Текст книги "Королева праха и боли"

Автор книги: Лив Зандер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

– Болезненно – это хорошо. – И все же, когда клинок в моей руке сделался вдруг неестественно тяжелым, я оглянулась на Еноша. – Я не знаю, как убивать.

– Тс-с-с. Ни слова больше. – Он шагнул ближе, поддерживая меня, и его пальцы потянулись к моей руке, сжимающей нож. – Вот так, любовь моя.

Стиснув мое запястье, он переместил мою руку выше, к горлу Генри, направив острие клинка прямо на прыгающий кадык. И тут же отвлек меня, прикусив мочку уха и тесно прижавшись ко мне.

Он был возбужден.

Твердый член упирался мне в поясницу, а Енош все целовал чувствительную кожу за моим ухом. Его учащенное дыхание колыхало тонкие волоски у меня на шее, и по моей уже покрывшейся мурашками коже пробегала дивная дрожь.

С губ моих сорвался бесстыдный стон, словно я вовсе не собиралась кого-то зарезать.

– Ты развратник.

– И это говорит женщина, которая изнасиловала меня на моем же троне.

Теперь я слабо усмехнулась:

– Мне было холодно…

– Положи другую руку вот сюда. – Он отвел руку от моей талии и поместил мою ладонь на широкий гладкий торец ножа. – Одна рука держит крепко и ровно. Вторая бьет по рукояти, вгоняя лезвие в горло. Быстро. И просто.

– Я не хочу – быстро.

Я хочу, чтобы этот гад страдал.

– Такая нетерпеливая, такая восхитительно упрямая. – Енош, поддразнивая, потерся об меня, давая почувствовать свою твердость, длину – и степень собственного желания. – Быстрота не оставляет места сомнениям.

Это имело смысл.

– Ну, полагаю, с чего-то же нужно начинать.

Я чуть отвела руку.

Пальцы окостенели.

– Не помогай мне, – выпалила я. – Я должна сделать это сама, так что не подталкивай меня.

– Я даже не шевельнусь.

Глубокий вдох.

Я – Королева гнили и боли.

Прекрасная и нежная.

Ужасная и жестокая.

Моя ладонь ударила по рукояти.

Лезвие вошло в горло Генри.

Кровь, темно-алая, горячая, выплескивалась из раны толчками, через короткие промежутки времени. Некоторые капли падали мне на лицо. Кровь пузырилась и во рту Генри, заглушая стоны, стекая струйкой по подбородку. Мужчина умирал.

Ну вот.

Я – убийца.

Сейчас мне следовало почувствовать стыд и вину.

Но я ничего не чувствовала.

Напротив, при следующем вдохе легкие мои расширились больше обычного и по всему телу пробежал странный трепет. Кто бы мог подумать, что убивать так просто? Что это заставит меня почувствовать себя такой… живой?

Енош поймал мой подбородок, повернул к себе – и впился в мои губы яростным поцелуем. От двери потянуло резким сквозняком.

– Посмотрите-ка, вот хорошая девочка, наказывает нечестивцев за их преступления.

Я застонала, не отрываясь от мужа, голова шла кругом от мурашек, бегающих по моему телу, от вкуса крови Генри на наших сплетающихся языках.

– Это было слишком быстро. Совсем не то, чего он заслуживал.

– О, но моего брата это зрелище, полагаю, основательно всполошило. Он пока не удосужился войти в свою оболочку, но уже разъярился настолько, что не контролирует движение воздуха. – Бедра Еноша прижимались к моему заду, и даже толстая шкура норки не могла скрыть, каким твердым стал его член. – Он последний выдох смертного, холод, проникающий в комнату, порыв ветра, колеблющий атмосферу. Ты его чувствуешь?

– Поверю тебе на слово. – Я завела руку в перчатке за спину и вопреки всем приличиям погладила напряженный ствол Еноша. – Что мы будем делать теперь?

Енош лизнул мое ухо:

– Дадим смерти зрелищ.

Глава 21
Ада

Енош схватил меня за плечи, развернул лицом к столу и прижал мои руки к краю столешницы, как бы приказывая держаться.

Задранная норковая накидка скользнула по напрягшимся ногам, легла, смявшись, на бедра.

– Там остался еще один.

