Текст книги "Королева праха и боли"

Автор книги: Лив Зандер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Могу ли я добиться и того и другого?

А может, одно следует за другим?

Но что-то еще горело во мне. Внезапное осознание, заставившее меня свернуться вокруг неподвижного тела Ады. Смерть – ее вечная тюрьма, привязывающая ее ко мне, если я позабочусь о том, чтобы она всегда была рядом. При жизни она уже однажды ускользнула от меня и может сделать это снова.

Да, Эйлам способен вернуть ей жизнь.

А жизнь означает свободу.

Глава 15
Ада

Я проснулась оттого, что голову мою приподняли, а через секунду вновь опустили. Опять приподняли. Опять опустили. Что-то ползало по моей спине, ласково выписывая круги и скользя змейками вдоль позвоночника. Палец?

Заморгав, я открыла глаза – и передо мной мелькнули знакомые черные волоски. Волоски на груди Еноша. Я прижималась к нему, обнаженная, блаженно впитывая жар его тела. Сколько времени я уже лежу так?

– Я почувствовал, как ты пробуждаешься. – Енош поцеловал меня в макушку. – С тобой все в порядке?

Все ли со мной в порядке?

Я прислушалась к себе, оценивая легкость вдохов, расслабленность мышц, мягкое гудение под омываемой теплом кожей. Честно говоря, так хорошо я не чувствовала себя уже очень давно: мои печали не исчезли, но почему-то перестали душить меня.

Означать это могло лишь одно…

– Ярин сделал что-то с моей головой, верно?

– Твоя душа страдала, разрывалась прямо у меня на глазах. – Пальцы Еноша погрузились в мои волосы, чуть царапая воспламеняющуюся кожу, и я наклонила голову, впитывая ласку. – Брат просто успокоил твои мысли, позволив тебе… примириться с происходящим, пока ты пребывала в состоянии, подобном сну.

Примириться с происходящим.

Нет, я не позволила себе стиснуть зубы. С того момента, как узнала правду, я понимала, что, даже если у меня получится убедить Еноша в своей невиновности, это не вернет мне ребенка – только доверие и расположение мужа. Ну, и ощущение нормальности между нами – что бы это ни значило.

Этого достаточно.

Должно быть достаточно.

Я глубоко вдохнула, втянув запах присыпанного пеплом снега. Енош пах тысячью грехов и тысячью спасений, пах моим возлюбленным. Моим мужем. Моим похитителем. И этот знакомый аромат окутывал меня спокойствием.

А ведь я говорила себе, что мне не нужно от него никакого спокойствия. От мужчины, который вывернул мне кости, но восстановил мое достоинство, который надел на меня ошейник пленницы и оскорбительную корону королевы. Какая ложь.

Я нуждалась в этом.

Я нуждалась в нем.

Весь последний месяц я не желала ничего, кроме как прижаться к его широкой груди, спрятавшись от мира и от всего, что этот мир сделал со мной. Я желала сбежать от холода смерти, окунуть свою истерзанную плоть в его тепло.

Словно почувствовав желание у меня в костях, Енош придавил мою ногу своей, продолжая рисовать что-то на моей спине.

– Ты в безопасности. Ничто и никто больше не причинит тебе вред.

Поджав под себя ноги, свернувшись калачиком, я ощущала себя очень маленькой – ну просто дремлющей кошкой.

Мы лежали в круглой комнате, стены которой украшали резные изображения могучих дубов, растущих среди высоких трав, колышущихся на ветру.

В его комнате.

Енош сотворил ее в тот день, когда открыл Бледный двор, обставив изящной мебелью из бивня и кости. С потолка свисали тонкие волосяные косы, украшенные зубами, клыками и когтями, отражающими волшебное мерцание костей и тихонько позвякивающими, исполняя монотонную симфонию.

Енош раздвинул мои волосы, и тут я кое-что сообразила:

– Моя корона. Ее больше нет.

Он положил ладонь мне на щеку, осторожно развернул мою голову, чтобы встретиться со мной взглядом своих спокойных серых глаз. Его подбородок и щеки покрывала многодневная черная щетина.

– И два мальчика и девочка обрели покой.

