Текст книги "Королева праха и боли"

Автор книги: Лив Зандер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

– Я велела тебе заткнуться! – И ударила ножом – его. Клинок рассек богу ключицу и вонзился в шею. Ручейки крови потекли по голой груди, хотя он и зажал рану рукой, потрясенно уставившись на меня. – Возьми ребенка!

Я выкрикнула это куда-то в пространство, но Енош мигом оказался рядом со мной, наклонился и вырвал вопящего мальчика из рук Розы.

Возможно, она кинулась бы за Еношем, если бы не кожаные веревки, тут же обвившие ее руки и ноги, лишив женщину возможности бороться. Однако Роза, отчаянно визжа, все же ерзала на заднице; растрепанные рыжие пряди липли к залитым слезами щекам, почти скрывая лицо.

Я подалась к Эйламу, половчее перехватив нож.

– Я могу отнять у мальчика мать, но еще я могу позаботиться о том, чтобы множество других мальчиков не остались без отцов.

Или, по крайней мере, так я сказала самой себе, когда одной рукой приставила острие клинка к горлу Розы, а другую положила на торец рукояти.

Вот так.

Быстро.

Просто.

Взгляд мой перескочил на ее живот.

Горло.

Живот.

Снова горло.

В следующий раз, когда я опустила взгляд, из живота женщины, ближе к грудине, торчал костяной клинок, рукоять которого сжимала моя рука. Не знаю, не могу сказать, как нож оказался так низко. Может, дело в том, что он был слишком тяжелым. А может, и нет.

Я смотрела, как поворачивается мой кулак, вонзая лезвие глубже, пока влажный кашель, сорвавшийся с губ умирающей, не заставил меня вновь посмотреть на лицо Розы. Краснощекой Розы, с разинутым, как у вытащенной из воды рыбы, ртом, не способной сделать вдох из-за потока хлещущей из нутра крови.

– Я – Королева гнили и боли, прекрасная и добрая, ужасная и жестокая, – пробормотала я самой себе и умирающей женщине, потом уставилась на Эйлама, который все еще зажимал ладонью давно уже затянувшуюся рану. – А теперь отдай мне моего ребенка.

Глава 23
Енош

Я погиб.

Погиб навеки.

Вот она стоит – моя женщина, моя жена, моя королева, – и у левой ноги ее истекает кровью подлая смертная, а у правой сидит ошеломленный бог. Да, моя маленькая погубила меня, потому что никогда, никогда рядом со мной не будет ни одной женщины, кроме моей Ады.

И от этого мысль о ее воскрешении становится такой же пугающей, как и мысль о том, что она вновь станет смертной.

– Ее дыхание – на мое. – Наклонившись, она вновь приблизила клинок к Эйламу, а потом бросила нож, с клацаньем упавший на пол. – Или, клянусь, я стану не просто пылинкой в твоей памяти, но уроком того, на что способны странные существа, называемые женщинами, когда им нечего больше терять.

Я укачивал плачущего мальчика, точно так же, как это делают смертные, наслаждаясь монотонностью движений, но, наверное, все-таки что-то делал неправильно, потому как младенец продолжал надрываться.

– Если хочешь связать ее душу, нужно призвать бога Шепота.

– Я передумала. – Ада повернулась ко мне, уже протягивая руки, глядя только на ребенка. Глаза ее потеплели, черты лица смягчились, а вот подбородок, напротив, как-то стоически, даже решительно затвердел. – Давай-ка посмотрим, смогу ли я успокоить его. Ш-ш-ш…

Я натянул шерстяное одеяльце, укрывая ребенка, и вложил его в руки Ады, наблюдая, как она успокаивает малютку. Как осторожно гладит его лобик и переносицу, снова и снова, пока… Да, у нее на руках малыш наконец затих.

Я запечатлел эту картину в своей памяти.

Как много нужно знать о младенцах…

Когда ребенок перестал плакать, Ада уложила его в стоящую рядом колыбель. Скоро она будет так же укладывать нашего малыша… Если мой брат сдержит свое слово.

Дрожащий смертный, лепечущий, что он тут совсем ни при чем, угрозы не представлял, так что я шагнул к Эйламу. О, выглядел он, несомненно, потрясенным – непривычный к телесной боли, застигнутый врасплох той, что оказалась способна ее причинить.