– Смертный подождет своей очереди. – Енош резко раздвинул мне ноги и тяжело навалился на меня, а когда я инстинктивно попыталась оглянуться на сеновал, он легонько прикусил кожу на моей шее и прошептал: – Доверься мне.

Прижатая к столу горячим телом Еноша, я только впилась ногтями в грубые доски, услышав, как он плюнул себе на ладонь. Миг – и эта ладонь просунулась между нами, увлажняя вход.

– Не уходи, братец. Посмотри, как я трахаю свою жену в крови обидевшего ее человека. Того, которого она убила. О, как непревзойденно она это сделала, даже не охнула. Ты не согласен? – Одно движение бедрами, и Енош толчком вошел в меня. – Давай, маленькая, приподнимись. Впусти меня глубоко-глубоко.

Растворяясь в обжигающе болезненном жаре растягивающегося влагалища, в потоке побежавших по коже колючих мурашек, я едва заметила, как он надавил на мою спину. Грудь ударилась о стол, задница задралась, и при следующем толчке, несущем жгучее удовольствие, он действительно проник в меня глубоко-глубоко.

– Енош, – простонала я возбужденно и качнула бедрами, позволяя ему войти еще глубже.

Стол подпрыгивал подо мной при каждом его резком движении, при каждом жалящем погружении члена, трущегося о холодные внутренние стенки моего лона. Бог он или нет, сейчас Енош мог только одно – трахать меня так яростно, что стулья опрокидывались и с громким треском падали на пол.

И я не хотела ничего другого. Упираясь в стол, не обращая внимания на боль, я хрипло застонала – раз, другой, третий. На четвертом ощущение покалывания между ног переросло в жгучую пульсацию, точно холодную плоть опалило пламя.

– О мой бог, – выдохнула я, плавясь и тая в этом чудесном пекле. – Мне так холодно. Быстрее!

– Дыхание смертного в обмен на ее дыхание. – Енош входил в меня все быстрее, с ошеломляющей силой, каждым мощным толчком сильнее придавливая меня к трясущемуся на уже подламывающихся ножках столу и к своему пышущему жаром телу. – Разве не это ты предложил? Разве ты не верен своему слову?

Волна тепла окатила мой клитор. Волна эта несла искры жара, и все внутри меня затрепетало в предвкушении. Енош тоже ощутил это и задвигался энергичнее, то вонзаясь в меня, то поглаживая, уверенно ведя к оргазму.

– М-м-м, еще, – простонала я, отчаянно нуждаясь в том, чтобы муж разжег во мне огонь, и сейчас мне было плевать на все, даже на повесившего голову мертвеца, привязанного рядом с нами к чертовой балке. – Еще. Еще!

– Еще. – Енош сжимал меня так сильно, что на теле, наверное, остались синяки, несмотря на толстую норку. – То, чего хочет моя жена…

И он продолжил – быстрее, грубее.

О мой бог, пик наслаждения был уже так близок.

Всего пара толчков и…

– Ты помог.

При звуке голоса Эйлама каждый позвонок моего хребта напрягся, а Енош остановился, сорвав с моих губ мяукающий всхлип, которого устыдилась бы и кошка в течке.

– О, теперь он, значит, появился? Вот прямо сейчас?

Хмыкнув, Енош просунул руку под мой живот, приподнял меня, так что я буквально повисла на его члене, развернулся в сторону прислонившегося к стене Эйлама и опустился на землю, так и не сняв меня с себя.

– Моей жене не понравился выбранный тобой момент. – Согнув мои ноги, поставив мои ступни на свои голые бедра, Енош раскрыл меня самым неприличным образом, хотя норковый лоскут, свисающий с моих колен, и представлял какое-никакое укрытие. – Что же до помощи… Я не пошевелил ни единой ее жилкой, когда она ударила по рукояти. О нет. – Подвигав ягодицами, Енош потянул меня вниз, на себя. – Моя милая Аделаида все сделала сама, полная решимости вернуть то, что ты у нее украл.

Эйлам нахмурился, глядя на нас. Он стоял, скрестив руки на груди, обнаженный, не питая, верно, никакого пристрастия к одежде и не заботясь о холоде.

– Ты приставил нож к горлу смертного. Положил ее ладонь на рукоять. Иначе она бы этого не сделала.

