Текст книги "Королева праха и боли"

Автор книги: Лив Зандер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 13
Ада

Мороз пробрал меня до костей.

Обхватив себя руками, я попятилась от этого мужчины… Незнакомца, не имеющего ничего общего с Еношем.

Тени качающихся на ветру ветвей ближайшей ивы изменяли его черты. Лунный свет, отражающийся в блестящих глазах, лишил лицо всяких красок.

Горло мое сжалось. Уловка?

Он встал и повернулся ко мне.

Моя правая пятка оторвалась от земли.

Он остановился.

– Ты боишься меня.

– Б-б-боюсь т-т-тебя? – Ярость и страх смешались во мне бурлящим водоворотом, доводя меня до предела. – Ты швырнул меня в яму, позволил гнить, приказал трупам детей зарыть свою жену заживо. Я от тебя в ужасе!

Губы его приоткрылись, словно он собирался начать оправдываться, потом сжались в тонкую линию. Повесив голову, Енош запустил пальцы в волосы цвета воронова крыла, сжал кулак – и рванул, тяжело дыша, неразборчиво бормоча что-то и переминаясь с ноги на ногу.

Нет, это совсем не похоже на него.

Кто этот мужчина?

Он снова поднял на меня взгляд: на лице, лишенном защитной маски, ясно проступала каждая страдальческая складка между бровями, каждая мучительная судорога дрожащего подбородка.

Ну и что же мне с этим делать?

Губы его вновь разлепились, он громко сглотнул и шагнул ко мне:

– Прости меня… Пожалуйста.

Страх объял меня, я попятилась еще дальше – и наступила на хрустнувшую детскую ножку. Енош никогда не просил прощения и уж точно не говорил «пожалуйста», и потому этот незнакомец пугал меня куда больше, чем когда-либо пугал бог.

Да, я боялась этого чужака – потому что не знала его.

Не понимала что делать, чего ожидать, не понимала, почему он стоит, пошатываясь, и не набрасывается на меня.

Я вся дрожала под умоляющим взглядом странного незнакомца. А он с каждой секундой все больше бледнел, как будто маска жестокого безразличия, сойдя с лица Еноша, открыла лицо древнего старика, изборожденное морщинами сотен тяжких столетий.

Он сделал еще шаг.

– Маленькая…

– Не приближайся ко мне! – Я прижалась спиной к стене маленьких черепов и костлявых грудок. – Оставь меня в покое!

Брови его сошлись над полными боли глазами:

– Не могу.

Еще шаг.

Медленный. Но решительный.

И еще.

Паника снова сдавила горло. Все инстинкты тела надрывались, приказывая бежать. Бежать! Куда? Куда угодно, лишь бы отсюда. Куда угодно, лишь бы от него.

– Иди ко мне. Не к своему хозяину, а… ко мне. – Остановившись, Енош раскинул руки, приглашая меня в свои объятия. – Я всего лишь хочу обнять и согреть тебя.

Я боролась с призрачным притяжением – меня отчаянно влекло в лапы чудовища. Исходящее от его пальцев тепло служило отличной приманкой.

Приманка – она ведь в ловушке.

Нет, я не куплюсь на эту уловку. Лучше утоплюсь, чем поддамся его обещаниям. Он сулит мне утешение. Покой. То, чего я хочу. В чем нуждаюсь. О чем молила – и была отвергнута снова и снова!

Все, больше я ничего не хочу.

Только не от него.

Отказываюсь от своего желания.

Я вскинула руки, словно это могло отогнать дьявола.

– Я найду больше тепла в объятиях трупа!

Он вздрогнул:

– Ада!

– Не зови меня так!

Дюжина тонких трещин пробежала по моему молчащему сердцу, и мучительная боль выплеснулась из него в грудную клетку. Маленькая. Смертная. Жена. Это я еще могла стерпеть. Но только не мое имя.

Только не мое имя, слетающее с его губ.

Только не после… этого.

Мелкими шажками семеня вдоль шеренги детей, я двинулась к воротам.

– Не приближайся!

Он не приближался.

Но и не позволял расстоянию между нами увеличиваться, в точности повторяя мои шаги.

Я понимала, что мне не сбежать от него, потому что ноги я передвигала лишь благодаря его дозволению. Но мне дико хотелось убежать от предательской тяги в груди, от боли, толкающей меня в его объятия, – просто чтобы доказать себе, что я это могу.

