Текст книги "Королева праха и боли"

Автор книги: Лив Зандер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Глава 19
Ада

Сказала – и съежилась.

Зачем я вмешалась?

Енош жестом велел мальчику остановиться и шагнул ко мне, ступая прямо по трупам. Его обеспокоенный взгляд скользил по моему лицу, словно проверяя, нет ли у меня синяков.

– Я почувствовал нарастающее напряжение в твоих мышцах. – Опустившись на колени на гору тел, он взял меня за подбородок, наклонился, потерся носом о мой висок, потом поцеловал меня в губы. – Это из-за холода? Хочешь, я сделаю тебе одеяло?

Да, мне было ужасно холодно, я вся дрожала, дрожала по милости белой зимы – и от жалости.

– Не в этом дело.

– А в чем? В бойне?

– У твоей жены приступ нравственности и сострадания, – со вздохом произнес Ярин. – У меня тоже порой бывает. Примерно раз в сто лет. Ну или в двести.

– Просто… Я никогда не видела столько мертвых людей. – В мире, где трупы не гниют, это что-то да значит. – Их же здесь не меньше сотни, а то и больше.

Енош нахмурился:

– Ровно триста два солдата присоединились сейчас к нашему войску.

Триста два.

За пять вдохов.

От этих цифр, никак не укладывающихся в моей голове, не поддающихся воображению, у меня внутри все перевернулось.

– Енош, этот… Этот оруженосец, он… всего лишь невинный мальчик. Он, наверное, даже не знает, зачем он здесь.

Енош повернулся к Ярину. Братья молча переглянулись, но, похоже, взгляды эти говорили о многом, потому что Енош покачал головой, словно в ответ.

Потом мой муж оглянулся на мальчика, а затем вновь обратился ко мне:

– Разве это не те же смертные, что напали на нас, стоя под знаменами домов, поддерживающих первосвященника? Те же, что… пытали меня и послужили причиной твоей смерти?

Горло мое пересохло от жажды – а ведь я почти два месяца не испытывала ее.

– Да, но…

Я сглотнула.

Но – что? Разве мы уже не обсуждали это? В конце концов, они ждали нас здесь, вооруженные мечами, с недобрыми намерениями. И если бы я хотя бы высунула нос со двора, то сейчас стояла бы, сжавшись от страха, перед этими людьми.

Может, даже перед этим оруженосцем.

Триста два.

За пять вдохов.

Я ожидала, что Енош, приподняв бровь, заявит, что он и так проявил милосердие. Конечно, вскрытые вены не слишком быстрая смерть, но она все же лучше, чем висеть вниз головой на дереве с вырезанными глазницами, сделавшись кормом для воронья.

Но он поднялся, пристроился рядом на кушетке и усадил меня к себе на колени. Погладил мою щеку, провел пальцем по уху – ласково, не торопясь, не глядя на шеренгу трясущихся от страха людей. А мальчишка меж тем начал всхлипывать.

Триста два.

За пять вдохов.

Енош положил руку на мой живот:

– Разве это не те же смертные, что в ответе за потерю нашего ребенка?

Я инстинктивно наклонилась, защищая дитя, а Енош продолжал гладить мой живот кругами, как делала я сама десятки раз.

– Да.

– Да, – эхом повторил он, зажмурился и потерся кончиком носа о мой лоб, словно дыша мной. – Голова первосвященника окажется в моем троне до того, как снежный покров вырастет еще хотя бы на фут, я поклялся в этом. – Он открыл глаза и посмотрел на меня в упор. – И ты не должна винить меня в этом, Ада.

– Я не виню. – Я понимала его стремление отомстить, понимала, что нам нужны трупы, понимала необходимость уничтожить тех, кто желает нам зла, но… – Я просто не уверена, что мои представления по-прежнему совпадают с твоими. Что будет с теми людьми, кто попадется тебе между этим полем и Элдерфоллсом? Между этим полем и верховным храмом? С невинными людьми? Фермерами на дорогах, женщинами, отправившимися за хворостом… Детьми, играющими в снегу? Ты пощадишь их, верно?

– Невинными людьми… – Он помедлил секунду. – Скажи, маленькая, кто тебя преследовал?

– Священники.

– А кто отдал приказ?

Я сглотнула.

– Первосвященник Декалон?

– Да. А скажи, кто тебя убил? Кто всадил нож? Священник? Солдат?

