Текст книги "Предел доверия (СИ)"

Автор книги: Лисавета Челищева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

24

24

24

Я бросила телефон на кровать и достала сумку. Вещей было немного: джинсы, пара футболок, бельё, косметичка. Я складывала их, не глядя, мысли крутились вокруг одного – он действительно отпускает меня. Дал обратный билет. Я могу улететь через несколько часов домой! Но почему от этой мысли мне грустно?

Телефон завибрировал. Эмре.

«Карина, как ты? Всё в порядке? Этот псих ничего тебе не сделал?»

Я села на кровать и набрала его.

– Карина, слава богу, – он ответил сразу, голос звучал взволнованно. – Я уже думал, ты трубку не возьмёшь. Как ты? Где ты?

– Дома, – сказала я. – То есть на вилле. Собираю вещи.

– Собираешь вещи? Он что, выгоняет тебя?

– Нет, – я усмехнулась. – Он меня отпускает на несколько дней. Дал билет до Петербурга. Сказал, что я могу уехать.

В трубке повисла пауза.

– Отпускает? – переспросил Эмре. – Просто так? Демир Османоглу никогда никого не отпускает просто так. Ты уверена, что это не ловушка?

– Он дал мне выбор, – я сложила свитер и сунула его в сумку. – Сказал, что если я хочу навестить дом, он не будет держать.

Эмре хмыкнул.

– Слушай, я не верю ни одному его слову. Но раз уж так вышло... У меня есть предложение. Я через неделю уезжаю в Италию. У меня там родственники, и работу уже нашли – небольшая галерея во Флоренции, нужен реставратор. Поехали со мной.

Я замерла со сложенной футболкой в руках.

– В Италию?

– Да. Уедешь из этого проклятого дома, разорвёшь контракт. Я знаю, он будет в бешенстве, но хоть одна его муза сбежит до того, как он высосет из неё все соки.

– Что ты имеешь в виду? – я села на кровать.

Эмре замялся.

– Я навёл справки, Карин. Про всех, кто был до тебя. Последняя его муза была из Норвегии, Ингрид. Она покончила с собой через месяц после того, как он её выбросил. Наглоталась таблеток в своей мастерской. Я специально узнавал у её знакомых в Осло, они подтвердили.

Я в ужасе уставилась в пол.

– …Что?

– Но никто не винит Демира, – продолжал Эмре. – У неё якобы была депрессия, творческий кризис, всё такое. Но я думаю, это он довёл её. Как и всех остальных.

Я молчала, пытаясь переварить услышанное.

– У тебя есть неделя подумать, – сказал Эмре мягче. – Я улетаю в следующий понедельник. Если решишься, напиши. А пока просто поезжай домой, отдохни, приди в себя. Ты измотана, это видно.

– Спасибо, Эмре, – прошептала я. – Я подумаю.

– Береги себя, Карин. И не доверяй ему.

Я сбросила вызов и ещё несколько минут сидела, глядя в стену. Ингрид. Самоубийство. Перед глазами всплывали сны: мёртвая девушка во флорентийской спальне, старуха в поезде, цепочка, которая обожгла его руку…

Я тряхнула головой и застегнула сумку. Потом спустилась вниз.

На кухне уже суетились. Зейнеп резала овощи на доске, а у плиты стояла Сафие-ханым – пожилая женщина с седыми волосами, собранными под платок, которая помешивала что-то в огромной кастрюле.

Увидев меня, они обе замерли и переглянулись.

– Карина, – виновато начала Зейнеп. – Не желаете поесть перед отъездом? Сафие-ханым приготовила суп.

– Я не голодна. Спасибо.

Я налила себе воды и пила её, стоя у стойки, а сама смотрела на них поверх стакана. Они снова переглянулись – быстрый, тревожный взгляд, который они, наверное, считали незаметным.

– Зейнеп, – сказала я, ставя стакан на стол. – Ты ведь давно здесь работаешь?

– Год, – ответила девушка, не поднимая глаз от лука.

– А вы, Сафие-ханым?

Повариха замерла с половником в руке.

– Долго. Очень долго.

– И вы видели других девушек, которые приезжали сюда? – спросила я прямо. – Таких, как я? Которые подписывали контракт с Демиром?

Тишина. Зейнеп опустила нож, Сафие-ханым поставила кастрюлю на плиту и медленно повернулась ко мне.