Я провела большим пальцем по его густым, жестким бакенбардам, наслаждаясь тем, как волоски легонько царапают мою кожу.

– Небеса, сколько же я спала?

– Я держал тебя так почти три дня.

Он держал меня.

Три дня.

– Аделаида. – Его губы на миг сжались, превратившись в тонкую линию, как будто мое имя оставляло порезы у него на языке. – Я явился на свет, зная свои обязанности, свои силы – и то, как ими пользоваться. Я знал мир, людей, обитающих в нем, языки, на которых они говорят. Но я не знаю, как попросить прощения ни на одном из них. – Енош глубоко вздохнул. – Однако я попробую.

Я чуть-чуть приподнялась, потому что я, черт возьми, заслужила это услышать:

– Давай.

Он снова вздохнул, накрутил прядь моих волос на палец, как делал раньше, и заправил ее мне за ухо.

– Я не защитил тебя, позволив стать жертвой хаоса, порожденного моими собственными ошибками. Я обидел тебя, обвинив в предательстве, хотя ты никогда не давала мне повода сомневаться в своей честности. Я причинил тебе боль, страшную боль, покинув тебя в трудную минуту. И за все это я прошу прощения.

Секунды сливались в минуты, но я увязла во времени, опутанная эхом его слов, тронувших мою мертвую холодную душу, вдохнувших в нее теплую искру жизни.

Не знаю, что именно я ожидала от него услышать.

Но не это.

Не такой откровенности. Не полного признания своих неудач без единой попытки оправдать их. Оттого-то и затрепетало мое сердце, омытое жаром, разгорающимся меж нашими телами.

Не могу сказать, как долго я смотрела на него, но в конце концов Енош приподнял бровь, что придало ему почти робкий вид:

– Я все сделал неправильно?

– Нет. – Он все сделал правильно, слишком правильно для мужчины, и все жестокости его последнего месяца слишком быстро затерялись в темных уголках моего ошеломленного сознания. – Ты тренировался, да?

– Все эти три дня. – Уголки его губ чуть приподнялись и тут же опустились, как будто он сомневался, может ли позволить себе хотя бы намек на улыбку. – Я хочу, чтобы мы все начали заново. Ты простишь меня?

Борясь с остатками гнева, я заставила себя расслабиться, опустила голову на его грудь. Я всего лишь смертная… Мертвая смертная. Так как же я могу устоять перед исходящей от Еноша волной жара – после бесконечных недель терзавшего меня холода, а тем паче перед весьма проникновенными извинениями бога?

– Я подумаю.

Он ухмыльнулся:

– Упрямая женщина.

– Высокомерный бог, думающий, что несколько красивых фраз заставят женщину вот так запросто взять и с легкой душой простить его.

– В тебе нет ничего простого, Ада, ничего легкого, но ты, черт возьми, сто́ишь всех моих проблем, – выдохнул Енош мне в ухо, вновь даруя ощущение собственной ценности, как умел только он. – Я осознал много своих ошибок, когда Ярин… все подтвердил.

Грудь моя дернулась от неожиданного всхлипа, но я проглотила его. Пусть гниет среди разбитых надежд и желаний.

– Этого достаточно, – повторял мой разум, словно молитву. – Все хорошо, все только к лучшему.

И все же короткое рыдание вырвалось на свободу вместе со словами:

– Я хотела этого ребенка.

– Я тоже. – Енош обнял меня, успокаивая. Наверное, ожидал, что я заплачу, хотя я изо всех сил сдерживалась. – Мне много о чем приходится сожалеть, но то, что я подвел вас обоих, тяготит меня больше всего. Я не знаю, как быть мужем, а еще меньше разбираюсь в том, как быть отцом. И все же я понимаю, что у меня не получилось ни то ни другое.

Душа моя снова затрепетала, потревоженная словами не бога, но униженного мужчины. Неужели это и вправду Енош? Или я все еще сплю?

Я приподнялась повыше, внимательно рассматривая и оценивая колебания его темных бровей, изгиб его губ, прямизну носа. Он был по-прежнему раздражающе красив, этот чертов ублюдок, но что-то все-таки изменилось.

Что именно? Глаза?

Да.