Я покачала головой, чувствуя, как саднит под ложечкой: до меня начал доходить смысл вопроса.

– Люди.

– Люди… – вновь повторил он за мной, гладя большим пальцем по щеке, словно вознаграждая за наконец-то усвоенный страшный урок. – Вот они невинны – миг – а вот уже и грешны. Мужчины, женщины… Даже больные, старые, слабые, даже мальчишки, влезающие на своих сестер. Смертные – существа непостоянные.

Значит, он не пощадит никого.

Странный звон раздался в моих ушах, в голове все завертелось, смешивая неповинность и вину в один запутанный клубок.

– Но если я буду просто стоять и смотреть, как трупы загрызают хромающего по улице полуслепого старика, разве я не сделаюсь от этого тоже… грешной?

– Ты? – Енош стиснул мои виски, словно пытаясь удержать водоворот моих мятущихся мыслей, не дать им вырваться из-под контроля. – Разве ты не боролась со мной целый месяц, пытаясь заставить подарить покой подлецам? Ада, разве ты не пыталась спасти их всех?

– Да.

И заплатила за это жизнью.

И ребенком.

Тем, кого я обещала защитить.

Тем, кого защитить мне не удалось.

– Тебе тоже придется сделать выбор, маленькая. Скажи, любовь моя, кто должен получить жизнь? Эти смертные – или ты? Эти смертные – или наш ребенок? – Последовала секундная пауза. – Потому что и то и другое разом невозможно.

Я лишилась дыхания.

Невозможно.

Все вновь обрело смысл, во всей его ужасающей правде. Потому что нам нужен Эйлам, чтобы спасти ребенка, заживо запертого в моем животе.

– А ты вообще уверен, что твой брат придет? Три сотни мертвых… за пять вдохов. Но я что-то не вижу его нигде.

– Маленькая, он уже здесь, ловит каждый последний выдох. Я знаю своего брата и знаю, что выводит его из себя. Смертные, самочинно прерывающие свои жизни?.. О, это спровоцирует Эйлама, как ничто другое, независимо от источника данного… побуждения.

– Ах, какую шумиху он поднял в том борделе в Айренсти, когда я… побудил одну милашку перерезать себе горло, – добавил Ярин. – Она, кстати, оказалась ужасно скучной. Вечно рыдала. «О-о-о-о, у-у-у-у, мой бедный мертвый мальчик. О-о-о-о, у-у-у-у».

Повисла тишина ожидания. Время растянулось, оно текло медленно-медленно. Двигалась только моя холодная рука, ласково проводящая круг за кругом по плоскому животу.

Холодная – из-за людей.

– Тогда почему ты вообще остановился? – спросила я Еноша. – Едва ли ты нуждаешься в моем разрешении.

Глубоко вздохнув, Енош ткнулся лбом в мой лоб:

– Ты знаешь почему.

Потому что он хотел моей любви.

Отсутствие одного может угрожать другому.

Страх скользнул по моей спине. Мне дико хотелось скорчиться, съежиться от осознания того, что у меня даже нет выбора. Ничто не даст мне того, чего я хочу, вот так запросто избавив мою измученную совесть от бремени множества чудовищных смертей.

Нет, не даст.

Потому что, хотя моя искренняя любовь и вправду нужна Еношу как воздух, этого нельзя сказать о моем благословении. Один шепоток Ярина – и я буду радостно хихикать, глядя, как костяной клинок впивается в чужое теплое запястье. Иначе зачем они переглянулись тогда?

Я сделала глубокий вдох, очищая разум.

Енош ко многому принудил меня – и отобрал у меня вдвое больше без всяких благословений и разрешений. И то, что сейчас он пытается добиться моего понимания, вместо того, чтобы взять и лишить меня этого мешающего всем сострадания, бунтующего в моей груди…

Это многое значило для меня.

Так что, если я действительно буду сидеть сложа руки и смотреть, как разворачиваются события, я стану от этого виноватой? Злой? Грешной? Порочной? Какая мать не сделала бы все, что в ее силах, дабы вернуть своего ребенка? Так почему бы не ценой тех, кто отнял его?

Кроме того, если эти семеро мужчин – все, что требуется, чтобы убедить Эйлама? За два-три дня мы доберемся до верховного храма, убьем тех, кто защищает первосвященника, потом убьем его – и вернемся домой.

И я вернусь.

Живая.

Беременная.

И все будет кончено.