– Не надо об этом, кызым.

– Надо, – упрямо ответила я. – Я хочу знать. Они уезжали? Или исчезали?

– Уезжали, – быстро сказала Зейнеп. – Все уезжали. Через месяц, через два. Садились в машину и уезжали.

– А их вещи? – я шагнула к ним. – Их картины? Что оставалось после них?

– Ничего, – ответила Сафие-ханым с горечью. – Эфенди всё убирал. В свою мастерскую. Наверх.

– Там их картины? – оживилась я. – Те, что они нарисовали по контракту?

Сафие-ханым молчала. Зейнеп смотрела в пол.

– Сафие-ханым, – я подошла к ней почти вплотную. – Вы знаете, что здесь происходит. Скажите мне правду. Пожалуйста.

Повариха подняла на меня глаза.

– Там не только картины, – прошептала она. – Там портреты. Их портреты.

– Демир рисовал их?

Она мотнула головой, и отвернулась к плите.

– Не ходи туда, кызым, не надо, – запричитала она, помешивая суп. – Не ходи. И уезжай, пока можешь.

Я смотрела на её сгорбленную спину, и внутри меня всё вставало на свои места.

Я вспомнила свои сны. Они приходили ко мне не просто так.

– Спасибо, – сказала я тихо. – Я поняла.

Я вышла из кухни, поднялась к себе и приняла холодный душ. Оделась в джинсы и простую белую рубашку, собрала волосы в хвост и не стала краситься.

Контракт лежал в ящике тумбочки. Я взяла его, пролистала страницы с его подписью и моей – тридцать три ночи, доступность, право рисовать меня круглые сутки. Прижала папку к груди и пошла в его кабинет.

Демир сидел за столом, перед ноутбуком. Увидев меня, он не удивился – только откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди.

– Пришла попрощаться?

Я подошла к столу и положила перед ним контракт.

– Я хочу разорвать его. Навсегда.

Он перевёл взгляд на бумагу, потом на меня.

– Какие причины?

– Потому что я хочу домой. Навсегда, а не на несколько дней. Я хочу вернуться в Петербург и забыть всё это.

Он хмуро усмехнулся.

– Ты врёшь. Ты не хочешь забыть. Ты просто боишься. Ты узнала что-то, что напугало тебя. Я хочу знать что?

– Я имею право разорвать контракт. Там нет пункта о том, что я обязана сказать почему.

– Есть пункт о последствиях. Ты его читала?

– Читала. Штраф. Я готова его заплатить. У меня есть деньги, я продала картину.

– Дело не в деньгах, – он взял контракт, пролистал до последней страницы и развернул ко мне. – Пункт четырнадцать. Читай вслух.

Я пробежала глазами по бумаге и почувствовала, как холодеют пальцы.

– «В случае досрочного расторжения по инициативе Художника, Художник теряет право создавать и выставлять любые произведения искусства, включая, но не ограничиваясь, живопись, графику, скульптуру и цифровое искусство, на территории всех стран, где работает Заказчик. А также лишается возможности когда-либо в будущем взять в руки кисть или иной инструмент для рисования».

Я дочитала и замолчала, вытаращив глаза. Смысл написанного доходил до меня медленно, тяжело. И больно.

– Что значит «лишается возможности»? – переспросила я, поднимая глаза. – Как ты собираешься это обеспечить? Будешь следить за мной до конца моей жизни?

Демир откинулся на спинку кресла, покачав головой.

– Тебе лучше не знать, как я это обеспечу. Но поверь: ты больше никогда не сможешь рисовать. Кисть выпадет из твоих рук, краски потеряют цвет, холст станет пустым. Вдохновение, которое ты чувствуешь, когда смотришь на закат или на лица людей, исчезнет навсегда. Ты перестанешь быть художницей в ту же секунду, как я подпишу расторжение.

Я надрывно рассмеялась.

– Ты не бог, Демир. Ты не можешь отнять у человека талант. Это не кошелёк, который можно конфисковать. Это здесь, – я прижала ладонь к груди. – Внутри. И никакой контракт этого не изменит.

– Могу, – он смотрел мне прямо в глаза, не мигая. – И ты это знаешь. Ты уже поняла, кто я. Ты видела, на что я способен. Ты знаешь правду, Карина, просто боишься признать её. Но правда не исчезает оттого, что ты отводишь взгляд.

Я молчала, сжимая край стола.

