Текст книги "Предел доверия (СИ)"

Автор книги: Лисавета Челищева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

14

14

14

КАРИНА

Я резко села в кресле, хватая ртом воздух. Тело колотила крупная дрожь, футболка на спине прилипла к коже – вся мокрая от пота. Сердце заходилось, в ушах звенело, и я несколько секунд просто сидела, пытаясь понять, где нахожусь. Альбом для набросков валялся на полу у ног, страницы помялись, а угольный карандаш закатился под кровать.

Я провела ладонью по лицу и нащупала мокрые дорожки от слез. Я плакала во сне?

В комнате было темно, только свет уличных фонарей с набережной пробивался сквозь щель между шторами.

Я встала на ватных ногах и прошла в ванную, включила холодную воду и плеснула в лицо. Потом выпрямилась и посмотрела в зеркало.

Там отражалась обычная уставшая девушка после кошмара. Я попыталась уговорить себя, что дело в переутомлении, в перелете, в нервном контракте и в Демире, который выбил меня из колеи. Психика просто не справлялась с нагрузкой. Но внутри сидел холодный страх, который не унимался.

Я слишком хорошо помнила лицо старухи из сна – это было мое лицо в старости. И та мертвая девочка в карете сжимала крестик точно так же, как я когда-то сжимала свой, а потом он порвался от пальцев Демира.

Я даже потерла ладонь, словно ожидала увидеть волдыри, но кожа была чистой. Только на секунду в ванной пахнуло ржавым железом, запахом свежей крови.

Нет, нет, нет.

Я крепко зажмурилась и глубоко вдохнула.

Выключила воду, вернулась в спальню и забралась под шелковое одеяло с твердым намерением уснуть.

В темноте перед глазами снова всплыли образы: мертвая внучка, черный лес и высокая фигура в плаще с той самой хищной улыбкой, которую я уже видела раньше в другом сне. И глаза – бездонные, черные, как у Демира Османоглу.

Я проснулась под легкий ветерок с открытого балкона и пение птиц. Вокруг меня была красота, а внутри…

Кошмар ночи совсем не отпускал. Я до сих пор физически ощущала отчаяние той старухи, которая держала изуродованную руку своей внучки. Это чувство потери было таким острым, что передалось мое как подлинное.

Я спустила ноги с кровати, подняла свой альбом с пола и, не думая, перенесла на бумагу образы из сна – лицо девочки и глаза незнакомца в черной шляпе. Быстро, жесткими штрихами. Потом захлопнула скетчбук и пошла в душ.

На кухне Фатма-ханым поставила передо мной тарелку со слоеным пирогом и стакан чая. Она коротко сообщила, что Омер уехал в город, а эфенди в офисе на утренней встрече. Лука будет ждать меня в машине после завтрака.

Я села на заднее сиденье, и автомобиль плавно выехал за ворота поместья Османоглу.

Достала телефон и набрала Инну. Гудки шли долго, пока в трубке не раздался дорогой мне, заспанный голос.

– Карин? Ты вообще на часы смотрела?

– У меня почти десять утра.

– И что? А у меня в Питере только светает, – она громко зевнула. – Ладно, прощаю. Рассказывай, как там твой дворец? Тебя уже нарядили в шелка и отправили в гарем ублажать султана?

Я усмехнулась и откинулась на сиденье, глядя на проплывающие мимо стамбульские фасады.

– Если бы всё было так просто, Ин. Тут всё слишком идеально. Огромный дом, на стенах подлинники импрессионистов, а прислуга постоянно бегает за мной, не давая и свободного шага ступить.

– А сам хозяин дома? Твой Османоглу? Тоже бегает за тобой? На фотках в сети он просто отвал башки. Вживую такой же властный альфа?

– Намного хуже, Ин. Он занимает собой всё пространство. Очень жесткий мужчина.