Я глубоко вдохнула, чтобы воздух заполнил всю грудь, не оставив в ней места для жалости.

– Хорошо.

– Я так тебя люблю, – хрипло произнес Енош. – М-м-м, Ада, я знаю очень и очень много, но понятия не имею о том, как растить ребенка. Ты научишь меня, да?

– Да, – я слабо улыбнулась, забавляясь мыслью о боге, меняющем грязные пеленки. Енош почти не ест. Несомненно, у него весьма мало опыта «общения» и с испражнениями, если вообще есть хоть какой-то. – Ты уверен, что Эйлам покажется?

Еще один поцелуй в висок, и его серебряные глаза нашли мои:

– О да, он покажется. И тогда мы потребуем вернуть твое дыхание жизни, да?

Где-то за ребрами опять возник слабый трепет.

– Да.

Енош сдвинул меня со своих коленей и вернулся к ряду дрожащих от мороза и ужаса мужчин. К мальчишке-оруженосцу он подошел уже с новым костяным клинком в руках.

Сглотнув, парень взял нож и приставил к запястью.

– Ц-ц-ц. – Енош взял его руку и направил лезвие чуть в сторону. – Вот тут, смертный, вдоль этой вены, такой синей и набухшей от страха. Режь.

С моего места то, что он сделал, выглядело простой царапиной, но я-то знала, какой острый этот костяной кинжал. Лезвие легко вошло в вену, мгновенно окрасившись красным. Потом побежали ручейки крови, собираясь лужицей на ладони человека, и первые алые капли окропили белизну снега.

– Верни то, что украл у моей жены, – пробормотал Енош, когда голова мальчика медленно поникла и подбородок уткнулся в грудь. – Или я выведу из равновесия этот мир, да так, что он перевернется вверх тормашками. Покажись!

Крик Еноша разнесся по безмолвному полю, спугнув стайки птиц с ближайших деревьев. Меж тем руки юноши повисли, тяжело оттягивая плечи, и он качнулся вперед, привалившись к богу.

Ничего.

Никакого Эйлама.

Я задрожала – от ледяного пронизывающего северного ветра и от отчаяния. Сколько еще людей должны истечь кровью, прежде чем этот ублюдок наконец появится? Я же просто хочу своего ребенка!

Когда Енош встал, не обращая внимания на упавшего лицом в снег оруженосца, я отвела взгляд.

– Весьма удручающе…

– Согласен, – вздохнул Ярин. – Удручающе скучно.

Енош протянул клинок следующему в очереди, священнику.

– Сколько еще здесь осталось священников, сохранивших души?

– Пятеро, – ответил Ярин. – Семь, если считать вместе с этими двумя.

– Свяжи мертвых. Я потом обменяю их, один к одному.

Ветвящиеся волосы поползли по полю смерти, скользя навстречу эху разрозненных воплей и молитв. Вернувшись к стволу, они притащили с собой трупы священников.

Со связанными душами.

Один за другим мертвецы повисли на ветвях. Они дергались и корчились, соскользнувшие рясы накрыли их головы, явив миру испачканные дерьмом подштанники. Они кричали и плакали, молясь богу, который не собирался им помогать.

– Великолепно, – Ярин возбужденно захлопал в ладоши. – Ох, Енош, мне нравится, когда ты каждые пару веков сходишь с ума. Какое мастерство. Какой творческий подход!

Солдат, стоявший на коленях перед моим мужем, выбросил вперед руку, почти вырвав костяной клинок из руки Еноша. Коротким ударом он вспорол себе вены, выпуская кровь навстречу зимнему холоду и смерти.

– Молодец, – прошептал Енош, когда солдат медленно завалился в снег. – Я могу заниматься этим всю свою жизнь. Скажи, брат, сколько это может продолжаться?

Енош поднял упавший из рук мертвеца нож, и тут вдруг на меня навалилось невыносимое отчаяние – точно чан густой смолы выплеснули в самую душу. Отчаяние растекалось в груди, лишая меня воздуха, лишая тех капель тепла, что еще оставались во мне, – совсем как тогда, в день моей смерти, когда он…

– Эйлам, – прохрипела я, так что Ярин отпрянул, а Енош выпрямился в полный рост.

– Ада. – Раздался шепот слева от меня, шепот из ниоткуда, из спокойного белого света, какой видишь порой поутру, когда солнце заглядывает в окно. Даже не видишь – ощущаешь. – В тебе еще слишком много жизни, не подчиняющейся моим приказам. Это неправильно.