– Ты блефуешь, – сказала я наконец.

– Проверь, – он печально улыбнулся. – Разорви контракт и проверь.

Я стояла перед ним, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Зачем ты тогда разрешил мне поехать домой? Зачем дал билет, если всё равно не отпускаешь?

– Я разрешил тебе короткие выходные, – он говорил спокойно. – Если ты ещё не видела билеты, там есть обратный. Через два дня ты бы прилетела ко мне в Афины, и мы бы продолжили работу. Я дал тебе передышку, а не свободу.

Во мне проснулась ярость – на него, на контракт, на саму себя за то, что влюбилась в человека, который играет мной, как пешкой.

– Какой ты изверг, – прошептала я. – Ты всё продумал. Ты дал мне выбор, зная, что выбора у меня нет.

– Выбор есть всегда. Просто последствия различаются. Ты можешь уйти, но заплатишь за это. И я не про деньги.

– Я приняла решение, – я выпрямилась и посмотрела ему в глаза. – Я хочу расторгнуть контракт. Я готова рискнуть.

В комнате наступила тишина.

– …Ты готова пойти на такие риски? – повторил он, смотря на контракт. – Ты готова потерять всё, что умеешь, ради того, чтобы убежать от меня?

Я молчала.

А он ждал.

25

25

25

Демир молчал, ожидая продолжения.

– Если ты действительно можешь лишить меня возможности заниматься живописью в России, – я подбирала слова осторожно, – теоретически я могла бы переехать в страну, где у тебя нет связей. Начать заново где-нибудь в Южной Америке или Азии. Но я не представляю свою жизнь вне родины. Там всё: мои корни, друзья, родители, язык, на котором я думаю. Всё, что меня сформировало. Это и есть моя жизнь.

Он слушал, не перебивая.

– А если ты не ограничишься географией? – продолжила я. – Если ты вообще решишь… проклясть меня? Лишить дара творить? – я усмехнулась, потому что в другом контексте это звучало бы безумно. – Я лучше потеряю жизнь с искрой творца в душе, чем проживу ещё сто лет, будучи лишённой вдохновения. Без способности рисовать я не я. Это не существование, а просто функционирование тела.

– …Серьезное заявление.

Я подняла на него глаза.

– Мне надо подумать, Демир.

– Сколько времени тебе нужно? – спросил он без эмоций.

– Неделя.

Он кивнул и потянулся к телефону.

– Тогда я скажу Луке, что в аэропорт ехать не надо. Пока наш договор в силе, я хочу продолжить сотрудничество. Будь готова этим вечером, я пришлю за тобой машину.

– Где ты будешь меня рисовать? В студии?

Он усмехнулся и покачал головой.

– А с чего ты решила, что рисовать буду снова я? Настала твоя очередь быть художником. Ты же так этого хочешь.

– Моя? – я приподняла брови. – Что ты задумал?

– Увидишь.

– Куда мы поедем?

– Нервничаешь? Не стоит. Ты скоро всё сама увидишь, – он явно наслаждался моей паникой.

– Зачем такая скрытность?

– Никакой скрытности, – он чуть наклонил голову. – Я покажу тебе то, что ты действительно хочешь нарисовать. Локация не имеет значения, важен объект.

Я ничего не ответила, развернулась и вышла из кабинета.

Весь оставшийся день я провела в своей комнате. Пыталась читать, но строчки расплывались перед глазами. Пыталась рисовать в альбоме, но карандаш замирал, не оставляя следа. В голове были обрывки разговора: контракт, проклятие, «ты перестанешь быть художницей». Я смотрела на свои руки и боялась. Боялась, что однажды они действительно забудут, как держать кисть.

Ближе к вечеру в дверь постучали. Лука стоял на пороге и коротко сообщил, что машина подана. Я накинула лёгкое пальто поверх платья, взяла сумку и вышла.

Мы ехали по вечернему городу. Огни витрин и фар расплывались за стеклом. Я молчала, Лука тоже. Через полчаса мы остановились у высокого стеклянного небоскрёба в деловом центре. Лука провёл меня через холл, мимо охраны, к отдельному лифту, который поднял нас на последний этаж. Двери открылись в огромный лофт с панорамными окнами во всю стену. Я вышла и остановилась.

Передо мной расстилался Стамбул – море огней, уходящее за горизонт, минареты, подсвеченные прожекторами, Босфор, отражающий закатное небо.