– Ах, значит, ты следил за нами дольше, чем я думал. И все же ты ошибаешься. М-м-м, позволь-ка мне посоветоваться с женой.

Рука его легла на мое горло, большой палец надавил на подбородок, заставляя меня смотреть прямо на Эйлама. Енош откинулся назад, а когда выпрямился, то поднес другую руку к моему лицу. С пальцев капало что-то красное. Кровь Генри?

– Аделаида, ты пощадила бы его, отказавшись от нашего ребенка? – Измазанные багровым пальцы коснулись моего подбородка, щеки, уголка губ, оставляя за собой восхитительно теплый кровавый след. – Или вонзила бы клинок в горло смертного, чтобы он истек кровью, расставшись со своей мерзкой душой?

Черный взгляд Эйлама не отрывался от руки его брата, которая соскользнула с моего горла и поползла по телу, все ниже и ниже, сминая и подбирая меховой подол моего платья. Каждый рывок наполнял мою сердцевину бурлящими потоками энергии. Но ведь Енош наверняка не…

Я ахнула, когда Енош задрал на мне норку, непристойно обнажив меня перед своим братом. Палец мужа лег на мой пульсирующий клитор.

– Он же смотрит!

– Ш-ш-ш… – Он прижал розовый бутон так, что я застонала, извиваясь от удовольствия. Другой его влажный палец скользил по моим порочным губам, дразня их, подстрекая открыться. – Скажи, брат, она так же стонала, когда ты посмел коснуться губами ее губ? Когда все закончится, мы с тобой поговорим о тех вольностях, которые ты позволил себе с моей женой.

Эйлам наклонил голову, глядя, как Енош ласкает мой клитор, но прочие части его тела никак не реагировали на столь откровенное представление.

– Твое высокомерие хуже извращенности Ярина. Все кончится не так, как ты надеешься, вне зависимости от твоих провокаций.

– Значит, ты все-таки не держишь своего слова, – Енош неторопливо нажимал на мои бедра, заставляя бедра двигаться кругами, одновременно подталкивая меня вниз, насаживая на себя. – Маленькая, я задал тебе вопрос, зная, что моя жена всегда говорит правду. Ты бы перерезала горло смертному?

Отрезвляющий холодок пробежал по моей спине, напомнив мне – то, что происходит сейчас, нечто большее, чем простое совокупление, – это уловка, ядовитая насмешка. Дыхание смертного – в обмен на мое. Таково было предложение Эйлама, и я, черт возьми, получу то, что мне причитается.

Отбросив остатки скромности, я до упора опустилась на член Еноша, с необыкновенной остротой наслаждаясь ощущениями этого непристойного момента и твердя себе, что могу быть кем угодно – ради нашего ребенка.

И кем же мне нужно быть?

Королевой гнили и боли.

– Нет, я бы не перерезала ему горло. – Я быстрее задвигала бедрами, потому что королевы берут то, что хотят, а я желала, чтобы Эйлам видел, что я могу быть такой же ужасной, как и мой муж. – Я бы пырнула его в живот. Выпустила бы ему кишки и слушала бы, как он визжит как свинья.

Эйлам оттолкнулся от стены, медленно подошел к нам, шлепая босыми ступнями, и присел на корточки в дюйме от моей ноги. Его впечатляющий, но совсем вялый член, обрамленный целой копной белоснежных завитков, свисал почти до земли.

И в тот момент, когда бог качнулся вперед, взметнувшиеся клубы костяной пыли обернулись десятками острых шипов, повисших перед лицом Эйлама.

– Если ты хоть пальцем коснешься ее лодыжки, нам придется отложить текущие разногласия, потому что следующие десятилетия ты у меня станешь умирать миллионами кошмарных смертей, снова и снова – и всякий раз будешь верить в свою смерть. – Енош дышал так тяжело, что я слышала, как посвистывает воздух в его ноздрях. – Итак, сдержи свое слово. Одно дыхание в обмен на другое. Давай!

Эйлам поднял взгляд и перенес вес тела на одну ногу, пристально рассматривая Генри. Потом его глаза вернулись ко мне. Черные, бездонные пропасти, они ничего не выражали, но на лице его было написано такое вопиющее безразличие, что я содрогнулась.