И возле меня медленно проявился Эйлам, с развевающимися на ветру белоснежными волосами, с черными глазами, не отрывающимися от меня, – хотя утверждать это наверняка было довольно трудно. О, к тому же он был обнажен.

Ярин закатил глаза:

– Я бы с радостью подождал еще пару секунд, если бы ты только нашел какую-нибудь тряпку, чтобы прикрыть свою белесую поросль.

– Ради Хелфы… – простонал еще живой священник, раскачиваясь взад и вперед, глядя на Еноша. – Дай мне клинок, чтобы я мог скорее покинуть это нечестивое место, полное черной магии.

Енош освободил руки мужчины и протянул ему новый нож, не отрывая при этом взгляда от Эйлама.

– Как пожелаешь.

Кушетка затряслась.

Взгляд мой метнулся к Эйламу, который дрожал рядом со мной, глядя, как священник режет себе вены. Что ж, он, кажется, действительно расстроился, не так ли?

Во мне затрепетала надежда.

Неужели он сдастся? У нас осталось еще четверо…

– Ты знал, что она носит мое дитя, – Енош шагнул к нам и взмахом руки подарил Эйламу кожаную набедренную повязку, прикрывшую его чресла. – Отдай ей ее дыхание.

– Я не знал этого, когда она умерла, хотя это все равно не имело бы значения. – Эйлам наклонился ко мне, приблизив свои жуткие глаза к моим почти вплотную, и я перестала дышать, хотя бы для того, дабы напомнить себе, что больше не нуждаюсь в воздухе. Я же мертва. Он уже ничего не может отнять у меня. – Ее жизнь была потеряна дважды. Один раз – украдена.

Я вскинула подбородок – и ничего, что он отчаянно дрожал:

– Я просто хочу моего ребенка!

Возможно, мне показалось, но взгляд его скользнул по моим губам, губам, которые он однажды неумело поцеловал, и волоски на моих руках встали дыбом.

– Енош, ты знал, что наш брат целовал твою жену? – выпалил Ярин, и Енош так стиснул челюсти, что даже уши его шевельнулись. – Ада, насколько это было скверно?

Я посмотрела прямо в угольно-черные глаза Эйлама:

– Настолько скверно, что я от этого умерла.

Ярин рассмеялся.

Енош – нет.

– Странные существа, – произнес Эйлам, вроде бы нисколько не раздосадованный. – Женщины. Они совсем не похожи на нас.

Ярин растянулся на кушетке:

– Наконец-то ты это заметил.

– Отдай… ей… ее… дыхание. – При рыке Еноша все солдаты, потерявшие жизни, встали и повернулись к нам. Глаза их были пусты, и по моей ледяной коже побежали мурашки. – Или, даю слово, я буду убивать каждого, кто попадется мне на пути, пока ты не воскресишь ее.

– Не думаю, что ты это сделаешь, Енош.

– Не в твоих силах остановить меня.

– С первой же принесенной тобой сегодня смерти я наблюдал и слушал. – Прядь волос Эйлама взлетела, подхваченная ветром, и пространство между нами наполнилось ледяным сквозняком и запахом лаванды. – Да, остановить тебя не в моих силах… чего не скажешь о твоей жене. И она остановит тебя. У нее уже возникли… сомнения.

– Ты так уверен, братец? – спросил Ярин. – Всего-то и нужен, что один шепоток.

– Насколько я помню, наш брат не желает твоих иллюзий. Нет, он жаждет… неподдельной любви, выросшей из ее неокрепшего расположения. Скажи, Енош, как сильно она полюбит тебя, когда первый дом рухнет под тяжестью трупов, раздавив ребенка? Сколько потребуется шепотков, чтобы заглушить ее ненависть, когда волна костяной пыли задушит укрывшуюся девушку? Вспомни, говорил ли ты ей когда-нибудь, сколько детей погибло в Солтренских землях?

Взгляд мой метнулся к Еношу, и муж опустил голову – то ли сожалея, то ли прячась от моего осуждения.

– Дети. Такие невинные. До поры до времени. – Эйлам бросил на меня оценивающий взгляд и самодовольно приподнял бровь. – Вся эта суета вокруг смертной женщины всего лишь ничтожная пылинка на нашей памяти. Сегодня она есть, а завтра уже исчезла.