Они остались все такими же серо-стальными, но предвестие бури в глубине радужек словно бы улеглось. Осталась лишь зияющая, переполненная эмоциями бездна, в которую я могла вглядываться.

И он позволял мне это.

Енош не отворачивался, не ухмылялся, не приподнимал презрительно бровь. Я смотрела прямо в лицо своего мужа-бога, замечая тонкие морщинки в уголках его глаз, мельчайшие изъяны в его совершенстве… и боль потери, так похожую на мою.

Он тоже потерял ребенка.

Дважды.

По крайней мере, в своем сердце.

Енош поднял руку, провел пальцем по моему лбу, пригладил бровь, наверное, взъерошившуюся из-за того, что я прижималась к его груди.

– Что видит моя жена?

– Тебя. – Прекрасного и ужасного, нежного и жестокого. – Мне жаль, что тебе пришлось узнать о Ньяле и ребенке вот так. Я знаю, ты любил ее.

– Я так думал, но… – На миг его лицо исказилось, а взгляд устремился в пространство. Енош погрузился в старые воспоминания. – Ничто из того, что происходило раньше, не может сравниться с тем, что я чувствую к тебе. Что заставляет меня задуматься, любил ли я ее – или же свое представление о семье, детях, жизни, которое она олицетворяла. В конце концов, этот надменный дурак не сумел внушить ей любовь. Может, богов и нельзя любить, их следует лишь ненавидеть, или поклоняться им, или бояться их.

Я едва сдержала улыбку.

– А вдруг ты просто не смог завоевать ее сердце потому, что оно уже принадлежало другому.

Он мигом вернулся в настоящее, отбросив воспоминания, и пристально уставился на меня:

– Когда ты впервые появилась на моем дворе, твое сердце принадлежало кому-нибудь?

– Нет.

– Хорошо. – Он рывком сел и потянул меня за собой, так что мы оба привалились к костяной стене. – Я хочу тебе кое-что показать, но сперва нам нужно тебя одеть, чтобы тебе было тепло.

– Одеть. – Я невольно содрогнулась. – А что с Орли?

– Ничего такого… Пока. – Он встал с кровати и, взяв меня за руку, помог подняться. Ноги его уже обтянули бриджи. – Я мог либо заняться ее наказанием, либо присматривать за тобой, ну я и выбрал последнее.

– Это, должно быть, потребовало от тебя большого самообладания.

– Вовсе нет. Два века я впустую потратил на ненависть и гнев и больше не намерен уделять прошлому внимания – сверх необходимого. Кое о чем надо, конечно, позаботиться… Но потом я хочу жить в мире.

– Что ты с ней сделаешь?

Енош на секунду замешкался с ответом, глядя на меня сверху вниз.

– А что ты хочешь, чтобы я сделал?

Вплети ее в свой трон.

Слова, из ниоткуда появившиеся на моем языке, оказались горькими и незнакомыми, так что я проглотила их. Заслужила ли Орли наказание? Да. Но ее предала та, кого она любила, кого пыталась защитить. Должно это как-то смягчить суровость кары?

– Наказания – твоя стихия, не моя. И кстати, раз уж речь зашла о трупах, именно лорд Тарнем помог пролить свет на те события – в обмен на мое обещание.

– Обещание чего?

– Ну… – Я на миг задумалась. – Что я пролью свет на те события.

– Так ты и сделала, сдержав, как всегда, свою клятву.

– Можно и так посмотреть… – Я опустила взгляд на мой живот, на три рубца на том месте, где были раны, напоминающие сейчас бледные сморщенные лозы с распустившимися на них цветами. – Ты оставил шрамы?

– Мне нравятся твои шрамы, твои несовершенства, написанные на твоем теле. Они рассказывают мне историю твоей смертной жизни. Однако… – Енош глубоко вдохнул, стиснул мои руки и серьезно на меня посмотрел. – Одно твое слово, и я уберу их, словно их и не было вовсе. Словно ничего не было. Выбор за тобой.

Выбор за мной.

Какие странные слова.

В горле моем пересохло больше обычного. Хочу ли я, чтобы шрамы исчезли? Да, эти раны принесли мне огромное горе, но шрамы могут послужить отрезвляющим напоминанием о мире снаружи… О его несправедливости и подлости.