Не знаю, что он увидел, но определенно не убийцу и не королеву. Вероятно, увидел он женщину, возможно, красивую и добрую, но совсем не жестокую и пугающую – не такую, какой нужно быть, чтобы выжить среди монстров. Или среди богов.

Но я вздернула подбородок и выдержала его настойчивый взгляд. Что ж, возможно, я и не королева.

Пока.

Но в течение всего двух месяцев меня захватили в плен, лишили всякой порядочности, я заключила сделку с дьяволом, умерла, мою душу привязали к телу, я скорбела о потере ребенка…

Я была уже совсем не той, что прежде.

Не была никчемной, не была ничтожной…

…а была королевой, восходящей на свой трон.

Я положила ладонь на руку Еноша, управляя его движениями, определяя размер кругов, которые его пальцы описывали вокруг моего клитора, скорость и прилагаемое им давление.

Енош застонал, обдав горячим учащенным дыханием мое плечо, которое он целовал, посасывал и покусывал. Потом дернулся, слегка подбросив меня, так что я качнулась назад, еще плотнее насаживаясь на него, а потом вперед, коснувшись его мошонки.

– Непревзойденная, – прошептал Енош мне в ухо, изо всех сил стараясь не сбиться с ритма, ибо он близился к завершению. – Созданная именно для меня.

Ускоряя темп, я терлась о его пальцы, позволяя им высекать из меня искры, раздувая их в ревущее пламя. И снова неудержимая волна жара и удовольствия окатила мое тело – на глазах Эйлама.

Но вместо того чтобы полностью отдаться этой волне, чувствуя, как бедра Еноша сперва замерли, а потом дернулись, я привалилась к груди моего мужа и потянулась назад, проехавшись холодными кончиками пальцев по полу.

Доска.

Доска.

Кровь.

Влажная, густая, она растеклась позади нас большой лужей. Я обмакнула туда пальцы, и пока Енош содрогался, наполняя меня горячим семенем, подалась к Эйламу. Один быстрый взмах руки, и на лице бога и его белых волосах заалели яркие пятна.

– Дыхание смертного в обмен на мое. – Я поднесла окровавленные пальцы к губам и сунула их в рот, вымазав десны солоноватой кровью человека, причастного к моей смерти. – Ты все еще думаешь, что я остановлю своего мужа? Дорогой деверь, тебе пора уже начать беспокоиться о том, кто остановит меня.

Эйлам не моргнул. Не произнес ни слова.

Просто исчез.

Растворился в воздухе.

Окровавленная рука упала на живот. Я вся дрожала от гнева и возбуждения.

– Он не поверил мне.

– Не поверил тебе? – Енош хмыкнул и запустил пальцы в мои косы, расплетая их. – Эйлам ненавидит принимать человеческий облик – для него между подобными событиями обычно проходят десятилетия. А сегодня он входил в свою оболочку дважды. А знаешь, что он ненавидит еще больше?.. Когда последнее слово остается не за ним. Маленькая, да ты привела его в ярость.

– Да? – Вздох обновленной решимости приподнял мою грудь. Енош знал своего брата куда лучше, чем я, так что мне ничего не оставалось, кроме как поверить ему на слово. – В следующий раз ты не станешь мне помогать. – Странно, но при упоминании о следующем убийстве я даже не поморщилась, только оглянулась на Еноша, слизывая с губ кровь Генри. – В следующий раз я хочу выглядеть королевой.

Енош поднялся и снял меня с себя, осторожно расправив подол моего норкового платья.

– Нет, Ада, в следующий раз ты будешь выглядеть богиней, и ты даже не представляешь, какая корона увенчает твою голову.

Нет, только не корона.

Нет – пока все не кончится.

– Сделай тиару. – Я повернулась и ткнула пальцем в сторону сеновала. – Из его челюсти.

– Это можно устроить. – Енош оглянулся, наблюдая, как плетеные кожаные веревки извиваются и скользят, спуская вниз связанного Арне. – Между нами, смертный, я изобрел тебе множество фантастических наказаний. О, я просто разрывался между вариантами того, как заставить тебя заплатить за то, что ты сделал с моей женой.

Серо-коричневые кожаные плети поставили Арне на ноги. Глаза человека налились кровью, и даже в тусклом свете хибары видны были все набухшие на белках прожилки.

– Позволь мне сделать это.