– О-о-о, – сладко протянула подруга. – Турецкий папик с замашками диктатора. Спорим, у него в подвале оборудована красная комната? С его-то деньгами. Небось уже присматривает для тебя кожаные наручники. Или кляп, чтобы ты не отвлекала его во время процесса.

– Инна, прекрати. У нас сугубо деловой контракт. Я просто наемный художник.

– Ага, рассказывай. Деловой контракт с миллиардером, который селит молодую симпатичную девчонку у себя на вилле. Слушай, а он... ну, как бы это сказать. По габаритам там всё соответствует размеру банковского счета? У таких типов обычно либо микро-прибор, который они компенсируют дорогими тачками, либо такой ствол, что порвет на британский флаг.

– Инна! Я не заглядывала ему в штаны! – возмутилась я, невольно покосившись на затылок водителя, который запросто мог знать и русский.

– А зря! – заржала она. – Ладно-ладно, какие планы на день? Будешь рисовать акварельные цветочки в саду?

– Нет. Сегодня я еду в главный офис. У нас что-то вроде отборочного соревнования среди новичков.

– Ого. Голодные игры с кисточками? И какой приз?

– Место для картины в его главной галерее в Стамбуле.

– Звучит круто, но скучновато для такого мужика.

– И личный ужин с ним. Один на один.

Инна громко присвистнула.

– Мать, да это джекпот. Он точно хочет подать тебя на десерт. Представь: свечи, дорогое вино, он стягивает с тебя трусики прямо за столом...

– Всё, Ин, мы подъехали к офису, мне пора, – поспешно перебила я, обрывая поток ее фантазий.

– Порви их там всех! – напоследок крикнула подруга. – И ради бога, надень вечером кружевное белье. Желательно с доступом!

Я сбросила вызов и убрала телефон в сумку, чувствуя, как уголки губ дергаются в нервной улыбке. Шутить Инна всегда умела. За это я её и обожала.

В переговорной уже сидели пятеро. Мы едва успели обменяться именами. Эльвин – эффектная турчанка с ярким макияжем, Себастьян – долговязый парень в очках, похожий на университетского зубрилу, Ариф – молчаливый мужчина с пятнами краски на пальцах, и Лейла – блондинка с отстраненным взглядом.

Вошла Элиф в обтягивающем вишневом платье и начала заученным тоном объяснять, что мы здесь, чтобы создавать эротическое искусство – откровенное, но не пошлое.

Дверь распахнулась, и появился Демир. Темно-синий костюм, расстегнутый ворот рубашки. Он остановился у стола, и каждый в комнате проследил за ним. Элиф тут же подалась к нему, мурлыча что-то про тонкую грань между откровенностью и искусством, и пожирала его глазами. Демир вежливо слушал, но я заметила, как его взгляд скользнул по столу и на секунду остановился на мне. Этого хватило, чтобы внутри уколола ревность.

Он объявил, что у нас есть шанс выставить первую работу в его галерее, и повел всех в просторную студию. Там стояли пять мольбертов, а в центре возвышался подиум, застеленный белым шелком и усыпанный лепестками роз.

Демир встал в центре и объяснил правила: сейчас войдут живые модели, наша задача – написать их. Победитель получит место на выставке и ужин с ним. Элиф добавила, что каждый работает в своем стиле: Эльвин – абстракция, Себастьян – фэнтези, Ариф – классика, Лейла – фовизм, я – Ренессанс.

Демир коротко кивнул и вышел, Элиф скользнула за ним. Через минуту в студию вошли мужчина и женщина. Они скинули белые халаты и остались полностью обнаженными. Женщина легла на простыни, мужчина навис над ней, раздвинул ее бедра и начал целовать шею. Она выгнулась и издала тихий протяжный стон.

Эльвин выдохнула что-то непечатное. Себастьян поправил очки и пробормотал про экспрессивность. Лейла отвернулась к окну, сказав, что не может на это смотреть. Ариф просто выдавил краску на палитру и бросил: «Просто работай».