Ничтожная.

Горячая кровь прилила к коже, наполняя меня жгучими муками ярости и отчаяния. Он решил ничего не делать? Оставить меня в вечном холоде? И все потому, что он… ожидал, что я стану защищать невиновных?

А как же мой пойманный в ловушку ребенок?

Разве он не невинен?

Нет, я ни за что не подведу своего малыша снова.

– Думаешь, я окажу тебе услугу и остановлю Еноша? – я подалась к Эйламу, и он отшатнулся, как будто чувствовал себя неловко от моей близости. – Подумай еще раз, Эйлам, потому что прямо сейчас я испытываю сильное искушение помочь ему.

Почему Ярин спрятал лицо в ладонях? Почему Енош зашипел? Что я сделала? Разве не этого он хотел от меня? Чтобы я поддержала его?

– Ты действительно поможешь? – Эйлам раскрыл ладонь – на ней лежал деревянный кол. – Покажи мне, насколько я ошибся в моих допущениях, смертная. Конечно, мои братья не станут вмешиваться, не направят ни твою руку, ни твой разум.

– Что? – Потрясенно задохнувшись, я взглянула на Еноша, озабоченно прищурившегося, потом снова посмотрела на кол.

– Если я… Если я это сделаю, ты вернешь мне мою жизнь?

– Дыхание смертного в обмен на твое. По-моему, это честная сделка.

Ни секунды не мешкая, я потянулась к колу, на миг коснувшись кончиками пальцев ладони Эйлама, и сжала в кулаке гладкое дерево. Он думал, я откажусь от своего ребенка? Что меня хоть сколько-то заботит какой-то жалкий солдат?

Я вскочила и поспешила к ряду мужчин. Встав за спиной солдата с седой бородой, я приставила кол к его горлу. Моя рука так дрожала от напряжения, что оцарапала его. На коже выступила капля крови.

Ярин ухмыльнулся.

Эйлам прищурился.

А Енош… Ох, у него был такой вид, словно он только и ждет, когда я проткну человеку горло, чтобы он мог овладеть мной в луже крови. Может, я ему и позволю, после того как сделаю дело. А я его сделаю. Я могу. Ради моего ребенка – могу.

Я схватила мужчину за волосы.

Потянула их.

Сильнее прижала кол.

Человек закричал.

Бух.

Кол вдруг оказался в снегу – чистый, незапятнанный, неиспользованный. Моя пустая рука неудержимо тряслась. Спазмы растекались от руки по всему телу, проникая в самое нутро, меня трясло так сильно, что мир вокруг расплывался.

Эйлам исчез. Растворился в воздухе. Осталось лишь эхо произнесенных им слов:

– Что и требовалось доказать.

Глава 20
Ада

Я сидела на лошади перед Еношем, повесив тяжелые, безжизненные руки, браня себя за свою чертову слабость.

Если бы я только пырнула этого старика в горло…

После нескольких часов добровольного молчания я протяжно выдохнула, глядя, как облако пара клубится в ночи, более холодной, чем сама смерть.

– Т-ты можешь с-сказать, чт-то разочарован в-во мне.

Енош поплотней закутал меня в, кажется, третью меховую накидку, но даже Королю плоти и костей уже не удавалось заставить мои зубы перестать стучать.

– Как я могу быть разочарован, если именно из-за этого я и влюбился в тебя?

Его ласковые слова отнюдь не помогли мне набраться злобы.

– Если б-бы я уб-била того человека, я могла б-бы сейчас жить, а н-не отмораживать себ-бе задницу. Мы б-бы поскакали к верховному храму, уб-били б-бы всех священников и поехали наконец домой. Но я уб-бивала т-только чертовых рыб, а они не кричали.

– Не говоря уже о той раненой птице, на которую ты случайно наступила в детстве, – пробормотал муж. – Ты мне как-то рассказывала… И о том, что плакала потом два дня.

– Она так ужасно то ли хрустнула, то ли хлюпнула под ногой… – Я потерла ледяной кончик носа о мех, втягивая в легкие морозный воздух, набираясь храбрости. – Могу я спросить тебя кое о чем?

– О чем угодно, – ответил он, но напрягся, явно полагая, что я захочу узнать о детях за Солтренскими вратами.

Но я вообще-то уже и сама представляла. Ведь каждого случайного солдата, каждого ночного сторожа, каждого, кого мы встретили на пути к Элдерфоллсу, Енош убивал – мимоходом.