– Нет, Ада. – Костяным ножом, молниеносно возникшим в его руке, Енош вспорол ночную рубашку Арне, обнажив торс мужчины. Острие клинка ткнулось в живот подонка, на дюйм выше пупка. – Я поклялся отомстить. И, маленькая, этот смертный – мой.

Однако вместо того чтобы всадить нож в брюхо ублюдка и хорошенько провернуть клинок, как того заслуживал мой убийца, Енош аккуратно, с точностью опытного скорняка, надрезал кожу Арне, проведя одну длинную тонкую линию от пупка до пояса обвисших льняных штанов.

Рана не кровоточила. Почти.

Дрожащий Арне рванулся вперед, но волосяные нити, оплетшие стены, испещренные щелями, удержали его.

– Пожалуйста… Это не я. Это Роза ее убила!

– Лжец, – фыркнула я. – Но не волнуйся. Она будет следующей.

И, если все получится, последней.

– Ш-ш-ш… Не дергайся, смертный, или я могу задеть артерию. – Енош сунул в разрез один палец, потом другой, расширяя рану, а Арне уставился на собственный живот, онемев от потрясения. – Смерть станет твоим другом, смертный. Но лишь до тех пор, пока мой брат не свяжет твою душу, ибо ты еще послужишь высшей цели. Поверь, это большая честь.

Пальцы Еноша зацепились за… что-то. Кишечник? Да. О, это даже лучше, чем удар ножом.

Бледно-розовые, измазанные кровью из дыры в животе полезли потроха Арне. Пульсирующие кишки бесконечным морщинистым жгутом ложились на землю – фут, другой, третий… О мой бог. Бугристые серо-коричневые кольца покрывала липкая блестящая слизь.

Енош несильно потянул.

И тогда Арне закричал.

– Вот, смертный, ты еще некоторое время проживешь так, глядя, как съеденное тобой превращается в дерьмо. – Енош отступил от клубка внутренностей и небрежно вытер окровавленные руки о первую попавшуюся тряпку. – Это жутко больно – умирать от раны в животе. И еще больнее, когда кто-то дергает выпавшие кишки.

– Потрошение. Как мило. – Ярин прислонился к дверному косяку, и я только сейчас заметила суматоху снаружи: трупы выгоняли людей из домов, и ночь уже полнилась криками ужаса. – Мысли твоей жены сказали мне, что я тебе нужен?

– Только после нескольких часов его страданий, чтобы он мог сполна прочувствовать, что случается с теми, кто посмел прикоснуться к моей жене.

Я чуть не застонала, обуреваемая собственническим инстинктом.

– Что ты с ним сделаешь?

Губы Еноша растянулись в кривой ухмылке – совершенно неуместной на его идеальном лице.

– Он согреет мою жену по дороге в Хогсботтом. Но сперва…

В дом шагнула лохматая паршивая псина, вся в гноящихся язвах, с молочно-белыми бельмами. Мертвый зверь тут же вцепился в требуху Арне, теребя кишки, но не прокусывая, давая мужчине возможность вопить при каждом рывке.

Ох, как он кричал и орал, и визжал, но режущие слух звуки скоро заглушил кожаный кляп, заткнувший убийце рот, – и зрелище это вызвало у меня улыбку. Гнилую улыбку в полном соответствии с моим титулом.

– Солнце вот-вот взойдет. Мы проведем день здесь, чтобы ты могла согреться у огня. – Енош взял мою руку и хорошенько растер ее. – Если будем путешествовать днем, нас заметят, и все окрестные деревни охватит паника. Эта женщина, которая что-то знает о твоем отце, может сбежать, так что мы отправимся в путь завтра ночью и к утру уже найдем ее.

Да, непременно найдем.

И я убью ее.

Глава 22
Ада

– Вон там, где у двери сложены рыбные садки. – Сидя на лошади, остановившейся на вершине холма, я указала на домик в раскинувшейся перед нами лощине: домик рядом с кузницей, со свежепобеленными стенами и недавно перекрытой соломенной крышей. Славный домик. – Она должна быть там.

По этому случаю Енош вновь одел меня подобающим образом и на этот раз просто превзошел себя. Корсаж платья был белоснежным, но цвет перьев постепенно темнел, и шлейф оканчивался угольно-черным плюмажем и бахромой из испачканных сажей пальцев.