– Но это было. – А если я выйду туда прямо сейчас? Наверняка это случится снова. – Нет, я хочу, чтобы они напоминали мне о случившемся.

Не успела я договорить, как Енош окутал меня платьем из чернобурок, тяжелым, с мягкой подкладкой изнутри. Себе он сотворил черный камзол, взял меня за руку и повел к лестнице, которой минуту назад еще не было.

Бок о бок мы поднимались по алебастровым ступеням к маячащим впереди дверям. Моя свободная рука скользила по гладким костяным перилам.

– Куда мы идем?

– Я взял на себя смелость приготовить это тебе, пока ты отдыхала. – Еще шаг, и двери открылись, впуская нас. – Надеюсь, ты примешь этот свадебный подарок, потому что последний повлек за собой лишь пытки и смерть.

– Свадебный…

Слово застряло у меня в горле.

Проклятый дьявол, мой муж потрудился на славу.

Глава 16
Ада

Онемев от изумления, я разглядывала раскинувшийся передо мной атриум. Квадратный, с четырьмя стройными рифлеными колоннами по углам, вершины которых украшали обращенные наружу тяжелые, точно мокрые после дождя, грозди цветов.

В центре располагалась беседка. Над ней нависало дерево, напоминающее иву. На костяных, склонившихся до самой земли белых ветвях темнели удлиненные листья разных оттенков коричневого – от бежевых и медных до эбеновых. Но дыхание у меня перехватило не от этого.

Нет, дара речи я лишилась из-за птиц.

Краснощекие малиновки, хлопая крылышками, взмывали к синему потолку и пикировали оттуда вниз, чтобы усесться на ветви ивы, звонко чирикая, или устроиться на прозрачной крыше беседки.

Я пересекла полянку, поросшую блеклой травой – которая была сделана из тончайшей кожи, – а вокруг меня распускались яркие цветы, сотворенные, кажется, из хитиновых оболочек жуков.

– Ты принес внешний мир на Бледный двор?

– Чтобы ты могла любоваться на своих птиц и деревья. Ты же, кажется, постоянно этого требовала, невзирая на то, что смерть приковала твои кости к моему королевству. – Он остановился у меня за спиной, коснулся моей руки и указал наверх, вновь привлекая внимание к потолку. – Смотри, твое небо. Дети расписали его для тебя, прежде чем превратились в листву ивы. Тебе нравится?

– Это самое прекрасное из всего, что я когда-либо видела. – Я провела пальцем по бороздкам на белой коре дерева. – Тебе и вправду так нужно это прощение?

– Среди всего прочего… – Его теплая рука легла на мое горло и слегка притянула навстречу хриплому шепоту. – Ответь мне на один вопрос, маленькая. Ты когда-нибудь находила в своей душе хоть малейший намек на привязанность ко мне? До того, как я все испортил?

Я запрокинула голову, удобно устраиваясь на его плече, наслаждаясь тем, как его большой палец поглаживает мою шею. Однажды Енош сказал, что любовь не ведает предосторожностей, превращая нас в дураков из-за лжецов и чудовищ.

Я – не лгунья.

А был ли Енош чудовищем?

В худшие его дни – возможно. И, возможно, влюбляться в такого мужчину было опасно и безнравственно. Но разве смертные там, снаружи, не опасны? Не безнравственны? Я пострадала от их жестокости, от их осуждения, от их несправедливости. Мир полон чудовищ.

Но это чудовище – мое.

– Да, во мне росли чувства к тебе. – К этому богу, чья любовь причиняла боль, но и исцеляла. – Из всех ублюдков, дьяволов, монстров этого мира я выбрала тебя.

Выдох сорвался с его дрожащих губ, и листья на иве зашелестели и заплакали.

– Моя цель – завоевать твое сердце – остается неизменной, Ада.

И когда его губы скользнули по моей щеке, я повернулась к нему:

– Поцелуй меня. И не смей отворачиваться.

Рука его, отпустив мое горло, скользнула к подбородку, крепко сжала, и рот его приблизился к моему. Наши губы слились в яростном поцелуе, в котором смешивались дыхания и сливались воедино стоны.