Еще шаг.

Я запнулась о камень.

И качнулась вперед, всплеснув руками. А когда восстановила равновесие, оказалось, что Енош все-таки подкрался ко мне, застыв всего в паре шагов от меня – и пространство это стремительно наполнялось теплом.

Я покосилась на врата.

И рванулась туда.

Но прежде, чем моя нога оторвалась от земли, Енош поймал меня за талию и притянул к себе, к своему горячему, пылающему телу.

– Успокойся.

Ярость сжигала меня, я уперлась кулаками в его грудь в попытке оттолкнуть.

– Отпусти меня!

– Никогда. – Он до боли стиснул меня, погружая в запах припорошенного пеплом снега. – Зови это одержимостью или жестокостью. Хотя сам я близок к тому, чтобы назвать это совершенно иначе.

Из глубин моего горла вырвался крик, я дергалась и извивалась, изо всех сил борясь с его хваткой, с его умопомрачительным жаром. Но, как я ни сопротивлялась, он лишь сжимал меня крепче.

– Тш-ш… – раздалось у моего уха. – Пожалуйста, прости меня.

Это его шипение и то, что он снова осмелился просить прощения, лишь распалило мою злость, превратив ее в неудержимую ярость. Я корчилась, била его локтями, лягалась, колотила кулаками по его груди, словно одержимая, ничего уже не соображая.

Слишком много всего навалилось на меня.

Слишком.

Шок смерти, ребенок в утробе, горькое одиночество жалкого существования, чреватого всеобщим презрением… Я ничего этого не заслуживала. Я устала от того, что все вокруг помыкают мной, как рабыней, как скотиной!

– Я поддался гневу, потому что ничто не пугает меня так, как мысль о том, что я могу потерять тебя. – Голос Еноша сделался хриплым, дрожащим. – Но я не должен был этого делать. Прости меня.

– Ты похоронил меня!

Хлоп.

Голова Еноша дернулась, на правой щеке быстро наливался багрянцем отпечаток четырех пальцев. Я его ударила.

Замерла я лишь на секунду, а потом вскинула подбородок:

– Ну, давай. Брось меня в яму! На двадцать дней… На месяц!

Он сглотнул.

Положил ладонь на мой затылок. Притянул к себе и прижал лицом к колотящемуся сердцу. Скользнул губами по моему уху:

– Я люблю тебя.

Слова его что-то сломали внутри меня. Ноги мои подогнулись. Я не желала его любви – слишком она болезненна, слишком непредсказуема, слишком – чертовски – разрушительна.

Енош прижимал меня к себе, пытаясь удержать, но ноги мои окончательно отказали, и он в конце концов сдался и мягко опустил меня на землю, усевшись вместе со мной, продолжая обнимать и успокаивать.

– Я тебя ненавижу. – За то, что он держал меня именно так, как мне было нужно, вместо того чтобы быть холодным и безразличным, превращая меня в жаждущую, дрожащую размазню.

– Пускай ты будешь ненавидеть меня вечно, лишь бы была рядом, – губы его коснулись уголка моего рта, целуя, потом он перекинул одну мою ногу через свою, так что я оседлала его. – Но позволь мне, по крайней мере, любить тебя.

Я содрогнулась всем телом – от того, как он прижал меня к твердой, очень твердой выпуклости.

– Нет!

– Т-с-с-с… – снова прошептал он. – Разве не этого ты хотела? Разве не этого жаждала? Моего поцелуя? Моего внимания? Жара моего члена меж твоих ног?

Я извивалась в его объятиях, я била и царапала его всюду, куда дотягивалась. Разум мой утонул в ярости. Красные полосы теперь бороздили его шею и подбородок. А я визжала, визжала, как банши.

Возможно, я и выбралась из могилы, а вот мой здравый рассудок явно остался там. А может, я хотела, чтобы он отомстил мне – ударил, выпорол, похоронил. Все что угодно, только бы скрыть то, как меня тянуло к нему, как я хотела, чтобы он сжимал меня крепче, когда я двигала бедрами, подаваясь навстречу ему.

Но Енош не уклонялся от моих нападок, не заставлял меня прекратить. Нет, то, что он делал, было куда хуже. Гораздо хуже.

Он позволял мне.