Поднявшись, Эйлам уставился на свою окровавленную руку и прорычал:

– Твоя жена посмела ударить меня. Ножом.

– И если ты откажешь ей еще раз, она снова ударит тебя, туда, где будет еще больнее. – Я сотворил ему штаны и простую кожаную куртку. – Все кончено. Выполни свое обещание, отдай ей ее дыхание, или, клянусь, я превращу эти земли в погост, и мы с моей женой будем танцевать на ковре из черепов.

Губы брата дернулись от вновь вспыхнувшего гнева, так не похожего на его привычную апатию.

– Какой ценой?

Желудок мой сжался.

Я взглянул на Аду, стоящую у колыбели, покачивая ее коленом и потирая окровавленную руку о платье. В стремлении очиститься. Но именно эти резкие движения привлекли мое внимание. Что она сейчас чувствует? Полна решимости? Потрясена? Ее колотит от прилива необузданной энергии? Я не мог сказать наверняка.

Если последнее, и мой брат откажет, что будет дальше? А если моя маленькая выполнила требование Эйлама только от отчаяния? Свидетелем скольких еще смертей нужно стать Аде, прежде чем она вновь отдалится от меня?

Я прикусил изнутри щеку, пытаясь сдержаться и не толкнуть Эйлама так, чтобы он врезался в стену – за то, что заставил меня заколебаться, признавая его правоту.

– Чего еще ты хочешь?

Надменная улыбка тронула его губы:

– А ты не догадываешься?

Его проклятое равновесие.

– Отлично. Деревни, города, крестьяне… Я не трону их, пока не умрет первосвященник Декалон, пока не будут разрушены храмы, а святоши не повиснут на дереве Ады. После этого мы вернемся домой и спокойно будем там жить.

– Я так не думаю, Енош. – Эйлам выпрямился, оказавшись выше меня, пускай и всего-то на пол-ладони. – Я требую, чтобы ты открыл врата и вернулся к своим обязанностям. Чтобы ты распространял гниль и очищал землю от всего, что жило когда-то.

Небольшая уступка, с учетом того, что я уже обещал это своей жене и собирался выполнить условия нашему договора.

– Обещаю.

– Не только это. Еще ты немедля прекратишь свой крестовый поход против храмов и священников, и твои с ними раздоры не отнимут больше ни одной смертной жизни.

– Невозможно! – Обмазка из глины с соломой посыпалась со стен, половицы под моими сапогами заскрипели, потому что под землей заворочались старые кости, разбуженные моим гневом. – Ведь всякий раз, стоит мне только ступить на эти проклятые земли, молящиеся ложному богу, за мной будут охотиться, захватывать в плен и сжигать. Да, в конце концов я, конечно, вернусь домой к моей жене и ребенку – только вот обугленный до костей.

– Если бы ты выполнял свой долг, до этого бы не дошло, – возразил он, купаясь в своей ослепительном неведении, даже не подозревая, какие трудности тяготеют над единственным богом, прикованным к своей оболочке. – Время восстановит их веру и…

– Я поклялся, что голова первосвященника украсит мой трон, и этого ты у меня не отнимешь. Нет, брат. Я перенес такие страдания, каких ты и представить не можешь, и я отомщу этому смертному.

Эйлам неторопливо подошел к стоящей на табурете плетеной корзине, вытащил из нее луковицу и с искренним восхищением уставился на нее:

– Выбирай, Енош. Твоя месть или твоя жена. А теперь, прежде чем ты еще раз усомнишься в ценности моего слова, выслушай-ка вот что. – Уронив луковицу обратно в корзину, он повернулся ко мне. – Она получит свое дыхание вне зависимости от твоего выбора… Только как долго она сможет сохранять его на этот раз? Смертность – это ведь не что иное, как болезнь. И она страдает этой болезнью, как и все подобные ей существа, создавая тем причину для ссоры между братьями… Одной ссоры – среди многих последующих.

Кости зашевелились по всей земле, готовясь превратиться в копье, которое проткнет Эйлама насквозь, пригвоздив к пупку его член. И хотя ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем вид крови, хлещущей из его хозяйства, я приказал костям успокоиться.