Лука показал мне столик у окна, где уже были разложены холсты, карандаши, уголь, краски. Вручил мне чистый лист и сказал, что эфенди скоро придёт, после чего удалился, оставив меня одну.

Я подошла к окну и достала телефон, чтобы сфотографировать вид. Город лежал передо мной как на ладони – живой, большой, прекрасный. Я сделала несколько кадров и убрала телефон в карман.

– Карина.

Я обернулась и застыла.

Демир спускался по лестнице из верхней части лофта. На нём были только чёрные брюки, низко сидящие на бёдрах. Влажные после душа волосы зачёсаны назад, капли воды стекали по смуглой шее, по ключицам, по груди. Широкие плечи, рельефные мышцы, гладкая кожа кофейного оттенка. Пресс – шесть чётких кубиков, и те самые линии, уходящие от бёдер вниз, которые называют «поясом Аполлона».

Я смотрела, не в силах отвести взгляд. Мои губы приоткрылись, пальцы сами сжались на подоле платья.

Он спускался медленно, глядя прямо на меня, и уголки его губ чуть приподнялись. Он знал, что со мной происходит сейчас. Знал, как я реагирую на его тело.

– Начнём? – спросил он, останавливаясь в нескольких шагах от меня. – Сейчас приступишь к работе.

Он взял меня за руку и повёл по длинному коридору, вдоль которого тянулись двери. Я шла за ним, всё ещё пытаясь унять бешеное сердцебиение.

– Помнишь, что ты мне сказала в тот вечер, когда выступали эротические артисты? – спросил он, не оборачиваясь.

Я вспомнила сразу. Москва, салон, сцена, его рука на моём бедре, и мой шёпот: «Я хочу это нарисовать».

– Помню.

Он остановился у двух дверей в конце коридора, и повернулся ко мне, взяв мои руки в свои.

– Сегодня я предоставляю тебе эту привилегию как первой из начинающих художников, завоевавших место в моей галерее. Но прежде чем мы войдём, мне нужно твоё согласие. Подтверди, что ты готова и желаешь стать свидетелем того, что я собираюсь тебе показать.

Я смотрела в его тёмные глаза и понимала, что стою на пороге чего-то, что изменит меня.

– Я согласна.

Он кивнул, отпустил мои руки и открыл обе двери.

– После вас.

Я шагнула внутрь. Комната была выдержана в тёмно-красных, винных тонах. Стены обиты кожей, на них висели цепи, кожаные ремни, плётки, какие-то приспособления. В центре возвышалась огромная кровать с чёрными железными прутьями, застеленная алым и бордовым шёлком. Воздух был ледяным от кондиционера, кожа моментально покрылась мурашками.

Из боковой двери вышла Элиф. Полностью обнажённая, только сетчатые чулки от бедер до пят и сапоги на высоких каблуках. Волосы туго стянуты в хвост, на лице тёмный драматичный макияж. Она двигалась плавно, как натренированная танцовщица, и смотрела на Демира с готовностью.

Я почувствовала его руки на своих плечах и вздрогнула. Захотелось все бросить и бежать отсюда. Сдержалась.

– Сегодня ты будешь рисовать с натуры, – прошептал он мне в ухо. – И всё, что ты увидишь, ты не имеешь права прерывать. Они будут позировать именно ради тебя.

Он усадил меня на диван в углу, с которого открывался идеальный вид на кровать. Я села, чувствуя, как мягкая кожа прогибается подо мной. Захотелось провалиться сквозь неё.

Элиф взяла с кровати пульт и включила музыку – томную, с низкими басами.

Началось, подумала я.

Демир сел на край кровати, откинулся на предплечья, широко расставив ноги, и посмотрел прямо на меня. Только на меня. Элиф опустилась перед ним на колени, её руки легли на его бёдра, пальцы скользнули по ткани брюк, сминая её.

Она наклонилась, и её губы коснулись его паха. Я перестала дышать. Она облизывала его через ткань, медленно, чувственно, с закрытыми глазами. Демир смотрел на меня, и его лицо оставалось спокойным, но в глазах горел огонь.

Я сжала бёдра, чувствуя, как внутри всё откликается на эту картину. Соски затвердели, и я мысленно поблагодарила лифчик за то, что он скрывает это. Но он видел всё – моё дыхание, мои расширенные зрачки, мои пальцы, вцепившиеся в мольберт.