Енош терпеливо сносил все, а палец его меж тем уже скользнул под мое платье, раздвинул завитки волос, коснулся клитора.

– Продолжай, маленькая. Царапай меня. Бей.

Ну ладно. Я повиновалась.

Я распалялась с каждой атакой, с каждым хлестким взмахом ладони, сжигая все муки, которые так долго изматывали меня. Слишком долго. Все – от сплетен, преследовавших меня, от осуждения до несправедливости – я вложила в свои кулаки и ногти.

И мне было хорошо.

Я освобождалась.

Внезапный прилив тепла к лону подсказал мне, что штаны Еноша испарились. Чуть откинувшись назад – его ладони уперлись в поросшую травой землю – он приподнял меня, сидящую на его бедрах, усиливая восхитительное давление.

И это тоже было приятно.

Теряя запал и точность, я продолжала шлепать ладонями по его груди, одновременно быстрее двигая бедрами, потираясь о его закаменевший ствол, пока мои ноющие соски не стали такими же твердыми, но… О, этого было мало!

– Нет, моя жена не захочет сбежать от меня, верно? – Енош смотрел на меня. Красные пятна и царапины на его лице уже исчезли. – Ибо я – биение ее сердца, кровь в ее венах и жар, за который она так отчаянно цепляется.

Тон его почти не скрывал самодовольства и надменности; верхняя губа слабо подергивалась, как будто привычная маска пыталась вернуться.

Но я этого не допущу.

Потому что отказываюсь продолжать это безумие!

Потому что разобью чертову маску сегодня ночью!

Не тратя время на очередную атаку, я вновь повела бедрами, и головка его члена уперлась во вход. Я чуть-чуть надавила, Енош зажмурился, и его стон слился с моими всхлипами.

Я дрожала, охваченная лихорадочным жаром, раскачиваясь, загоняя его глубже и глубже. М-м-м, как же он пульсирует во мне, горячий и твердый, согревая меня так, как давно уже отказывался согревать.

Енош с усилием выдохнул и прижался лбом к моему лбу.

– Как же сладостно твое жаждущее лоно сжимает меня.

Я прижималась к нему, и мы двигались в едином ритме. Я отдавалась теплу, которое порождал этот ритм, – не устояла перед каплей порочной неги в аду вечного холода и душераздирающего одиночества. Я преследовала каждую искру, покалывающую мой клитор, каждую судорогу внизу живота.

Я толкнула его в грудь, и он упал спиной в траву, даруя мне наслаждение от того, что проник еще глубже. Руки его блуждали по моей талии, толкая меня вниз каждый раз, когда сам он подавался вверх, и клитор мой терся о его твердое тело.

Потом дыхание Еноша участилось, и он издал гортанный стон:

– Назови меня по имени!

Я навалилась на него, ерзая и подскакивая, пока между моих ног не вспыхнул пожар.

– Енош…

Обжигающий, изнуряющий, бешеный огонь растекался по мне, пожирая все тело, внутри и снаружи, проникая в кончики пальцев, да что там, даже в корни волос, вызывая блаженную дрожь, покрывая кожу смешными пупырышками и вставшими дыбом волосками.

Енош, задохнувшись, напрягся подо мной. Бедра его застыли – как всегда, когда он достигал вершины наслаждения. Боги, возможно, непредсказуемы, а вот мужчины – вполне.

Я соскользнула с него и устроилась на его груди.

За моей спиной напряженный, не разрядившийся член Еноша шлепнулся о его живот, но его мучительный стон лишь вызвал у меня улыбку. Енош уставился на меня расширившимися глазами, бессознательно выгнулся подо мной, лихорадочно толкая меня назад, к своему стержню.

Но было уже слишком поздно.

Застонав, задергавшись, он выплеснул семя на собственный живот. Или на подол моего платья? Кто знает?

– Трение, – я наклонилась к нему, коснулась кончиком языка мочки уха. – Это заложено природой – двигаться, качаться, соприкасаться в поисках его. Но если его убрать, отказаться от прикосновений, поддавшись наслаждению, – тебе станет больно. Ты можешь быть богом, хозяин, но в такой момент твой член заставляет тебя выглядеть довольно-таки смертным.

Его рука мгновенно метнулась к моей короне:

– Кажется, ты напрашиваешься на наказание?

– Кажется, ты перестал молить меня о прощении?