Ох, как же я ненавижу его.

Правильного, скучного девственника Эйлама.

К сожалению, слова его имели смысл.

Годы, века, тысячелетия… Древний как мир, я повидал множество развилок истории, но ни одна из них не казалась такой важной, как эта. Мне нужно было подумать.

Моя Ада называла меня вспыльчивым и была права, потому что я испытывал сильное искушение развернуться, подхватить жену и отправиться убивать дальше. В конце концов Эйлам вынужден будет вернуть ей дыхание. О да, он восстановил бы жизнь моей жены… После того, как я либо истребил бы все ее чувства ко мне, либо погубил ту ее часть, которую так нежно любил.

А если мы потребуем ее дыхание сейчас, в то время как я отказываюсь подчиниться его требованиям?.. Он будет гоняться за ее дыханием вечно, а я стану вечно преследовать его, дабы это дыхание вернуть. Армии трупов, обезглавливание, кровопролитие, боги, вцепившиеся друг другу в глотки…

Нет, мира не будет.

Только ненависть и месть, от которых я поклялся отказаться, потому что однажды они стоили мне жены и ребенка. И я не могу допустить, чтобы они лишили меня семьи во второй раз.

– Отдай ей дыхание жизни, и, даю слово, я исполню твою просьбу. Откажусь от мести первосвященнику. – Да, я сделаю это ради жены и ребенка, чтобы они были живы и здоровы у нас дома. – Однако… Ты пообещаешь больше не забирать ее дыхание, если с ней когда-нибудь что-то случится.

Эйлам пожал плечами:

– Ее душа все равно недолговечна.

– Ее душа не твоя забота, ты просто не трогай ее дыхание. Ну что, обещаешь?

Его жуткие черные глаза еще секунду изучали меня, потом Эйлам коротко кивнул:

– Договорились.

Отвернувшись от него, я подошел к моей маленькой, встал за ее спиной и поцеловал в плечо.

– Любовь моя, ты готова принять дыхание жизни?

Ада еще мгновение смотрела на спящего мальчика, потом обернулась, пытаясь улыбнуться, но ответила самым странным образом:

– Мы должны убедиться, что о нем позаботятся.

– Насколько я понял, о смертных отлично заботится золото. – Я сжал ее подбородок, заставляя встретиться со мной глазами. – Ты в порядке?

– Нет, – с болезненной честностью призналась она, но потом кивнула. – Но буду. Когда все кончится. Мне нужно, чтобы все кончилось, Енош.

– Тогда пойдем.

Придерживая ее за поясницу, я подвел Аду к своему брату. Одновременно я мысленно приказал мертвым рассредоточиться и обеспечить безопасность дороги к Бледному двору. Теперь мне нужно будет защищать жену куда лучше прежнего.

– Ада… – Эйлам шагнул нам навстречу, не отрывая глаз от моей маленькой, потом глубоко вздохнул: – Убери из нее всю гниль и разложение, иначе она вернется к жизни, отягощенная скверной болезнью, и это будет не моя вина.

Удаляя из ее тела все мельчайшие частицы порчи, все крохотные пятнышки разложения, я гладил жену по щеке, чтобы мышцы ее расслабились, чтобы напрягшиеся плечи обмякли.

– Ш-ш-ш… Уже почти все. Сделай два глубоких вдоха. Один для себя. Один для нашего малыша.

– Для нашего малыша, – повторила она и вдохнула.

Потом еще раз.

Кивнула.

– Подожди, – сказал я Эйламу, когда тот шагнул ближе, и одной рукой обнял Аду за талию, а другую бережно прижал к ее щеке. – Сейчас ты покинешь тюрьму своей смерти. Я уже не буду ни стражем, ни хозяином, ни наказанием, ни отпущением грехов. Только твоим мужем, который очень любит тебя. Вопрос в том, кем будешь ты? Я хочу услышать ответ.

Скажи, что ты любишь меня.

Несколько секунд Ада лишь молча смотрела на меня, но, когда понимание осенило ее, она зеркалом повторила мой жест, тоже коснувшись моей щеки.

– А если я не отвечу, ты продолжишь держать меня в темнице смерти?

