекшие руки тут же упали.

Я сделала вдох.

Один. Другой.

Это все, что я могла сделать, чтобы подавить отчаяние, осознание того, что земли, которые я называла домом, вскоре опустеют, как край за Солтренскими вратами.

А если бы мы нашли юную служанку в какой-нибудь таверне, ей тоже пришлось бы резать себе запястья? А как насчет мальчишек, подручных конюха? А осиротевших младенцев, плачущих в храмах? Когда Енош говорил о кровопролитии – чью кровь он имел в виду?

Вид мальчишки, берущего клинок, потряс меня до глубины души.

Он тоже был потрясен – потому что руки его так дрожали, что он уронил нож в сугроб. Тошнота подкатила к моему горлу, когда он нашарил потерю среди снега и костяного порошка, подтянул кожаный рукав, приставил лезвие к бледной коже и…

– Остановись! – выкрикнул кто-то.

Я.

Это сказала я.