Пепел и снег захлестнули все мои чувства. Язык купался в таком знакомом вкусе – вкусе моего мужа. Ладонь моя погрузилась в мягкие черные волосы, которые я гладила тысячу раз.

Задыхаясь, Енош отстранился, глядя на меня расширившимися глазами:

– Пускай запах пепла и въелся в мою кожу, но ты навсегда выжжена у меня в сердце. Бесценная, самая важная, самая дорогая, клянусь тебе в этом. Я люблю тебя. И больше всего на свете хочу, чтобы ты ответила мне взаимностью. Да, я хочу этого, а еще… – рука его скользнула вниз и остановилась на моем животе, – …этого ребенка.

Я в замешательстве покачала головой:

– Не понимаю.

– Однажды ты спросила, как далеко я готов зайти, чтобы увидеть твое возвращение. – От прикосновения его языка к ямочке под моим затылком у меня вдруг подкосились ноги. – Маленькая, я предам огню весь мир и буду стоять, улыбаясь, в самом очаге пламени. – Палец его лениво рисовал круги у меня на шее, и разум мой воспарял от этой теплой ласки. – Я убью, сожгу, зарежу каждого, кто посмел причинить физическую или душевную боль моей жене. Я сделаю все это и много чего еще, чтобы отомстить смертным за то, что они сотворили с нами. Я не остановлюсь, пока земли вновь не станут безопасными и пока Эйлам не вернет тебе дыхание жизни, даруя нашему ребенку мать, которая нужна ему, чтобы расти.

Все внутри меня задрожало, заставляя забыть его угрозы всему миру. Казалось, что это крылышки малиновки трепещут у меня между ребрами, поднимая волну жгучего желания, лишая дыхания, делая беспомощной перед всепоглощающим приливом надежды.

Неужели это и впрямь возможно?..

Уронив руки, я прижала их к лежащей на моем животе руке Еноша.

– Мой малыш.

– Да, Ада. Наш малыш. – Тепло его тела, прижимающегося к моей спине, просачивалось внутрь, меж тем он пальцами оглаживал лиф моего платья, расстегивая его и выпуская на волю грудь. – Ты станешь чудесной матерью, и ребенок будет расти в тебе под прекрасную симфонию твоего бьющегося сердца.

Что ж, пускай в моем сердце и не будет доброты к миру, зато оно снова оживет и тихонько застучит, напевая колыбельную для моего сына или дочери.

– Твоему брату очень хотелось забрать мою жизнь. И он не отдаст ее так легко, верно?

Рука Еноша утонула в моих волосах, собрала их и перебросила мне через плечо, пока его губы целовали другое.

– Не без некоторого… давления.

Включающего, вероятно, пожары и бойню?

– Давления?

– Цена твоей жизни – жизни других, и цену эту нужно заплатить быстро и безжалостно, – пробормотал Енош, целуя меня за ухом, отчего тело сделалось тяжелым и вялым. – Должна пролиться кровь, Ада… Не только чтобы вернуть тебе жизнь и спасти нашего ребенка, но чтобы восстановить мое божественное правление во всех землях.

Это… имело смысл. Тогда почему же у меня защемило сердце? Я подумала о полях за Солтренскими вратами, пустых, безлюдных, заброшенных.

С моей жизнью или без нее, Енош все равно убьет всех, кто в ответе за его мучения и мою смерть – это я понимала и не могла ставить ему в вину. Богу гнили нужно уничтожить храмы, проводящих там обряды священников и защищающих их солдат.

Только так, или мы никогда не обретем покой.

Только так, или я никогда не получу своего ребенка.

Я коротко кивнула.

– Понимаю.

– Хорошая девочка, – выдохнул он, целуя меня в висок, и я вся расцвела от похвалы, не достававшейся мне много недель. – Ты так прекрасна, Ада. Честна и искренна, восхитительна и добра. Раздражающе упрямая, сводящая меня с ума своей упертостью. Я обещал тебе ребенка, не так ли?

– Так.

– А я держу свои обещания?

– Да.

– Ну так сдержу и это. – Его палец скользнул под мех, описывая круги вокруг моего соска. – У тебя будет это дитя, Ада, и очень скоро я обниму вас обоих.