Я заставил себя улыбнуться:

– Если я в этот самый миг теряю тебя, то… почему бы и нет.

Моя маленькая тоже улыбнулась и потрепала меня по щеке, водя большим пальцем по щетине на подбородке, как делала частенько, – и, кажется, ей это нравилось.

– Если это правда, то ты вообще не заслуживаешь ответа… сейчас.

Я ухмыльнулся болезненной правде ее слов. Нет, один раз я уже испортил наши отношения, истерзав всех старым недоверием, и не стану рисковать снова. Я поверю, что она нашла в своем сердце каплю любви ко мне. Что моя маленькая вернется. Вернется ко мне навеки. И будет возвращаться всегда.

А если нет… Что ж…

…Я всегда могу снова надеть на нее ошейник.

Я кивнул:

– Упрямая, строптивая, прекрасная женщина.

– Надменный, жестокий, раздражающе красивый бог.

Я поцеловал ее в уста, пытаясь уловить вкус данных ею когда-то клятв и той самоотверженности, с которой она когда-то произносила их.

– Я спрошу еще раз, когда твое сердце снова забьется само.

Эйлам чуть подался вперед; губы его оказались так близко к ее губам, что я невольно стиснул зубы. Тончайшая прослойка воздуха, разделявшая их, вдруг заледенела, и в ней взвихрилось белое облачко дыхания моей жены. Глаза Эйлама сделались совсем черными, словно обернувшись расплавленным дегтем.

Я наблюдал за ним с искренним восхищением, потому что никогда еще не видел, как мой брат дает или отнимает жизнь.

Но только до того мига, как тело Ады обмякло, разом лишившись всех сил, словно их высосали из нее, словно она была марионеткой, у которой вдруг перерезали нити, и даже я не смог удержать ее на ногах.

С неистово колотящимся сердцем я подхватил жену на руки и прижал к себе.

– Ада! Ада, что? – Никакой реакции. Она даже не моргнула. – Что ты с ней сделал?

– Я никогда раньше не пробовал возвращать дыхание, Енош. – Эйлам, хмурясь, смотрел на мою жену, и я не находил на его лице, непривычном к сокрытию эмоций, никакой злобы. – Полагаю, ей требуется больше жизни, чем я обычно дарую. Жизнь ее так сильна, что оболочка просто не выдерживает, когда та входит в нее. Ты должен… как-то помочь ей.

– Если жизнь настолько сильна, что угрожает оболочке, она может угрожать и душе, а значит, нужно позвать бога Шепота, – сказал я и бросил в пространство, чтобы слышали и Ада, и тот смертный мужчина: – Ярин, брат, ты нам нужен.

Ничего.

Никакого Ярина.

Выпалив с десяток ругательств, я попробовал еще раз, поэнергичнее:

– Дядюшка Ярин, ты нам нужен.

– Все что угодно для моей маленькой племянницы или племянника. Ада, разве не так вы, смертные… – Он застыл, еще не до конца приняв облик: из одежды на нем были лишь штаны да один башмак. – Ой-ой-ой… Кажется, я пропустил все самое интересное. Почему душа твоей жены вертится?

– Ты должен позаботиться о сохранности связи души с телом, пока Эйлам отдает ей дыхание. Оно слишком сильное. – Моя маленькая шевельнулась у меня в объятиях, и я накрыл ладонью ее щеку. – Ничего, это всего лишь обморок. Мы попробуем еще разок, да?

Она тяжело сглотнула, но слабо кивнула:

– Я готова.

Ярин подошел, поднес ладонь к ее груди и, прищурившись, сосредоточился.

– Давайте побыстрее закончим. У меня там еще остались… дела.

Когда воздух вновь заледенел, а глаза Эйлама почернели, мне пришлось поднапрячься, чтобы устоять, выдержать яростную мощь его дыхания. Оно закружилось вокруг нас, холодное, колючее, высасывая все силы из плоти, приводя в беспорядок мысли с той же легкостью, с какой взъерошило наши волосы. Длилось это всего лишь миг, но в это мгновение само время, казалось, застыло, и мы замерли вместе с ним.

Потом Ада глубоко вдохнула, лицо ее обрело краски, щеки вспыхнули, загоревшиеся глаза лихорадочно метались между Эйламом, Ярином и мной:

– Вы сделали это?