Я смотрела на переплетение их тел, на свет, который ложился на женскую поясницу, но видела не их. Я видела Демира. Его вес надо мной, его руки на моих бедрах.

Я начала писать в состоянии транса, используя сфумато, смягчая контуры. Женщина на холсте отдавала себя полностью, ее лицо светилось подчинением, а мужчина оставался в полутени – доминирующий властный силуэт. Три часа пролетели незаметно.

Когда Элиф объявила, что время вышло, мы послушно отошли от холстов. Вошел Демир и начал осматривать работы молча. Он проигнорировал яркие пятна Лейлы, задержался у Арифа, а потом подошел к моему мольберту. Он стоял долго, изучая изгибы, тени, свет. Я видела, как его взгляд скользит по холсту, задерживаясь на лице женщины.

– Ренессанс? – спросил он наконец, не оборачиваясь.

– Да.

– Сфумато. Леонардо. Но здесь есть кое-что еще. Что-то очень личное.

– …Предел доверия, – ответила я, глядя на его широкую спину. – В эпоху Ренессанса святые так смотрели на Бога. Здесь женщина смотрит так на мужчину.

Демир медленно повернулся, и наши взгляды встретились. Он несколько секунд смотрел на меня, потом произнес:

– Ты выиграла. Это лучшая работа.

Лицо Элиф окаменело. А Демир сделал шаг ко мне и добавил чуть тише:

– Я жду тебя сегодня. В восемь. Лука приедет за тобой.

Он развернулся и вышел из студии. Я осталась стоять перед своим холстом, понимая, что нарисовала не натурщиков, а собственную капитуляцию перед ним.

15

15

15

Студия быстро опустела. Шаги в коридоре стихли, дверь закрылась, и я осталась одна. Гудела вентиляция, в воздухе стоял запах масляной краски – он давно был мне родным. Я вымыла кисти, окуная ворс в банку с растворителем и вытирая о ветошь. В голове не укладывалось, что я выиграла там, где совсем не ожидала, и пальцы уже сами тянулись обратно к мольберту.

Свет за окном померк, Стамбул зажигал вечерние огни, и Босфор превратился в черное полотно с золотыми мазками. Моя картина в полумраке казалась единственным живым пятном в студии.

«Лучшая работа», – сказал он.

Я подошла ближе и долго рассматривала свой холст. Женщина на простынях, мужчина, чье лицо укрыто тенью. Все выглядело прекрасно. Правильно… Слишком правильно.

Я не помню, как в руке оказалась кисть. Палитра с остатками краски, игла для тонких линий – все это возникло будто само собой. Я не планировала ничего менять в своей завершенной картине, но тело знало лучше.

Сначала я убрала лишний блик на плече, потом рука поехала дальше, переписывая лицо женщины. Уголки губ поползли вниз, брови сдвинулись к переносице в жестком болезненном изломе. Это было уже не доверие – это было подчинение, переходящее в агонию.

Затем я взяла иглу и процарапала тени на лице мужчины. Скулы стали острее, губы изогнулись в хищной усмешке, а глаза превратились в бездонные провалы с вертикальным зрачком. Его пальцы, сжимавшие бедро женщины, теперь давили на её горло. Она выгибалась не от страсти, а от ужаса, рот открыт в беззвучном крике.

Демон. Я рисовала демона.

– Что я творю, – прошептала я, но кисть не остановилась.

Мастерская погрузилась в темноту, только лампа выхватывала из мрака оскал, который я выписывала с пугающей одержимостью.

Время исчезло. Реальность померкла.

Звонок телефона ударил по нервам, я дернулась, кисть упала на паркет, оставив красный мазок.

Звонила Инна.

Я схватила телефон и ответила, но голос прозвучал надрывно, будто я только что вынырнула из ледяной воды.

– Карина? Ты чего? Голос какой-то… Ты там жива?

Я перевела взгляд на холст и замерла. С полотна на меня смотрел не человек, а монстр из моих снов.

– Я… Ин, позже. Перезвоню.