По телу моему побежали колючие мурашки.

Я оглянулась на его красивое лицо, на полные желания серые глаза. В них отражалась та же надежда, что несла я в своей груди. Еноша было так легко ненавидеть, но в такие моменты, как этот, еще легче было его полюбить.

Может, я и полюбила?

Любовь рождалась из трепета в груди, она дремала в холодных объятиях смерти, но проросла, согретая правдой, виной и надеждой, что связали нас. Всепоглощающая, она больно ранила, но выпущенная однажды на волю, она превратится в бурю, которая не оставит после себя ничего, кроме справедливости.

Я закрыла глаза и наклонила голову, позволяя его губам ласкать чувствительную кожу на моей шее. Теплые руки гладили мои плечи, кончики пальцев касались впадин над ключицами. А потом одним плавным движением Енош стряхнул с меня платье, упавшее пушистым меховым облаком к моим ногам.

– Повернись ко мне, – прошептал он, стискивая мою талию. – Раздвинь ноги. Не заставляй меня повторять, потому что я больше не позволю тебе бросить меня в самый интересный момент.

Я повиновалась – и обнаружила его опустившимся на колени среди бледной травы. Его губы скользили по рубцам на моем животе, поцелуями прогоняя боль, тоску и горе.

– Когда твой живот вырастет вместе с живущим в нем ребенком, я буду каждый день осыпать его сотней поцелуев. – Рука его скользнула мне между ног, лаская влажные складки, а губы скользили по коже, целуя бедро. – Тебе нравится?

Я запустила пальцы в его смоляную шевелюру, наслаждаясь мягкостью волос и даже тем, что их не так-то легко расчесать.

– Тысячью.

– Двумя тысячами поцелуев. – Одним быстрым движением он опрокинул меня – только чтобы подхватить и уложить на мягкий ковер шелковистой травы. – С этого момента между нами все будет по-другому. Позволь мне любить тебя так, как может любить лишь бог. А все остальное постепенно встанет на свои места.

Моя спина выгнулась дугой, когда его губы приникли к моему влагалищу, и влажный язык огладил вход. Енош посасывал складки, возбуждая клитор горячим дыханием и гортанными постанываниями.

Руки мои приятно закололо.

Потом закололо ноги, и ступни, и талию.

Закололо все.

Я приподняла голову, наблюдая, как Енош ублажает мое лоно – и как вытягивается и колышется мягкая трава. Зеленый ковер ласкал все мое тело тысячами благоговейных стеблей, не оставляя без внимания ни дюйма моей кожи.

Разум погрузился в полнейшее блаженство, переполненный потоком ощущений. Милостивый бог, неужели бескрайнее небо действительно завертелось? Я отдалась нарастающему между моих ног жару, пульсации в венах, желанию во чреве, утолить которое мог лишь Король плоти и костей.

– Я люблю тебя, – сказал Енош, не прерывая страстных ласк. – Я так скучал по тебе. Мне ужасно тебя не хватало.

Меня пробрала дрожь, соски затвердели, искры жара заплясали в животе. Извиваясь и постанывая, я раздвинула ноги шире, приглашая его порочный рот вернуть меня к жизни.

– Я тоже скучала по тебе.

По его вниманию, обожанию, по тому, как он прикасается ко мне, как не прикасался никто другой. Как можно не любить такого мужчину, настолько преданного мне и нашему ребенку?

Его язык, ненасытно оглаживающий мой клитор, его губы, нежно сжимающие и посасывающие, оглушали мой разум. А погрузившиеся в меня пальцы Еноша сразу подтолкнули на острую грань жгучего удовольствия. Волны жара накатывались на мое пульсирующее лоно, подводя к мучительному освобождению, лишая меня голоса.

Я едва слышно стонала, утопая в потоке тепла, бегущего по моим венам. Бедра судорожно подергивались навстречу его страстным ласкам, все чувства так обострились, что каждое ленивое движение языка обжигало меня, отдаваясь в груди удовлетворенным гулом.

Енош проложил поцелуями дорожку по завиткам между моих ног, прошелся вдоль каждого ребра, потом его бедра вклинились между моими, а одежда рассыпалась пылью.