Любезно предоставленных Генри и Арне.

В доме, где мы остановились, было мало дров, а мой муж оказался попросту не в состоянии найти в лесу еще хвороста. Как же он вышел из положения? Приказал высушенным до состояния мумий убийцам залезть в очаг, чтобы плоть их подкармливала огонь, а сам снова и снова восстанавливал их тела.

Енош окинул взглядом занесенную снегом деревню. Его накидка из вороньих перьев идеально гармонировала со шлейфом моего платья.

– Если фермер не солгал.

– Ты бы удивился, узнав, с какой готовностью люди восстают против чужаков. – Как Роза поступила со мной, а я поступлю с ней. – А что, если я захочу засадить ее в твой трон вместе с другими? Ты сделаешь это для меня?

– Нет.

Я метнула на него взгляд – и обнаружила, что уголок его рта приподнялся в кривоватой усмешке с намеком на игривость. Такого я раньше не видела. Он что… пытается шутить?

Я вытянула руки, согревая пальцы над семифутовым пламенем, в котором потрескивали уцелевшие части тела лишенного возможности вопить Арне, гадая, что же такое происходит с моим мужем. Енош выглядел сейчас совсем молодым и беззаботным, очень напоминая смертного.

Изогнув бровь, я еще больше развернулась в седле, чтобы он наверняка увидел:

– Как так? Ведь твоя цель завоевать мое сердце осталась неизменной?

С губ его сорвался хриплый смешок:

– Снова торгуешься с богом, смертная женщина, не обладающая ни терпением, ни послушанием?

– Именно такой я тебе и нравлюсь. – Я наслаждалась тем, как близки мы стали, как поддразниваем друг друга. – Я и на трон-то твой взошла в обмен на намек на любовь.

– Как будто грудь твою и так уже не распирало от любви. Она так восхитительно трепетала между ударами твоего сердца. – На миг он с привычной надменностью вздернул подбородок, но я видела, как подрагивает его щека и как пляшет в глазах насмешливая искра. – Мой трон и так уже переполнен, но разве ты не моя Королева гнили и боли? – Он убрал назад прядь моих волос, закинув ее за зубец тиары, сотворенной из челюсти, так что вуаль из подвешенных на кожаных нитях зубов, качнувшись, застучала. – Когда мы вернемся домой, я сотворю тебе трон рядом с моим… сразу после того, как сделаю колыбель. Свой трон украшай, как тебе заблагорассудится.

– Ее голова пойдет в трон, а ноги станут барабанными палочками для моего ребенка.

Он наклонился, согрел мои губы нежным поцелуем и быстро потерся носом о мой нос.

– То, чего хочет моя жена, моя жена получит.

Енош пустил нашу лошадь неспешным шагом по узкой утоптанной тропе, ведущей в Хогсботтом. Между тихими домами висел дымок, смешанный с сырым утренним туманом. Все вокруг казалось слишком мелким и тесным, подступающие стены давили на меня – словно я уже не принадлежала подобному месту.

Где-то под тонким слоем льда бежал ручей, и его журчание сливалось с цоканьем копыт по расчищенной от снега брусчатке. Наконец мы остановились у рыбных садков.

У стены конюшни, пыхтя кривой трубкой, стоял какой-то старик и, щурясь, разглядывал нас. Что ж, если он не дурак, то так стоять и останется.

Енош спешился, огляделся, оценивая обстановку, и помог мне слезть.

– Ты все еще полна решимости?

Я посмотрела на снег, медленно сползающий с крыши, на голые ветки кустарника, качающиеся на ветру, на трепещущие перья моего платья. Следит ли сейчас за нами Эйлам?

– Более чем.

Пускай нож мне в живот воткнул Арне, но кто воспользовался моей помощью, а потом предал меня? Кто пустил в погоню за мной, точно псов за дичью, своего брата и кузена? Кто продал папу? Кто положил начало всему этому ужасу?

Роза.

Дьявольская ненависть, бурлящая во мне, и твердая решимость раз и навсегда покончить с ней не оставляли места ни сомнениям, ни жалости. Я хотела, чтобы эта женщина умерла, умерла как можно скорее, и могла, не задумываясь, убить ее, как убила Генри.

Быстро.

Просто.

Без затей.

Чтобы я продолжила жить своей жизнью.