Я сбросила вызов, не слушая возражений. По спине тек холодный пот. Трясущимися руками сорвала простыню, набросила на холст и выбежала из мастерской, не оглядываясь. Охранник на входе даже не поднял глаз – и хорошо.

В такси я прижимала свернутый холст к себе и думала только об одном: что это было и кто это нарисовал.

Дома я забила картину на верхнюю полку шкафа, завалила платьями и пиджаками, чтобы не видеть и чтобы никто не увидел. В дверь постучали, и я вздрогнула. Это оказалась Зейнеп, она протянула мне черную коробку, перевязанную лентой. Я взяла ее, заранее зная, что внутри.

Платье. Фиолетовый шелк, тонкие бретели, вырез до пупка, голая спина.

Я примерила его перед зеркалом. И увидела татуировку – змея на предплечье. Для него – харам, осквернение.

Я стянула платье через голову и повесила обратно в шкаф. Вместо него надела светлое летнее платье до колена и белый пиджак.

Внизу, в прихожей, меня перехватила Фатма. Она выскочила из тени коридора всклокоченная, с лихорадочно блестевшими глазами, и вцепилась в мое запястье холодными пальцами.

– Уезжай, – прошептала она на ломаном русском. – Опасно. Слышишь? Опасно.

– Фатма, отпустите, в чем дело?

– Нельзя, нельзя… – она сунула мне в ладонь что-то твердое и отступила, едва в коридоре показался Лука.

Он возник бесшумно, взял Фатму за плечо и спокойно произнес:

– Фатма-ханым, рабочее время вышло. Идите домой.

Она скрылась, больше не взглянув на меня. Я разжала кулак и увидела старый поцарапанный глаз Фатимы – амулет от сглаза. Я спрятала его в карман пиджака и вышла за Лукой.

Я думала, что ужин будет в ресторане, но когда мы выехали за пределы района, Лука повернулся ко мне с водительского сиденья и протянул черную шелковую маску.

– Что это? Зачем? – я отодвинулась, не принимая повязку.

– Пожалуйста, наденьте. Эфенди просил. Если вы откажетесь, он очень расстроится и накажет меня.

Я смотрела на маску, потом перевела взгляд на Луку. Он не шутил, его лицо оставалось серьезным.

Я взяла маску, завязала на затылке, и стало темно. Лука помог мне выйти из машины и повел куда-то, поддерживая за локоть. Под ногами сначала был асфальт, потом деревянный настил, который слегка качнулся. Я споткнулась и чуть не упала, но чьи-то руки уже лежали на моей талии – теплые, крепкие, узнаваемые.

– Осторожно, – голос Демира прозвучал над моим ухом, и я почувствовала, как он прижимает меня к себе.

Он не стал срывать маску сразу. Его пальцы скользнули по моей щеке, заправили прядь за ухо, затем он взял мое лицо в ладони и поцеловал – мягко, сначала в уголок губ, потом в другой. Я не видела его, только чувствовала запах морской соли от его кожи и слышала плеск воды где-то совсем близко.

Демир подхватил меня на руки и понес, я обхватила его шею, уткнувшись лицом в плечо. Он усадил меня на что-то холодное и твердое – перила, поняла я по ощущению, – и только тогда снял маску.

Я открыла глаза и охнула.

Мы были на яхте.

Палуба мягко покачивалась, вокруг расстилался Босфор, усыпанный огнями, а берег виднелся далеко позади. Демир стоял передо мной в белой рубашке с закатанными рукавами, волосы влажные, причесанные назад.

– Почему ты не надела платье, которое я прислал? – спросил он, отступая на шаг и мрачно оглядывая мой скромный наряд.

– Оно слишком открытое.

Его лицо дернулось, на скулах заиграли желваки, но он сдержался и выдохнул. Потом взял мою руку, поднес к губам и поцеловал запястье – долго, с нажимом, глядя мне в глаза.

– С любой другой музой я бы поступил иначе, – произнес он, выпрямляясь. – А с тобой… Я просто разочарован.