Секундное замешательство.

Впервые мой муж выглядел совершенно ошеломленным, задыхающимся от своего чертова высокомерия. Он побледнел, губы беспомощно открывались и закрывались, как у выброшенной из воды рыбы: у него не осталось ничего, за что можно было бы спрятаться.

В конце концов он вздохнул, отпустил корону, и в глубине его зрачков шевельнулась боль.

– Ты простишь меня?

Это будет зависеть от того, что именно даст мне прощение.

– Ты почти похоронил меня заживо.

– Только почти, и не совсем заживо. – Я промолчала, растягивая мгновения тишины, и он подавленно кивнул, признавая поражение, и опять нервно дернул себя за волосы. – Я был… убежден, что ты планируешь побег и хочешь найти убежище при дворе моего брата.

– Что ж, ты не совсем ошибся.

Он оцепенел, даже грудь его застыла, не завершив вдоха.

– Объясни.

– Ты просил у меня прощения за то, что швырнул меня в могилу? – Я выпрямилась, заново знакомясь с мужчиной, скрывавшимся под маской. Неважно он сейчас выглядел. – Я объясню, но ты меня выслушаешь, не перебивая, пока я не закончу.

– Маленькая…

– Не перебивая! – Я не стала обращать внимание ни на сорвавшееся с его губ рычание, ни на сверкнувшие зубы: казалось, он собирается укусить меня. – Потом ты отведешь меня к Ярину, чтобы он подтвердил, что я сказала тебе правду.

Его нижняя челюсть дрогнула, а глаза сузились:

– У тебя очень много требований.

– А тебе нужно выполнить очень многое, чтобы я тебя простила. – И пришло время ему узнать почему. – Ты же хочешь, чтобы я тебя простила? Да или нет?

– Я буду молчать, пока слушаю, – выдавил он. – Ради твоего прощения я сделаю что угодно.

И я выложила ему все:

– Ньяла любила Джоа еще до того, как пришла с тобой на Бледный двор. Их роман не нес лорду Тарнему никакой политической выгоды, поэтому он разлучил их и отдал дочь богу в обмен на армию. – Я наблюдала за лицом Еноша и увидела на нем сперва замешательство, а потом старую боль: от внешних уголков его беспокойных глаз потянулась паутина тонких морщинок. – Она продолжала встречаться с Джоа всякий раз, когда покидала Бледный двор – Орли пыталась отговорить ее, но так и не смогла. И таким образом помогла держать все в секрете.

Черты его лица затвердели:

– Твои слова звучат довольно уверенно.

– Потому что я могу доказать их.

Возможно. Надеюсь.

Я поведала ему о том дне, когда застала Орли, ругающей лорда Тарнема, о том, как в Элдерфоллсе не могла удержать в желудке никакую еду, о проросших семенах. Чем больше я говорила, тем сильнее напрягалось подо мной его тело. Когда я рассказала о своей беседе с лордом Тарнемом, Енош запрокинул голову, выпятив кадык, и уставился в пустоту черного неба.

– Енош, дочь, которую ты думал, что потерял, была смертной, потому что… Ты чувствовал ее, потому что она была не твоей. – Я взяла его руку, прижала его ладонь к своим ранам. – Этого ты чувствовать не можешь, потому что он… такой, какой он есть. Но я знаю, что Ярин и Эйлам ощущали что-то. Скажи, ты не улавливал во мне какую-нибудь странность после того, как я умерла?

Он не шевелился, не говорил.

Только тяжело сглатывал.

В его глазах блестели обломки двухвековой веры и лжи, превратившей любящего мужчину в разгневанного бога. На лице Еноша сейчас четко вырисовывалась каждая страдальческая морщина. На скулах нервно ходили желваки, нижняя губа подрагивала, выдавая сомнения.

– Я… – Его трясущиеся пальцы поползли по моему животу. – Да.

Еще одна искра надежды.

Еще один укол боли.

Как и ожидалось.

Взгляд Еноша скользнул по трупам детей, как будто он не мог заставить себя посмотреть на меня, и что-то непривычное читалось сейчас на его лице. То, чего я никогда не видела прежде.

Вина.

Потом он все-таки поднял глаза и, положив ладони на мой затылок, притянул меня к себе – только чтобы шепнуть мне на ухо:

– Вина и скорбь. Надежда. Грех. Безумье шепота во всех.