В прямом смысле.

По моему кивку Енош пинком распахнул дверь, выпустив наружу волну тепла, навстречу которой я невольно потянулась – к треску огня и скрипу ножек отодвинутого стула.

Решительно шагнув в дом, я застыла. Застыла, парализованная, оцепеневшая от потрясения. Мышцы закаменели, суставы отказывались сгибаться. Только челюсть отвисла, да в висках застучало эхо моей собственной глупости.

Вот она передо мной, розовощекая Роза – пятится, как крыса, а она ведь и есть настоящая крыса, пятится, пока не врезается спиной в стену, врезается так сильно, что ребенок недовольно вскрикивает.

Ребенок, которого она держит на руках.

Я сглотнула застрявший у меня в горле воздух, не отрывая глаз от завернутого в пеленки младенца, почти не замечая, что муж Розы вскочил, выставив перед собой стул, как будто жалкая деревяшка могла защитить его. Проклятье, я совсем забыла о том, что там, в Элдерфоллсе, Роза была беременна.

Нет. Не совсем.

Я просто слишком тревожилась о своем собственном ребенке, и мне совершенно не пришло в голову, что я могу найти ее с младенцем на руках, с младенцем, чьи пухлые щечки раскраснелись от щедрого тепла очага.

Остановит ли это меня?

Енош, должно быть, тоже задумался об этом, потому что захлопнул дверь и опустил тяжелую руку на мое плечо.

– Эта та смертная женщина, что в ответе за твою смерть?

Губы Розы дрожали, по щекам ее бежали слезы, она метнула взгляд на бесполезного, прикрывающегося стулом мужа, бормочущего молитвы, и вновь уставилась на Еноша:

– Я… Это была идея моего брата, а нож держал мой кузен. Клянусь, я…

– Смертные клянутся в великом множестве вещей, но из этого великого множества мало что оказывается правдой. – Енош с тревогой покосился на мои дрожащие пальцы, потом выпрямился и мотнул подбородком в сторону мужа Розы: – Отдай ему ребенка, ибо я останусь верен своему слову и покараю тех, кто причинил страдания моей жене.

– Нет, пожалуйста! – Роза прижала младенца к груди так сильно, что тот заворочался и, снова громко вякнув, выпростал пухлые ручки из-под шерстяного одеяльца. – Пожалуйста, я… Проси что хочешь, но… Пожалуйста, мой малыш нуждается во мне.

Енош причмокнул губами:

– Очередная проблема, поскольку мой малыш тоже нуждается в матери. И мой мне, несомненно, важнее.

Енош протянул руку, чтобы взять дитя, и уже шагнул к Розе, но я заступила ему дорогу:

– Нет, это должна быть я.

Я должна это сделать.

Сама.

– Отлично. – На открытой ладони Еноша возник тот же клинок, которым я прикончила Генри, но лоб моего мужа прочертили морщины дюжины оправданных сомнений. – Когда мы приехали, поднялся ветер.

– Знаю. – Когда я взяла нож, его ручка в моей руке отчего-то сразу стала скользкой и влажной. Я перевела взгляд на Розу. – Отдай ребенка мужу.

– Нет… – проскулила Роза, прижимая живой сверток к груди, и разрыдалась так, что по верхней губе ее потекли сопли. – О мой бог Хелфа, я просто хотела лучшей жизни для себя и моего малыша вместо рыбной похлебки каждый гребаный день.

Мое глупое сердце сжалось, словно почувствовав голодные боли, знакомые каждой жене и дочери рыбака в те дни, когда проклятые чешуйчатые твари не желали клевать. Но состояние это длилось лишь до тех пор, пока я не окинула взглядом дом.

Чистый льняной матрас, набитый ароматной соломой, горящий в очаге огонь, почти не дающий заползающего в комнату дыма, жирный окорок, висящий под потолком. О, она обустроила себе воистину уютное гнездышко.

На деньги, полученные от священников.

Я решительно шагнула к женщине, крепче стиснув рукоять клинка.

– Ты продала моего отца. Где он? Что с ним случилось?

Едва прозвучал мой вопрос, как ноги Розы медленно подогнулись, и она сползла по стене, почти растекшись по полу лужей рыданий.