Я сглотнул, мысленно потянулся к ней – и оцепенел, потрясенный.

– Не могу сказать.

Мы определенно сделали что-то.

Потому что я больше не чувствовал ее костей.

И не чувствовал ее плоти.

Глава 24
Ада

Три бога смотрели на меня, как на впервые в жизни увиденную молнию. А прилив энергии тем временем выгонял холод из моих костей. Кончики пальцев покалывало. И корни волос. И кожу под ногтями. Что происходит?

– Госпожа.

Меня пробрала дрожь. Я услышала шепот. Голос был женским – и совершенно незнакомым.

– Кто это сказал?

Енош удивленно приподнял брови:

– Кто что сказал?

– Госпожа, моя госпожа, – зазвучало со всех сторон, точно сотни разных людей шептали в унисон. – Госпожа. Позволь прийти к тебе, моя госпожа.

– Госпожа. – Мужчина.

– Госпожа. – Девушка.

– Госпожа. Госпожа. Госпожа.

– О мой бог. – Я сглотнула скопившуюся под языком слюну и задергалась в руках Еноша, чувствуя, как лоб покрывается испариной. – Что-то… Что-то не так…

Миллионы мыслей проносились в моей голове. Я видела незнакомые земли, ловила слова, произнесенные на языках, которых никогда не слышала прежде и тем не менее понимала их, наблюдала, как танцуют в небесах, стремительно сменяя друг друга, луна и солнце… От этого обилия картинок, звуков, образов у меня застучало в висках.

Но хуже всего была нарастающая паника.

Совсем не моя.

Ну, по крайней мере… Я так не думала, потому что исходила она не от меня – а от смертного мужчины. Пульсация крови в его венах сотрясала пространство между нами, каждое изменение у него в теле было языком, который я понимала.

Закупоренный сосуд на левой ноге. Венозные сеточки. Приподнявшиеся дыбом волоски на затылке – растущие, тянущиеся, меняющиеся. Я чувствовала все, и мозг мой переворачивался внутри черепа, не находя объяснений творящемуся безумию.

Я переводила взгляд с одного бога на другого.

Они молча смотрели на меня.

Эйлам медленно наклонил к плечу голову:

– Что… это… с ней?

Вот именно! Что со мной?

Я жива, да и сердце мое с каждой секундой бьется быстрее, и груди вдруг заныли, как там, в Элдерфоллсе. От этого ощущения в душе моей вспыхнула искра радости, но замешательство от этого не исчезло.

Енош рванулся ко мне – слишком быстро, чтобы я могла уклониться, – схватил меня за талию, упал на колени и прижал ухо к моей груди. Наверное, он хотел услышать мое сердце – потому что через пару ударов уставился на меня расширившимися глазами.

– Ритм идеальный, ни единого сбоя. – Нижняя его губа дрогнула, и он добавил: – Полагаю, она теперь… такая же, как мы.

Как они.

Я снова сглотнула слюну, кажется, забыв за время своей смерти, что делать это нужно регулярно. Что ж, разве слова Еноша не объясняют, почему я так ясно слышу стук сердца младенца и посвистывание воздуха в его крохотных ноздрях, почему чувствую, как чешутся его глазки после долгого плача?

– Госпожа.

Я вздрогнула.

Да, и это.

Эйлам то ли зарычал, то ли зашипел:

– Еще одно злодеяние, еще один грубый промах.

– Ты действительно веришь, что мы создали бессмертную? Полноправную богиню? – Ярин медленно осмотрел меня с головы до пят. – Полагаю, есть лишь один способ это выяснить.

Левой рукой он схватил меня за волосы, с такой силой, что обожгло кожу на голове. В правой вдруг возник золотой нож. Нож взлетел, приближаясь к моему лицу. На лезвии его плясали отблески горящего в очаге пламени.

– Нет! – крикнул Енош, потянувшись к клинку.

Но в этом не было необходимости.

Я инстинктивно толкнула Ярина в грудь.

Бог Шепота перелетел через всю комнату, врезался в стену и со стоном рухнул на пол. Со стены посыпались куски штукатурки и распались облаком белой пыли, когда Ярин махнул рукой, точно веером, и… хихикнул?