Свет ослепил меня.

Я крепко зажмурилась, и в уши мне хлынула какофония стонов и смеха вперемешку с лязгом металла. Запах влажного воздуха исчез вместе с пением сверчков, сменившись сладким ароматом вина.

А потом раздался голос Ярина:

– О, как я люблю неожиданных гостей. Вы прибыли как раз к самому веселью.

Глава 14
Енош

С неистово колотящимся сердцем я притянул Аду к себе. Мы стояли посреди владений брата. Ноги моей жены подгибались, и я просто боялся ее отпустить.

– Ты знаешь, где мы?

Она кивнула, лихорадочно переводя взгляд с груды красных и зеленых подушек в центре комнаты.

– При дворе Междумыслия.

– Совершенно верно, Ада. – Голый Ярин развалился на красной бархатной кушетке, запустив одну руку в медные кудри ублажающего его трупа. На ладони другой его руки балансировал железный кубок с вином, из которого Ярин время от времени прихлебывал. – Как же я рад, что вы решили… Ох, милая, ты вообще смотрела на себя? Что случилось с твоими волосами… И что это за корона из костей на твоей головке?

Я спешно сотворил себе камзол – ведь я явился сюда почти такой же голый, каким выскочил из источника… в непростительном приступе ярости.

– Веди себя прилично.

– Опасаешься, что твоя женушка слишком высоко оценит мою оболочку? Мы же оба знаем, что я самый красивый из нашей троицы. – Хихикнув, он швырнул кубок через всю комнату так, что тот лязгнул о стену из песчаника, и повел бедрами, глубже вонзаясь в рот трупа. – Вот странно, ты утверждал, что никогда не трахался, а сосешь просто отлично. Ну давай, давай, до самого конца.

Я повернул жену спиной к этой развратной сцене, да и сам отвернулся.

– У нас серьезное дело.

– Когда это хоть что-то, касавшееся тебя, было несерьезным, а? Ты всегда… Всегда был… О, да! Глотай, глотай. М-м-м, да. Ни на секунду не верю, что ты никогда не трахался. – За спиной послышался хлопок. – Так вот, ты всегда был такой угрюмый, Енош… Такой серьезный. Ты, конечно, мой любимый братец, но ох, какой же ты скучный. Ада, мой братец когда-нибудь подвешивал тебя на ремнях из твоей же кожи, трахая тебя, пока пара трупов щиплют твои соски, а третий заталкивает мосол в твою тугую…

Я предостерегающе зашипел:

– Только посмей еще раз так с ней заговорить, и я…

– Что? Проткнешь мне горло костяным шипом? Мой братец ведь предпочитает убивать именно таким способом? Нет, не думаю. – Он прекрасно знал, что здесь, где все слеплено по прихоти его мысли, у меня мало власти. – Совсем не думаю. Для бога ты слишком большой ханжа. Ты пришел спросить моего совета насчет вашего брака? Так уж вышло, что я эксперт во всем, что касается смертного сердца.

– Ты эксперт в грехе и безумии. – Позади неспешно заскрипели пуговицы, проталкиваемые в узкие петли, и я повернулся к брату, застегивающему свой богато расшитый золотом зеленый фетровый камзол. – Когда ты связывал ее душу, ты говорил, что-то… сопротивлялось твоей силе.

– Вон! – рявкнул Ярин через плечо, изгоняя трупы со связанными душами из гор подушек, точно кроликов из их нор. Его «подданные» так и разбежались во все стороны. – Что-то не припоминаю…

– «Прячется в слепой зоне небытия в самой ее сердцевине». – Ада высвободилась из моих объятий и шагнула к моему брату. Вместо волос у нее и впрямь была спутанная масса костей, травы и глины. – Так ты сказал.

– Неужели? Интересно… Нет. – Ярин подошел к круглому столу, взял с украшенного бриллиантами блюда виноградину и отправил ее в рот. – Что-то еще? Меня ждут души, которые нужно собрать, и мысли, которые следует оформить. Если ты не хочешь ненадолго отложить свою угрюмость, братец, и отдать должное моим трупам вместе со… – Его взгляд метнулся к моей жене, и он с ухмылкой наклонил к плечу голову. – Ты вроде как только что велела мне заткнуться? Никто никогда не говорил мне… Нет, на самом деле заткнуться меня просили многие, но никогда – в своих мыслях. Ох, Енош, она очень, очень особенная.