– Они з-забрали его. С-сказали, что он б-будет п-полезен п-первосвященнику, в-вручили мне п-пригоршню монет, а его усадили на мула. Элиза… Аделаида, прошу… Посмотри на моего ребенка. – Я не успела отвести взгляд, а она уже развернула ко мне малыша, показав мне крохотный носик-кнопку и белые хлопья на подбородочке: младенец, должно быть, отрыгнул немного молока. – Посмотри на моего… моего малютку.

Я смотрела.

Да поможет мне бог, я смотрела на младенца. Младенца с карими глазками. Симпатичного, с круглыми щечками, розовыми губками, причмокивающими в поисках соска, с уже густыми темными волосами, выбившимися из-под накинутой на головку косынки.

Тяжесть навалилась мне на грудь, невыносимая тяжесть, такая, что я даже присела перед ними на корточки. Если я убью Розу сейчас, этот ребенок никогда не узнает матери – как я никогда не знала своей.

Это причиняло мне боль.

На миг я даже задумалась о том, чтобы пощадить ее. В мире еще много подлых душ, которых я могу убить, чтобы показать Эйламу, что я имела в виду именно то, что сказала. Возможно.

Только вот бог возник вдруг совсем рядом с Розой, так что она испуганно взвизгнула. Теперь она вообще никуда не смогла бы убежать: зажатая между двумя стенами, голым богом слева и мной прямо впереди, она лишь прижала к себе ребенка, закрывая его руками.

– Ада. – Голос Эйлама просочился не в мою голову, как голоса его братьев, но куда-то в самую мою сердцевину. – Неужели ты действительно лишишь младенца матери? Обречешь его расти без ее утешительных объятий, когда он поцарапает коленку, без ее тихого голоса, напевающего ему колыбельную перед сном?

– Заткнись, – буркнула я, выглядя, наверное, сумасшедшей, которая бубнит что-то себе под нос, хотя, возможно, я и была таковой, потому что нож в моей руке вдруг стал втрое тяжелее, точно я и впрямь собиралась пощадить эту суку. – Думаешь, это меня остановит?

Нет.

Я не остановлюсь. Не остановлюсь, тем паче видя перед собой Эйлама, сидящего нагишом с этой его самодовольной ухмылкой, которую, похоже, унаследовали все братья от той адской дыры, что породила их. Убийства продолжатся, если сейчас я поддамся сомнениям. И все трупы… Получится, что они умерли ни за что.

Ну разве так не лучше?

Убить одну, но спасти остальных?

Разве это не сделает меня героиней?

Кроме того, если я сейчас не отважусь, вдруг Эйлам откажется от своего предложения? Я ведь не сумею заставить себя убить кого-то, кто заслуживает наказания меньше, чем эта женщина. Что, если Енош опустошит эти земли, как он уже делал прежде? Что, если…

– Ада. – От голоса Эйлама у меня затрепетали ноздри и заскрежетали зубы. – Подумай о ребенке. Этот невинный мальчик…

– Заткнись!

Роза так задрожала от моего крика, что младенец в ее руках затрясся, завопил – раз, другой, и разревелся вовсю. Крошечные алые прожилки проступили на его сморщившемся личике, коротенькие розовые пальчики сжимались и разжимались.

– Ш-ш-ш… – Я инстинктивно потянулась к малышу, чтобы успокоить, взять его на руки, прижать к себе, укачать.

Роза отдернула от меня ребенка.

И сделала то, что так хотелось сделать мне.

Приподняла мальчика, чтобы его головка легла на изгиб между ее плечом и шеей, покачала его, утешая и успокаивая. То, как я желала заботиться о своем ребенке, она делала прямо сейчас, на моих глазах… Женщина, лишившая меня этой возможности.

Навеки.

Яростный, жгучий гнев пронзил мое бьющееся, но мертвое сердце, сжал мои пальцы на рукояти клинка. Почему она заслуживает держать ребенка, а я – нет? Что я такого сделала, хоть когда-то, хоть кому-то, что мне отказано в счастье баюкать собственное дитя? И зачем мне отказывать себе, если все можно закончить одним ударом?

Я уже делала это раньше.

И могу сделать это снова.

Еще раз.

Всего один раз.

Ради моего малыша.

Ради этого мира.

Эйлам наклонил голову, нахмурив брови:

– Неужто у тебя нет сердца, убить…