– А как бы ты поступил с другой?

Он наклонился к моему уху и прошептал, касаясь губами кожи:

– Я бы выпорол ее до посинения и вставил кое-что в одно место, чтобы слушалась в следующий раз.

Я отшатнулась и прижала ладонь к губам.

– Боже, зачем я спросила.

– Тебе интересно, – он усмехнулся и подал мне руку, помогая спуститься с перил. – И это похвально.

Мы прошли на корму, где был накрыт стол. Свечи, белая скатерть, два прибора. Демир отодвинул для меня стул, наполнил бокалы и поднял свой.

– За твой дебют. Ты ведь знаешь, что это только начало? Картину я заберу завтра, мастерская подготовит ее к выставке.

Я взяла бокал, но не смогла пригубить. Поставила обратно и выпалила:

– Демир, я немного переписала ее. После твоего ухода.

Он медленно опустил свой бокал на стол и посмотрел на меня в упор.

– Переписала? Как именно?

– …Изменила детали.

– Ты можешь сделать копию, – отрезал он. – У тебя талант, ты способна творить гениальные вещи, если будешь слушать правильных людей. Я ведь не зря тебя выбрал.

– Я ценю это. Спасибо.

– Ценность определяется действием. Я ищу не просто исполнителя, а партнера. Того, кто станет моим продолжением в искусстве.

Он смотрел прямо в глаза, и я чувствовала, как этот взгляд проникает под кожу, обнажая то, что я пыталась спрятать.

Неожиданно Демир поднялся, достал откуда-то из-за стола небольшую бархатную коробочку и протянул мне. Я аккуратно открыла ее и замерла.

На серебряной цепочке лежал крест из бриллиантов – холодный, ослепительный, переливающийся в свете свечей.

– Можно я надену его на тебя? – спросил он.

Я кивнула и подняла волосы. Демир обошел меня, застегнул цепочку на шее, и крест лег точно в ямку между ключицами.

– А твоя религия не сочтет это за харам? – тихо спросила я, не оборачиваясь.

Он усмехнулся и провел пальцами по моим плечам.

– Спасибо, что подумала обо мне. Но не беспокойся. Моя религия – это искусство. Если тебе важен этот символ, я уважаю его.

Он поцеловал меня в макушку и задержался губами у виска, а его ладонь скользнула по моему плечу и остановилась там, где под пиджаком скрывался пластырь.

– Как твой ожог?

– Нормально, уже заживает, – я быстро отвела его руку и взяла бокал, чтобы сменить тему. Меньше всего сейчас я хотела, чтобы он узнал про татуировки. Я не представляла, как он отреагирует, и проверять не собиралась.

Мы ели баранину, пили вино и разговаривали о вещах, которые имели значение в искусстве. О предстоящей выставке, о технике старых мастеров. Но под словами, в паузах между глотками, шло другое общение. Он прощупывал мои границы, а я пыталась их удержать.

– Почему у такого мужчины нет постоянной спутницы? – спросила я, отодвигая тарелку. – Неужели не нашлось ни одной, кто зацепила бы тебя?

Демир откинулся на спинку стула и изучал меня с минуту, прежде чем ответить.

– Я искал музу. Но оказалось, что искать надо не предмет поклонения, а того, кто может быть зеркалом. Того, кто поймет, что искусство – это не созидание, а владение.

Он замолчал. Мысль о том, что он говорит обо мне, обожгла.

На обратном пути мы сидели в машине в тишине. Лука обернулся и что-то негромко сказал Демиру по-турецки, тот нахмурился и повернулся ко мне.

– К тебе Фатма приставала?

– Нет. Мы просто поговорили.

– О чем?

– О еде. Спрашивала, что я хочу на завтрак.

Он недоверчиво кивнул.

Когда мы подъехали к вилле, Демир помог мне выйти и не убрал ладонь с моей поясницы.