Да, особенная, но между нами все еще стояли мои вековые сомнения.

– Она носит мое дитя? Мое божественное дитя, которые мы не способны ощутить?

Вся веселость мигом слетела с него, брат резко выпрямился и шагнул к Аде. Я редко видел бога Шепота таким серьезным.

– Божественное дитя, говоришь?

Колени мои дрожали.

Нет, не мои.

Это тряслись ноги Ады, тряслись, угрожая сломаться, как бы она ни прятала это под измазанным грязью платьем, изображая силу, которой – я знал – в ней больше не осталось ни капли. Мне не нужно было чувствовать ее душу, чтобы видеть, как она надрывается. Ожидание ответа Ярин было для нее равносильно пытке.

– Я чувствую… – Ярин зажмурился, протянул к Аде руку и повел ею сверху вниз, ото лба к груди и ниже, не касаясь моей жены даже кончиками пальцев, подрагивающих в дюйме от нее. – Печаль. Гнев. Много печали, много гнева. Надежда – твой страх, и страх – твоя надежда. И… ничего. – Пальцы остановились, сжались и разжались под ее пупком. – Пустота, которая не отвечает мне. Вот здесь.

В ее животе.

То, что я ощущал всякий раз, когда избавлял плоть и кости Ады от разложения, отмахиваясь от странности, как от всего лишь очередной грани ее сопротивления мне. Нам.

Время остановилось.

Как же слеп я был.

– Ты тоже это чувствуешь? – Ярко-зеленые глаза Ярина уставились на меня, и когда я кивнул, он вздохнул. – Мне не удается это контролировать. Никогда не сталкивался ни с чем подобным.

– Эйлам с-сказал что-то нас-счет… – Ада готова была разрыдаться, ее кости отяжелели от боли. – Что во мне много жизни… Больше, чем в остальных.

– Значит, он тоже почуял что-то неладное. – Ярин прикусил верхнюю губу. – Ну так что, мы согласны с тем, что это, а, Енош?

– Это Элрик. – Звук этого имени на краткий миг разжег во мне искру старого гнева, превратившуюся в огонь радости, но тут же угасший, утонув в парализующей печали. – Мое божественное дитя, пойманное в ловушку, живое, но не способное расти во чреве моей мертвой…

Я поддержал пошатнувшуюся жену, притянул ее к себе, чтобы она не рухнула на землю. В ушах зазвенело от ее воя, я едва удерживал ее, трясущуюся, тяжело обмякшую на моих руках.

– Мой малы-ы-ы-ыш, – ее пронзительный крик заметался среди желтых камней и впился мне в грудь, острой иглой войдя прямо в сердце. – О мой бог… О мой бог… А-а-а-а!

На ногах она уже не держалась, как я ни старался, как ни приказывал им, поэтому я подхватил ее на руки и прижал к груди.

– Ш-ш-ш…

Ее маленькие кулачки снова забарабанили по моей груди, но быстро упали, безвольно повиснув. Лицо ее исказилось от страшной боли, она плакала, рыдала без слез, и каждый ее всхлип костяным клинком вонзался мне меж ребер.

Мой помутневший взгляд метнулся к Ярину:

– Сделай что-нибудь!

– Тшш, тшш, шшш… – Он прижал ладони к ее вискам, приблизил шепчущие губы к ее уху: – Слушай мой голос…

Слова исчезли, сменившись каким-то неразборчивым гудящим бормотанием, но я ощутил, как напряженное тело Ады расслабилось, обмякло у меня в руках. Ее невидящий взгляд блуждал по сводчатому потолку. Всего секунда – и она затихла.

Я приказал ее легким сжиматься и расширяться, сосредоточившись на этом ровном ритме, чтобы она успокаивалась, а потом позволил ее векам сомкнуться. Вместе с Ярином мы поместили тело моей жены с привязанной душой в сумеречное состояние подавленного сознания, очень напоминающее сон.

– Ее душа в такой тоске, так надрывается, что я опасаюсь за свои узы. – В глазах Ярина блеснуло что-то сильно отличающееся от его обычного веселья, да и голос утратил привычную отрешенность, превратившись в низкое рычание. – Что ты наделал?

Желудок судорожно подпрыгнул.