– Ты когда-нибудь сожалел?

– Не по тем причинам, по которым хотелось бы тебе, Ада. Для меня смертные всего лишь плоть да кости, пот да шрамы. Они рождаются, чтобы умереть, дабы я мог укрепить мосты безмолвного кладбища – моего пустого, пустого дома. – Он тяжело вздохнул и, наверное, в сотый раз за время нашего путешествия запечатлел поцелуй на моей макушке. – Я знаю, это не то, что ты хотела услышать.

Нет, но это именно то, что мне нужно было услышать, чтобы обрести ясность.

– Ты все еще распространяешь гниль среди детей?

– Да, с тех пор, как мы покинули Бледный двор.

Я повернулась, вглядываясь в темноту, из которой мы выехали. Сотни трупов маршировали следом за нами – собранные из одного города, семи деревень и таверны, на которую мы наткнулись случайно – и где Ярин решил переночевать.

Больше сотни самоубийц.

А Эйлам так и не появился.

Куда бы мы ни приходили, Енош щадил женщин и детей, ограничиваясь солдатами, священниками и редкими идиотами, которые набрасывались на нас с вилами или лопатой. Возможно, это был его способ показать мне, что он старается быть тем мужчиной, которым я хочу его видеть, – ну, как может.

Проблема в том, что я уже не была уверена, хорошо это или плохо. Плохо, наверное, потому как ослабляло решимость, которую Енош хотел продемонстрировать своему брату, а это, в свою очередь, укрепляло веру Эйлама в том, что Енош вынужден будет остановиться.

Из-за меня.

Я накрыла ладонью руку своего мужа, которой он придерживал меня за талию.

– Ты когда-нибудь просил брата искажать мои мысли?

– Наоборот. Я много раз просил его их не трогать.

Потому что Енош жаждал быть любимым по-настоящему, как и сказал Эйлам.

– А попросил бы когда-нибудь?

– Не чтобы завоевать твою любовь.

Ему бы и не пришлось.

Где-то между лесом, смертью и утоплением я влюбилась в этого мужчину – вопреки принципам, греховности, предосторожности. И не могла больше выдавать страсть за отвращение, удовольствие за боль, а любовь за безумие.

Да, Енош многогранен, Енош жесток, но он не лишен достоинств. Невзирая на его извращенную мораль, после того как я выползла из могилы, он проявил ко мне больше любви, внимания и заботы, чем другие за всю мою жизнь. И, если не считать убийств, он очень старался вести себя прилично.

– Значит, чтобы лишить меня сострадания? Я видела, как вы переглядывались.

– Я подумывал о том, чтобы попросить Ярина… разжечь твою ненависть к смертным, чтобы она вновь не обрушилась на меня. – Несколько секунд тишину нарушал лишь цокот копыт, потом Енош добавил: – Конечно, это было до того, как Эйлам проверил твою решимость. Превратить тебя на некоторое время в равнодушного наблюдателя было бы довольно легко.

Оглянувшись, я наткнулась на его непривычно тусклый взгляд:

– На некоторое время?

– Даже бог Шепота не всесилен.

– Енош, та женщина в Айренсти перерезала себе горло.

– Она оплакивала своего погибшего мужа и, насколько я помню, недавно потеряла сына. Разве он не нашептывал в твоем сознании, пытаясь пробудить нежные чувства ко мне, когда ты еще носила то прелестное колье…

– Это был ошейник.

– Прелестный. Жаль, что он пропал. Я могу сотворить тебе новое ожерелье, не такое тугое, но чтобы охватывало твою прекрасную шейку. – Кажется, он шутил – несмотря на тьму, я слышала в его голосе усмешку. – А когда шепотки прекратились, ты полюбила меня?

– Я ненавидела тебя до того и презирала после.

– Точно, и ох как болезненно честно. – Теперь он и впрямь смеялся. – Теперь Эйлам убежден в твоих колебаниях и рассчитывает на то, что Ярин выдохнется прежде, чем я достигну той степени опустошения, которая должна положить конец всему.

– Нужно было лишить меня этого проклятого сострадания, едва появился Ярин. Может, тогда я бы убила солдата.

– Двести лет лжи, обмана, иллюзий. Я не хочу, чтобы все это встало между нами – без необходимости. Впрочем, сейчас это уже не имеет большого значения. На данный момент все, что у нас осталось, это надежда на то, что моя настойчивость заставит его сдаться раньше, чем ты опять возненавидишь меня.