– Смею предположить, теперь тебе тепло.

Я погладила его по щеке, по колючей щетине на подбородке:

– Меня лихорадит.

– Эта вся жизнь, которую я могу вдохнуть в тебя… – Набухшая головка члена прижалась к моему входу. – Могу воспламенить твои нервные окончания, когда я погружаюсь в тебя… – Мы двигались навстречу друг другу, в едином ритме, дюйм за дюймом, и каждый дюйм сопровождался чувственным поцелуем. – Могу разделить с тобой тепло, кожа к коже… – Он стиснул мою голову руками, резкими толчками входя в меня, чуть отступая и входя снова. – Могу сделать так, чтобы твое лоно истекало соком, сжимая меня. И еще вот так…

Тук-тук. Тук.

Тук-тук. Тук.

Тук-тук. Тук.

Стук моего сердца ударил мне в уши, и этот звук поразил меня: он разносил щекотное покалывание по всему телу, проникая в самое нутро.

– Это… приятно.

– Мне нужно предельно сосредоточиться, чтобы поддерживать биение. – Его лоб прижимался к моему, мы неотрывно смотрели друг на друга, и стоны наши сливались в дрожащем меж нами воздухе всякий раз, когда он входил в меня. – Каждый удар твоего сердца не что иное, как моя мысль о тебе. Никогда уже ты не сможешь обходиться без этого.

Енош входил и выходил из меня в чувственном темпе, разогревая внутренние стенки размеренными толчками. Его пальцы сжали мои запястья, медленно потянули их вверх, и блеклая трава тут же обвила мои руки, мягко удерживая меня.

– Ты ощущаешь меня? Я – тысяча ласк на твоей коже. – Трава вплеталась и в волосы, посылая по коже головы и по всему телу одну блаженную судорогу за другой. – Никогда больше я не откажу тебе в своих прикосновениях. Я весь твой, Ада. Навеки.

Он насыщал меня своими поцелуями, заверениями в любви, каждым хриплым стоном, срывающимся с его губ.

И я наслаждалась этим, обнимая его, чувствуя, как знакомо напрягаются его мышцы под моими ладонями. Я закинула ноги ему на талию, и трава удлинилась, позволив притянуть Еноша еще ближе. Выгнув спину, я встречала толчок за толчком, заходясь от желания достигнуть вершины.

– Я люблю тебя. – Рука его зарылась в мои волосы, разворачивая мою голову так, чтобы обнажилась шея, на которую он набросился с поцелуями, рыча от удовольствия. – Земля задрожит под шагами моей армии трупов, и вся мерзостность смертных рассыплется у ног моей королевы. Сколько бы порочных жизней ни потребовалось, я пожертвую ими всеми, чтобы восстановить твою. Я уничтожу этот испорченный мир и построю лучший – для тебя и нашего ребенка.

Нашего ребенка.

Ногти мои впились в его спину, все внутри содрогнулось, воспламеняясь. Биение сердца ускорилось, своим бешеные стуком заглушая все мысли об осторожности, о нравственности – и даже мой крик, когда я достигла пика наслаждения.

В унисон со мной взвыл и Енош. Последний толчок, и он навалился на меня, прижав к земле, покрытой мягкой травой, щекочущей мою благословенно-теплую кожу. Он не шевелился, если не считать сотрясающей его дрожи да подергивания пульсирующего во мне члена.

Когда наше дыхание выровнялось, он ткнулся носом в мой висок:

– Мы проведем так несколько дней, чтобы ты оправилась. Я позабочусь о тебе. Потом мы спровоцируем моего брата, дабы он вошел в свою оболочку, и потребуем, чтобы он вернул тебе дыхание жизни.

Я потянулась, убрала с его лица черные пряди.

– Думаешь, он согласится?

– Если я смогу убедить его в своей решимости, может, и согласиться. – Что бы Енош ни увидел на моем лице, он торопливо принялся меня успокаивать: – Я разберусь с братом. Мне нужно лишь, чтобы ты доверяла мне и надеялась. Сможешь преисполниться надеждой для меня?

– Я смогу все, что тебе потребуется.

Если только это вернет мне ребенка.