С чего же начать?

Я сглотнул застрявший в горле комок, запутавшись в чувствах, с которыми мне так редко доводилось сталкиваться.

– Ну, в последний раз я выкопал ей могилу, опустил ее туда и велел трупам детей закидать яму землей.

– Братец, пытаясь завоевать расположение женщины, нужно дарить ей цветы, – Ярин отвернулся с ухмылкой и шлепнулся на кушетку, мановением руки сотворив напротив другую, – а не хоронить ее под ними.

Мучительная тоска скрутила мне внутренности.

Каждый вдох обжигал легкие, опалял, поджаривал, обугливал, добираясь до самого сердца, которого, по моим утверждениям, у меня не было, – только вот сейчас оно вновь истекало кровью. И кару эту я принимал с радостью, потому что ничего иного не заслуживал.

Так я и стоял – пристыженный бог, погруженный в молчание, снедаемый чувством вины и крайним презрением к себе самому. Ох, как же я обидел свою жену. Моя маленькая не лгала. Она действительно пыталась вернуться ко мне, а я – что я наделал?..

Что?

Я оттолкнул ее. Наказал за предательство, которого она не совершала, причинил ей мучительную боль. Трижды. Трижды она теряла ребенка, которого так хотела. Первый раз – от клинка, второй – от моей слепоты, а теперь вот – от правды.

И я тоже потерял его.

Во второй раз за свое проклятое существование я потерял ребенка. Дочь Ньялы, возможно, и не была моей, но я все равно горевал по ней. Теперь я горюю снова, но моя боль никогда не сравнится с той агонией, которую Ада, должно быть, испытывала все это время.

Совсем одна.

Потому что меня рядом не было.

Я бросил ее наедине с горестями.

Вместо того чтобы победить одиночество моего существования рука об руку с Адой, я покинул ее. Как можно исправить тот вред, который причинил ей в своем ослепительном неведении?

– Умоляю, Енош, скажи, как такое возможно? – Ярин сел, щелкнул пальцами, создав позолоченный кубок, и отхлебнул из него. – Я в замешательстве. Ошеломлен, честно признаюсь. Почему мы чувствовали ребенка Ньялы, определенно смертного, а этот прячется от нас со всей божественной надменностью?

Ада, наверное, ничего не воспринимала, но я сел на кушетку рядом с ней и погладил ее ухо так, как ей всегда нравилось.

– Ньяла…

– О, кажется, я понял. – Ярин хихикнул, хотя и без своей всегдашней заносчивости. – Ай-ай-ай… Енош. А я-то думал, ты не делишься своими женщинами. Выходит, ты не такой уж ханжа.

В любой другой день я перерезал бы ему глотку, чтобы братец истек кровью на свои подушки, но сейчас я едва сумел заставить себя поднять голову.

– Орли держала ее дерзкую, безрассудную измену в тайне. Вот она, бесконечная развращенность смертных во всей красе.

Я на два столетия застрял в поддельной ловушке горя, скорбя о потере дочери, которая и вовсе не была моей. О, Орли прекрасно скрывала свое предательство. И настроила меня против жены, когда я проснулся, отравив мне разум настороженностью и подозрениями.

Я ожидал от себя бешенства, стремления вернуться на Бледный двор, чтобы вплести служанку в трон, но обнаружил в душе лишь одинокую печаль.

Апатию.

И усталость.

Два века ярости и недоверия – и что мне это дало? Мертвую жену, полную праведного гнева. Дитя, потерянное из-за моего собственного озлобления. И разбитое сердце, неистово бьющееся за них обоих.

Я люблю Аду.

Люблю ее, как никогда и никого не любил прежде, не помня о боли, которое это чувство уже причинило мне, не думая о страданиях, которые еще, несомненно, последуют. Люблю ее безумно, но это не спасло ни ее, ни меня. И не спасет этот мир.

Как же все исправить?

Я настолько полон старой ненависти и опаски, что позволил им поймать меня в западню; из-за них я причинил вред честнейшей на земле женщине. Женщине, которая хотела вернуться ко мне, которая, возможно, питала ко мне привязанность. Может, даже чуть-чуть любила?

Но это было до того как…

До того, как я позволил подлости смертных вспороть ей живот. До того, как отказал ей в своем тепле, хотя и знал, каков он – мучительный холод смерти. До того, как надел на нее корону из пальцев мертвых детей. До того, как опустил ее в эту проклятую могилу!