– Сегодня вторая ночь контракта. Попозируй мне у бассейна.

– Сейчас? – я удивилась и остановилась.

– Я не привык ждать.

– Хорошо…

Я поднялась к себе, накинула халат поверх платья и спустилась во внутренний двор.

Бассейн светился голубым, вода подсвечивалась изнутри, и блики плясали на стенах. Демир сидел на шезлонге, уже без пиджака, расслабленный и задумчивый. Он проводил взглядом мою фигуру и чуть заметно улыбнулся.

– На тебе слишком много всего.

– Условия контракта не обязывают меня к стриптизу.

Он усмехнулся, не сводя с меня своих черных глаз.

Я стояла на краю бассейна и смотрела на воду. Внутри боролись страх и протест. Если я сниму халат, он увидит татуировки, увидит все. Для него это нарушение правил, харам, осквернение. Но он смотрел на меня и ждал, не сомневаясь, что я ослушаюсь.

– Ты хочешь, чтобы я сняла халат? – спросила я, не поворачиваясь.

– Я хочу видеть все, джаным. Без укрытий.

Я медленно развязала пояс.

16

16

16

Вода в бассейне мерцала голубым, пламя факелов металось от ветра, и тени скакали по каменным плитам.

– Ты чего ждешь? – спросил Демир с плохо скрытым нетерпением.

Я не знала, чего жду. Может, ждала, что он отвернется. Или что я наконец наберусь смелости. Татуировки горели под халатом, я чувствовала их кожей. Он увидит их сразу, как только халат упадет, и тогда начнется то, к чему я не была готова. Он будет зол или разочарован, я не знала, но риск оставался слишком большим.

Я вдохнула и сказала ровно:

– Нет.

Он приподнял бровь.

– Что?

– Я не сниму халат. Но предлагаю другой вариант.

Демир сложил руки на груди и откинулся на спинку, выжидая.

Я развязала пояс халата и вытянула длинную ленту из петель. Халат распахнулся, но я придержала его рукой, не давая ткани соскользнуть с плеч.

– Я завяжу тебе глаза, а ты нарисуешь меня по памяти и по воображению. Ты же сам говорил, что искусство – это не то, что мы видим, а то, что чувствуем. Вот и почувствуй меня без глаз.

Он смотрел на меня несколько секунд, и я видела, как в его взгляде борются раздражение и любопытство. Потом уголки его губ сложились в одобрении.

– Ты хочешь, чтобы я рисовал вслепую.

– Я хочу, чтобы ты доверился своему чутью.

Он коротко усмехнулся и кивнул.

– Хорошо. Иди сюда.

Я подошла. Он сидел, а я стояла над ним, чувствуя, как его дыхание касается моих бедер сквозь тонкую ткань. Мои пальцы подрагивали, когда я поднесла пояс к его лицу. Он закрыл глаза, и я плотно, но не слишком туго завязала ленту на его затылке. Его лицо сразу расслабилось, стало мягче, и я не удержалась – наклонилась и легко поцеловала его в щеку.

Демир замер.

– Что это было? – спросил он холодно.

– Чтобы твое воображение лучше работало.

Я опустилась перед ним и положила ладони на его колени. Он замолчал. Мои губы коснулись его груди там, где рубашка была расстегнута, и кожа была горячей и гладкой, пахла сандалом и солью. Я поцеловала его ключицу, потом центр груди.

– А это? – выдохнул он, пытаясь понять, где я нахожусь сейчас.

– Чтобы воображение работало дольше.

Я продолжила целовать его грудь, спускаясь ниже, к животу. Сильные мышцы напрягались под моими губами.

– Карина, – прорычал он.

Я подняла голову. Его лицо было напряжено, челюсть сжата, ноздри раздувались.

– Да? Что-то не так?

Он не выдержал. Его рука метнулась вперед, схватила меня за талию, и я оказалась у него на коленях. Пальцы сжались на моих бедрах, он рванул халат вниз, срывая его с меня. Ткань упала на пол, и я осталась в одном черном кружевном белье.