У меня перехватило горло.

Нам нужен план получше.

Потому что чем дольше я сижу на этой лошади молчаливым свидетелем, тем больше людей погибнет. В то же время наблюдение за тем, как Енош превращает земли за очередными вратами в кладбище, вбивает между нами новый клин. И что хуже всего…

Это может и не вернуть нашего ребенка.

Енош ясно дал это понять.

Если я хочу получить своего ребенка и остановить убийства, дабы обрести наконец хоть какой-то покой теперь, когда мы с Еношем сблизились, я должна убедить Эйлама в том, что мне не остановить мщение моего мужа. А самый быстрый и надежный способ добиться этого…

Самой стать мщением.

– Мы найдем решение, – сказал Енош, потому что, наверное, почувствовал мое беспокойство, хотя оба мы знали, что я и только я превратила ситуацию в неразрешимую, когда пригрозила Эйламу, что могу помочь мужу, не будучи готовой идти до конца. – А до тех пор я стану с радостью убивать за тебя.

Я прижалась к его груди – словно никогда еще не слышала слов приятнее.

– Ты сегодня чертовски романтичен.

Та легкость, с которой он протыкал костяным шипом горло любого встречного, мимоходом, даже не глядя на него, меня уже не задевала. Нисколько. Я уже знала, что должна сделать.

Я должна стать Королевой гнили и боли.

Прекрасной и ужасной.

Нежной и жестокой.

И начну я с тех, кто меня убил.

* * *

Мой муж направил нашего скакуна к ряду покосившихся рыбачьих хижин, тихо спящих под новорожденной луной. Свет тонкого месяца дрожал на кристалликах снега, вмерзших в хрустящую под копытами тонкую ледяную корку.

Холодный кончик носа Еноша коснулся моего виска:

– Покажи мне, где живет тот мужчина, который убил мою жену.

– Их было двое. Один – б-брат Розы, Генри. Я знаю, где его дом. А где живет второй и кто он – не знаю. – Справа от нас стояла та старая лачуга, где когда-то поселились мы с папой – с распахнутой настежь дверью, висящей на одной нижней петле. Внутрь летела снежная пыль. – Дом заброшен, и папы нигде не видно.

Как и ожидалось.

Я никогда не тешила себя иллюзиями, но любой, у кого есть хоть капля мозгов, понял бы, что папа, скорее всего, мертв. Убит – если не местными жителями или священниками, то хворью, разъедавшей его легкие.

Я указала на второй дом слева от выложенного кирпичом колодца. Из трубы дома тянулась тонкая струйка дыма, наглядно доказывая, что мерзавец Генри у себя.

– Я не хочу, чтобы папа бродил.

– Может, мы еще найдем его, – сказал Енош и заставил лошадь замедлить шаг. Трупы меж тем растворились в тенях, накрывших Элдерфоллс. – Какой у нас счет, Ада?

Странная волна гордости захлестнула меня – ведь я, с помощью Еноша, подсчитала все до единой смерти.

– Шестьсот двадцать восемь.

Он спешился и снял меня с лошади. Ноги совсем одеревенели от холода и многих часов в седле.

– Он прикасался к тебе, этот… Генри?

– Насколько я помню, н-нет. – Я последовала за мужем к дубовой двери. Многие дома Элдерфоллса стояли заброшенные или тихо спали, разве что где-то лаяла собака. – Н-нож вонзил т-тот, д-другой. Но Генри т-тоже пошел за мной и угрожал д-доставить меня священникам м-мертвой, если я не пойду с ним п-по д-доброй воле.

– Ненавижу, когда ты так дрожишь…

Енош пнул дверь, сорвав лязгнувший засов. Пес залаял громче, а потом завыл.

К собачьей песне присоединились стоны и невнятное бормотание, донесшиеся из глубины дома. Их сопровождала знакомая вонь соленой рыбы. В тусклом свете, исходящем от жалкого подобия огня в очаге, стала видна тяжело поднявшаяся с соломенного тюфяка фигура.

Я заскрежетала зубами:

– Привет, Генри.