– Думаю, ты прав, братец, – сказал он, поднялся не без труда и попытался стряхнуть пыль со штанов, но дело оказалось безнадежным. – Ох, выражаю тебе соболезнования. Попробуй теперь заковать ее в цепи.

Енош нахмурился.

Он, несомненно, мог задуматься о чем-то подобном в тот момент, когда я отказалась дать ему ответ, но теперь я уже была выше этого. Я протянула руку:

– Мне нужен нож. – И нож появился на моей ладони, простой и немного… кривой. – Спасибо?

– Любовь моя, – почти неслышно выдохнул Енош, – это не я сотворил его.

О мой бог.

О мой бог.

О мой бог.

В животе набухало осторожное возбуждение. Глубоко вздохнув, я сжала нож, поднесла его к другой руке и провела лезвием по ладони. Клинок был таким острым, что я почти не почувствовала боли – только резкий жар. Узкий разрез налился кровью, но наружу не вытекло ни одной капли.

Потому что рана стремительно затянулась.

О. Мой. Бог.

Я такая же, как они.

Ужасная и жестокая.

Прекрасная и добрая.

Идеальная.

Возбуждение, страх, оторопь овладели мной. Потом затряслась земля, глиняный кувшин слетел с деревянной тумбочки и разбился о пол, расплескав воду. Тогда остался лишь страх, и я бросилась в объятия Еноша.

Это что, я сделала?

А Ярин, идущий, пошатываясь, по колеблющемуся полу, смеялся, смеялся все громче и громче каждый раз, когда стукался головой о балку или шкаф.

– Енош, возьми себя в руки, кончай свою истерику.

– Это не моя, это ее, – прорычал мой муж и обнял меня крепко-крепко. – Маленькая, ты должна успокоиться, пока случайно не похоронила нас под валом костяной пыли.

Все затряслось пуще прежнего.

Я вздрогнула от испуга.

Нет, не я.

Младенец. Вздрогнул и заплакал.

Это нисколько не успокоило меня. Сердце колотилось все чаще и чаще, пока где-то не застонало дерево.

– Забери меня отсюда!

Енош поднял меня на руки и поспешил к двери, обогнул обуглившегося до костей Арне, усадил на лошадь, сам сел позади и прижал меня к себе.

– Ш-ш-ш… Успокойся, маленькая, или кости разорвут землю и погрузят мир во тьму.

* * *

– Интересно. – Ярин расхаживал перед нами, топча снег под спящими кленами возле деревни, где он сотворил нам лежанки. – А как насчет мыслей смертных, тех, что поблизости? «Ну когда же этот ленивый ублюдок притащит дрова?» «Она будет хорошей девочкой и никому не расскажет, что я с ней сделал». «Что, если никто-никто больше не прикасается к себе так?» Слышишь их?

– Божьи кости, нет! – Что ж, если Ярин все это слышит, неудивительно, что он самый безумный из братьев. – Я слышу только мертвых, которые зовут меня госпожой, и зов их не смолкает.

– Значит, ты владеешь только силами Еноша. Хорошо. Богиня, приобретшая силы всех троих – это было бы воистину возмутительно.

– Со временем их голоса станут для тебя чем-то вроде ненавязчивого стука дождя по крыше, – сказал Енош, лежащий рядом со мной, с улыбкой на лице, закинув ногу на мои ноги, а руку сунув под голову. – Тем не менее это… Честно говоря, я по-настоящему ошеломлен.

– Воистину. Бессмертная женщина, которой можно обладать вечно. – Ярин открыл ладонь, где закачалась на песчаных волнах крохотная деревянная лодочка. Кажется, это зрелище успокаивало его. – У меня возникло сильное желание отправиться на поиски невесты, чтобы убить, а потом воскресить ее. Столько проблем решилось бы разом. Если бы только процесс не требовал… Эйлама. – Который снова исчез, оставив лишь эхо своего рычания. – Ох, он, наверное, раздражен как никогда. Ну, куда теперь, братец? В храм?

Енош вздохнул:

– Я дал Эйламу слово отказаться от своей клятвы мщения. Взамен он согласился никогда больше не забирать ее дыхание.

– Дурацкая сделка.