– Ты решила поиграть со мной, – прорычал он. – Думаешь, это уместно во время работы?

– Ты обещал рисовать, но не делаешь этого сам.

– Потом нарисую.

Его руки скользнули по моей спине, сжали ягодицы, притягивая меня ближе. Губы нашли мою грудь сквозь кружево, он втянул сосок в рот, прикусывая, и я застонала, подаваясь бедрами вперед. Я почувствовала его возбуждение.

– Ateş gibi, – прошептал он. – Как огонь.

Он держал меня за бедра, не давая двигаться. Я качалась на нем, чувствуя, как он борется с собой. А потом я резко отстранилась, встала и отступила на шаг.

– Что происходит? – рык. – Карина?

– Время рисовать. Ты обещал.

Я подобрала халат, накинула на плечи, не завязывая, взяла со столика чистый холст и карандаш и вложила в его руки.

– Рисуй с закрытыми глазами.

Он сжал карандаш так, что тот едва не треснул.

– Ты жестока.

– Ты хотел меня рисовать. Вот я. Рисуй.

Я отошла к противоположному шезлонгу, села и скрестила ноги. Халат распахнулся, открывая бедра и татуировку, но он не видел их.

Демир шумно выдохнул и начал рисовать.

Сначала движения были резкими и злыми, карандаш царапал бумагу. Потом его плечи опустились, дыхание выровнялось, и рука задвигалась увереннее. Он занялся любимым делом.

Демир вдруг выставил левую ладонь в воздух и повел ею, будто гладил что-то невидимое.

– Что ты делаешь? – спросила я, не понимая таких действий.

– Чувствую тебя.

– Как?

– Как охотник чувствует добычу. Ты не поймешь.

– Куда уж глупой добыче.

– Ты не глупая. Глупые добычи не проворачивают такие трюки.

Я провела языком по своей ладони и медленно засунула указательный палец в рот.

– А так ты чувствуешь?

Он нахмурился и резко повернул голову в мою сторону.

– Что ты делаешь?

– Ничего. Совсем ничего. Молчу.

– Когда молчат, держат рот на замке, а не суют туда что попало.

Я ошарашенно убрала руку от лица. Откуда он знал???

Я подняла руки и сложила ладони в сердечко, направив на него.

– Что я сейчас делаю?

Он устало вздохнул.

– Тебе скучно. Такое показывают десятилетние девочки на концертах. Может, снимешь халат, это было бы куда интереснее.

Я насупилась.

– Откуда ты знаешь, что я показываю?

Он не ответил, только усмехнулся и продолжил рисовать.

Через некоторое время Демир снова поднял ладонь, сканируя пространство, и тогда я медленно распахнула халат полностью – грудь, живот, бедра, все татуировки.

Он замер. Рука зависла в воздухе. Он нахмурился, повернул голову в мою сторону, а потом резко сорвал повязку с глаз.

Я вскочила, не успев запахнуть халат. Демир тоже вскочил. Холст упал на пол, карандаш откатился в сторону.

Он смотрел на меня, на мое тело, на татуировки. Его глаза расширились.

Сделал шаг, потом еще один, схватил меня за локоть и повернул руку, разглядывая змею.

– Что это?

– Тату.

– Их раньше не было. Откуда?

– Я сделала их в Петербурге перед отъездом.

Он смотрел на рисунки, и я видела, как разгорается пожар в его глазах.

– Ты испортила свое тело. Оно было чистым, а теперь забито чужими чернилами.

– Это мое тело, Демир. Я имею право делать с ним что хочу.

– Ты подписала мой контракт, – он жестко оскалился. – Твое тело – часть сделки. Я должен рисовать его, а теперь оно испорчено.

– В контракте такого нет!

– Это есть в моем восприятии. Ты не понимаешь, что сделала.

Он схватил меня за плечо и потащил к дому. Я едва успевала переставлять ноги, халат болтался на плечах.