– В чем дело? – Покачиваясь от выпитого или со сна, или от того и другого разом, мужчина ухватился за грубо обтесанную балку, поддерживающую что-то вроде устроенного под потолком сеновала. – Кто… – Глаза его остановились на мне, и он шарахнулся в сторону, споткнулся о собственную ногу и шмыгнул за кресло-качалку, тщетно укрываясь за деревянной плетенкой. – Ты! Ты же умерла. Я видел. Видел, как у тебя кровь хлестала из брюха. Нет, нет, нет… Ты мертва!

– Да. – Та же участь ждет и его. Он умрет. Умрет от моей руки. Это мой выбор, и я быстро примирилась с ним по дороге сюда. – Отморозила все нах-хрен из-за тебя.

Я смотрела, как впадины под его скулами наполняются тенями, как он становится больным и слабым на вид – совсем не похожим на того мужчину в фетровой шляпе, который загнал меня в угол.

Теперь я загнала в угол его. Мой смертоносный муж рядом, и расплата близка. Только вот взгляд Генри отчего-то метнулся в сторону сеновала. Раз. Другой.

– Там наверху кто-то есть, – сказала я.

– Знаю, любовь моя, – откликнулся Енош. – Его сердце так и бухает, качая по венам жидкий ужас.

– П-позволь мне уб-бить этого.

Стук зубов сильно поубавил уверенности в моем тоне, да и руки отчего-то опять затряслись.

Взгляд Еноша скользнул по моим дрожащим рукам, потом поймал мой взгляд, и Енош покачал головой, словно бы говоря: «Ты опять не сможешь, укрепив тем позицию Эйлама».

Нет, я смогу!

Мысль о том, чтобы отнять жизнь, ужасала меня, но мне следовало собраться с духом, взять себя в руки. Если я не в состоянии убить тех, кто принес мне смерть, то это никогда не кончится. Не кончится ничем хорошим. И я никогда не верну своего ребенка.

Все. Пора.

– Дай мне клинок, – велела я Еношу, и брови его полезли на лоб. – То, чего хочет твоя жена, твоя жена получит, помнишь? Твоя жена хочет костяной нож.

И снова в глазах его мелькнул этот голодный блеск, когда он открыл ладонь, на которой возник клинок с резной рукоятью в виде виноградных лоз, таких же, как рубцы на моем животе, – чтобы удобнее было держать оружие.

– Нет! Я… Я… Это же не я… – Генри громко рыгнул со страху, взгляд его лихорадочно метался между Еношем и дверью. – Это сделал Арне! Мой кузен всадил в тебя нож! Клянусь могилой матери! Это был он! Он тот, кто тебе нужен. Он там, наверху!

Сердце в моей груди подпрыгнуло, желудок тошнотворно скрутило. Я отступила от мужчины и запрокинула голову, чтобы лучше видеть.

И увидела.

Увидела красный отблеск углей на лезвии заржавленного ножа. Ножа, острый конец которого упирался в доску. Ножа, по рукояти которого постукивал корявый палец. Все остальные части Арне скрывались в тени.

Проклятый дьявол, уж этого-то я убить точно смогу.

– Это тот мужчина, который пырнул меня ножом.

Один быстрый шаг, и ладонь Еноша легла на лицо Генри. Он толкнул мужчину так, что тот врезался спиной в балку. Сеновал тряхнуло. Кожаные нити быстро привязали Генри к столбу, а Арне меж тем отполз дальше во мрак.

– Где мой отец? – Я подошла к Генри, наставив на него нож. – Что с ним случилось?

– Клянусь, я не причинял ему вреда! О мой бог Хелфа, помоги мне! – Генри взвыл. – Роза! Это она указала на него священникам! Получила деньги! А потом смылась!

Значит, этой сучки вообще нет в Элдерфоллсе.

– Куда?

– В Хогсботтом. Три дня пути отсюда, вверх по реке.

– И что священники сделали с моим отцом?

– Может, Роза знает, а я, клянусь, больше не знаю ничего!

Выходит, и пользы от него больше никакой.

Я тяжело сглотнула застрявший в горле ком. Небеса, мне следовало уделить больше внимания поведению своего мужа. Как там он убивал? Как вообще один человек убивает другого? Я приставила острие ножа к животу мужчины, под самым пупком.

Так?

– Это очень болезненно, как ты, возможно, помнишь. – Енош встал за моей спиной, положил руки мне на живот, и шепот его согрел мне ухо. – Смерть может наступить только через день или два, в зависимости от силы кровотечения и того, какие внутренние органы повреждены. Его собственные экскременты растекутся, отравляя организм изнутри.