– Вот именно, но я не ожидал, что моя жена станет бессмертной. – Енош резко приподнялся, сорвал меня с моего места – и снова шлепнулся на кушетку, усадив меня к себе на колени. – Никто из нас не ожидал. Наш брат хочет, чтобы я был… мирным.

Ярин стряхнул с ладони песок, но тот так и не упал на снег, а просто исчез вместе с лодочкой.

– Жаль. Я бы не отказался посмотреть, что ты подготовил для первосвященника.

Плечи мои поникли.

Почему?

Это ведь хорошо, не так ли?

Я взяла руку Еноша и положила ее на свой живот. Я воскресла, воскресла богиней, способной выносить нашего ребенка, так чего мне еще желать? Притом что Енош отказался от мести… Ничего.

Кроме…

Я запрокинула голову и посмотрела на мужа:

– А мой отец?

– Я попытаюсь найти его, когда буду объезжать земли. – Однако, ощутив его протяжный вздох, я опустила голову, поняв, что увидеть папу мне, наверное, больше не суждено. – Еще Эйлам потребовал, чтобы я снова открыл Бледный двор для всех смертных и продолжил распространять гниль.

Я фыркнула:

– Тоже мне требование. Ты обещал мне это давным-давно. И нам все еще нужна колыбель!

– Неужели? – Енош самодовольно ухмыльнулся, поймал мой подбородок и развернул к себе: – Смею сказать, жена, обещание я давал в особой… ситуации. Если подумать, разве ты не задолжала мне ответ?

– Да.

Я вскинула голову, ища его губы. Мы прижались друг к другу, слившись в неторопливом поцелуе в этот миг безмятежности, когда мир наконец-то оставил нас в покое. Только вот земля вдруг опять задрожала, сперва легонько, потом сильнее, и ветви деревьев застонали: наш поцелуй из нежного превращался в страстный.

– Это отвратительно!

Мы с Еношем оторвались друг от друга и обнаружили, что Ярин, сморщив нос, смотрит на руку скелета с ошметками плоти, выбирающуюся из-под снега.

– Мертвые, должно быть, полагают, что ты в большой опасности, маленькая, – Енош усмехнулся, но его полный надежды взгляд выдавал, с каким напряжением он ждет слов, в которых однажды я ему отказала. – Скажи, маленькая богиня, что заставило тебя только что сотрясать землю, а?

Я легонько коснулась губами его губ, даже не целуя, а чтобы наше дыхание на миг смешалось, и запустила пальцы в густые черные волосы мужа.

– А если я все равно не скажу? Ты больше не в силах меня заставить.

– Опять ты меня не слушаешь, Ада. Я ведь никогда не хотел заставлять тебя.

Мы замолчали, понимая друг друга и без слов, соединенные тишиной и теми невидимыми нитями, что связывают двух людей, нежданно влюбившихся друг в друга.

Кивнув, я погладила большим пальцем его нижнюю губу, только чтобы почувствовать, как она дрожит:

– Я люблю тебя.

Снег посыпался с ветвей затрясшегося от кроны до корней клена, застонавшего так, что услышал, наверное, целый мир.

– И я люблю тебя, – сказал Енош. – И буду любить до скончания времен. Я буду искать твоего отца, объезжая земли, и найду способ вернуть его домой.

Как?

Я лишь однажды, еще маленькой девочкой, была в верховном храме, но его высокие стены произвели на меня неизгладимое впечатление. Еношу, несомненно, было бы трудно попасть в храм мирным путем и просто невозможно вывести оттуда папу живым.

И это далеко не единственная проблема.

– Они будут охотиться за тобой, Енош. – Призовут всех, поклявшихся защищать веру, и быстро одолеют моего мужа своей численностью. – Заманят в ловушку, захватят в плен и будут пытать бог весть сколько, пока тебе не удастся освободиться. До тех пор, пока стоят храмы и живы священники, ты не будешь в безопасности.

Мы не будем в безопасности.

Губы его сжались, оставшись твердыми и неподатливыми, даже когда он поцеловал меня.

– Всегда есть бог Шепота, который поможет мне.