– Бессмертное дитя… – Ярин, скрестив ноги, задумчиво провел пальцем по нижней губе, разглядывая носок собственного сапога. – Мне только что пришло в голову, что я, возможно, зачал тысячи таковых, по незнанию оставив их в гниющих животах бесчисленных шлюх. И даже я не нахожу здесь ничего смешного. Ты прекрасно знаешь, как я люблю детей… В их головах скачут такие приятные мысли.

Я теснее прижал к себе обмякшее тело Ады, сделал еще один обжигающий вдох, и новая волна стыда опалила меня.

– Он не может умереть. Если бы он разлагался, это сказалось бы на ее матке. Но он не может и расти. Эта… пустота в ее чреве не изменилась со времени ее смерти, оставшись – в лучшем случае – размером с горошину.

– Если только… – Ноготь Ярина несколько раз проехался по нижнему ряду зубов: туда-сюда, туда-сюда. – Если только ты не сумеешь убедить нашего возлюбленного братца вернуть ее. С душой, привязанной к неповрежденной оболочке, твоя женщина стоит всего лишь в одном вздохе от жизни.

В одном вздохе Эйлама, потому что он – бог жизни и ее отсутствия. Большинство смертных за все свое существование никогда не пересекаются ни со мной, ни с Ярином, но каждый из них обязательно хоть раз да встречается с нашим братом.

– Воскрешение. – В груди затрепетала пробудившаяся надежда – и мгновение спустя рухнула в бездну отчаяния. – Он никогда не согласится.

– Гм-м-м… Да… Утопление.

А еще то обезглавливание шесть веков назад…

– Среди прочего.

– Нет, ты совершенно прав, Енош. Он откажется. – Ярин пригладил пальцами рыжеватые пряди, потом сунул руку под голову. – Разве что ты не оставишь ему иного выбора, кроме как согласиться. Ничто не раздражает его больше, чем старая добрая угроза всеобщего истребления.

Плечи мои напряглись.

Если мне не изменяет память, мой последний приступ ярости опустошил земли за Солтренскими вратами до такой степени, что они не оправились и за два века. Ох, ну и хаос там царил. Должно ли это сейчас вызвать у меня сомнения?

Затопленные земли, разоренные города, массовая гибель целых родов, столь ценимых смертными… Что мне до всего этого? Бледный двор будет существовать вечно, укрывая мою жену и ребенка.

Но остается одна проблема.

– Ада добросердечна, пороки смертных почти не коснулись ее. – То, что вызывало у меня восхищение, теперь обернулось затруднением. – Я заполучу голову первосвященника, я поклялся в этом, и уничтожу фальшивого бога, которому молятся сейчас смертные. Она поймет. Но остальной сброд…

…тоже должен умереть.

В каком количестве?

Это известно лишь моему брату.

Да, я сказал жене, что ее ненависть не волнует меня, пока она рядом. Но, возможно, я все-таки лжец, потому что хотелось-то мне большего, хотелось, чтобы и она полюбила меня. А те моменты, когда я проявлял милосердие к подлецам, чуточку смягчали ее.

Но милосердием не вернешь ей дыхание.

Только истреблением.

Ярин вздохнул.

– Они пырнули ее в живот. Наверняка твоя жена понимает, что это преступление, и затаила хоть каплю ненависти к убийцам?

– Капля – это мало.

– Капля – это все, что мне требуется, чтобы мой шепот остался незамеченным. Как всегда, мои силы в твоем распоряжении. Без процентов.

– Теперь я вижу, что ты задумал что-то скверное. – Стремясь вскружить голову своей жене, я хотел, чтобы наша любовь была настоящей, не оскверненной никакими иллюзиями. – Я не желаю, чтобы ты влезал в ее мысли. Вообще не приближайся к ним! Только если она не оставит мне выбора.

– Такая ревность не подобает богу, – Ярин цокнул языком. – Полагаю, ты мог бы попытаться… сделать так, чтобы она увидела смысл.

Чтобы она увидела смысл.

Сердце мое вспыхнуло, но на сей раз не от стыда или вины. Нет, я сейчас балансировал на раскаленной, обоюдоострой грани выбора: спасти нашего ребенка или завоевать любовь моей жены.