– Ты что, не слушал, братец? – спросил Ярин. – Я займусь поисками женщины, на которой женюсь и которую убью. О, наша любовь затмит само солнце. А значит, я не могу навлечь на себя гнев Эйлама, помогая тебе, потому что он потребуется мне для воскрешения моей женщины.

– Но я тебе тоже нужен.

– Мда, это затруднение. – Ярин потер ладонью лицо. – Я бы предпочел иметь сестер. Меньше было бы ссор и борьбы за главенствующее положение. Да и смотреть на них куда приятнее.

Значит, Енош останется совсем один – против двухсотлетней ненависти.

– А что, если я буду объезжать земли вместе с тобой? Я могла бы… – убивать, – …помогать тебе.

– Этого я никогда не позволю, – сказал он так, будто и вправду мог мне что-то не разрешить. – Здесь опасно, а бессмертные не защищены от боли. Даже наоборот.

Сосредоточившись на древних костях, разбросанных по земле, я притянула их к клену и приказала повалить дерево, что они и сделали, стремительно и ловко: ствол застонал, затрещал и рухнул, врезавшись в землю. Наши лежанки содрогнулись.

– Теперь я могу защитить себя. – В точности как Енош, говоривший мне, что он появился на свет, уже зная свои обязанности и умея управлять собственными силами, я тоже все это прекрасно представляла. Чувствовала – глубоко внутри. – Тот кролик, прыгавший по снегу?.. Это сделала я.

Сделала.

Слово отчего-то вызвало у меня улыбку.

– Восхитительно. – Он чмокнул меня в макушку. – Но ответ по-прежнему отрицательный. Первосвященники основательно подготовились к борьбе со мной. Я очищу эти земли, чтобы ты могла наслаждаться ими… со временем. А до тех пор, пока я не могу гарантировать твою безопасность, ты останешься на Бледном дворе или будешь гулять там, где тебе ничего не грозит. И не спорь.

Ну как тут не спорить, если так ничего не закончится.

Все будет продолжаться, и продолжаться, и продолжаться.

А я устала от этих страданий.

Его. Моих. Всех.

Очень устала.

Я повернулась на бок, чтобы заглянуть в спокойные серые глаза мужа, и погладила его жесткие бакенбарды:

– Думаешь, он действительно растет? Наш малыш?

– Не сомневаюсь, но время покажет, – уголки моих губ невольно опустились, и Енош, улыбнувшись, прижался лбом к моему лбу, прошептав такое знакомое слово: – Терпение.

Что ж, будем надеяться, что когда-нибудь вечность меня ему все же научит.

– Пока люди молятся Хелфе, наш ребенок может подрастать на пару дюймов каждый раз, когда тебя ловят и мучают. Я не хочу, чтобы тебе причиняли боль, Енош.

Он поцеловал меня в лоб, раз, другой, помолчав перед тем, как ответить:

– Никогда не теряй веры в то, что я вернусь к тебе. Всегда, во веки веков, я буду возвращаться к моей Аде, повитухе из Хемдэйла.

К его Аде.

Сердце мое дрогнуло.

– Однажды ты уже пожертвовал собой ради меня. Во второй раз я этого не допущу. – Не позволю этому миру вновь разлучить нас. – Поедем к верховному храму. Вместе. Ты в любом случае будешь распространять гниль и откроешь Бледный двор, как того хотел Эйлам. А если этого для твоего брата недостаточно, что он может сделать со мной теперь? Хоть ты и обещал ему отказаться от мщения, но я-то ему слова не давала.

– Крестовый поход Ады, – пробормотал мой муж и на миг привычно ухмыльнулся, но потом покачал головой: – Да, наверное, брату следовало бы все хорошенько обдумать перед тем, как ставить условия, но все равно – нет. Я тебе не позволю.

– А я не спрашивала и не просила разрешения.

– Своевольная, упрямая маленькая богиня, – недовольно проворчал он и помассировал свою переносицу, как будто только сейчас сообразив, что нет такой костяной цепи, которая не рассыпалась бы по моему приказу. – Ах, Аделаида, моя любовь к тебе вполне может сделать меня лжецом.

– Моя любовь к тебе вполне может сделать меня чудовищем.

– Все мы для кого-то чудовища, маленькая, – сказал он и все-таки кивнул, – кроме самих себя.