Элиф расстегнула его брюки, и приспустила их. Я увидела его член – твёрдый, уже наготове. Она обхватила его губами, и я тихо вздохнула. Демир услышал, его глаза хищно блеснули в полумраке. Она двигалась ритмично, с влажными звуками, и я представляла себя на её месте. Мои губы, мой рот, мой язык. Он откинул голову, его кадык дернулся, руки сжали простыни. Я не могла больше сидеть на месте, встала и сделала шаг вперёд.

– Карина, сядь и работай, – жестко приказал он, не глядя на меня.

Я подчинилась, опускаясь обратно на диван.

Я поняла. Это была моя пытка. Наказание за то, что хотела разорвать контракт и бросить его. Я сказала, что хочу всё забыть и уехать. Это задело его. Теперь время расплаты.

Демир взял Элиф за волосы, направляя её движения, я смотрела, как она охотно подчиняется. Мои бёдра стали влажными, пульсация сделалась невыносимой. Демир смотрел на меня с торжеством.

– Достаточно, – рыкнул он и оттолкнул Элиф. Она отстранилась, вытирая губы, и отошла в сторону, ничего не сказав.

Он встал и медленно пошёл ко мне. Каждый шаг отдавался между моих ног. Остановился передо мной, нависая, огромный и опасный.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он, сминая нижнюю губу большим пальцем.

– Мерзко.

– Я рад, что сделал тебе больно. Теперь мы квиты.

– Квиты? – я подняла на него яростные глаза. – С чего это?

– То, как ты умоляла меня расторгнуть контракт и хотела забыть о моём существовании, ранило в самое сердце. Я такое не прощаю.

Я была права. Это была его месть.

– Помню ты говорил, что я могу отрезать тебе руки, если они прикоснутся к чужому женскому телу.

– А я разве касался?

Чёрт. И тут он придумал обходной ход.

Он протянул руку и поднял меня с дивана. Я встала, и он повёл меня к кровати. Я шла, зная, что после этой ночи всё изменится, и всё равно хотела этого больше всего на свете.

26

26

26

Демир остановился у кровати, развернул меня к себе и впился в губы. Поцелуй был жёстким, агрессивным, его язык проник глубоко, исследуя каждый уголок моего рта.

Часть меня ненавидела его за эту власть, но я не могла сопротивляться. Он всасывал мою нижнюю губу, будто жаждал этого целую вечность, его рука скользнула к молнии моего платья на спине.

– Ты и каждая частичка тебя теперь принадлежишь мне, – прорычал он, отстранившись.

– Даже не мечтай, – выдохнула я, жадно хватая воздух.

Он усмехнулся и снова припал губами к моей шее, ключице, декольте. Я ахнула, когда он сильно укусил ключицу и рывком расстегнул молнию платья.

– Я ненавижу тебя, – прошептала я. – Ты заставил меня хотеть себя. Ты подстроил всё. Хватит, Демир.

– Тогда сопротивляйся мне, – он сжал моё лицо в ладонях. – Скажи, что ты этого не хочешь, и я обещаю, что не прикоснусь к тебе больше.

Я молчала. Моё тело предавало меня, и он это знал.

– Ты моя, – прошептал он. – Ты лишаешь меня рассудка. Твоё присутствие влияет на меня как яд. Ты делаешь меня тем, кем я не являюсь.

– Ты просто одержимый похотью, – сглотнула я.

– Ты права. Я одержим каждым сантиметром тебя, – ответил он холодно. – И ты даже не представляешь, насколько опасна моя одержимость для тебя.

Он снова поцеловал меня, глубоко и властно, и я сдалась. Моё тело жаждало его, несмотря ни на что. Его рука скользнула вверх по внутренней стороне моего бедра, он стянул платье и отбросил его в сторону.

– Не надо, – заикнулась я, провожая затуманенным взглядом удаляющуюся Элиф. Выглядела она поникшей.

– Расслабься, джаным, от меня ничего не скрыто, – усмехнулся он и продолжил покрывать поцелуями мою кожу.

Он сжал мою грудь, ущипнул сосок, провёл по нему языком. Его пальцы скользнули между моих ног и начали кружить вокруг клитора.

– Видишь, как сильно я тебя возбудил, – прошептал он.

Я не могла говорить, только стонать, пока он сосал и покусывал мою грудь. Потом он отстранился и прижался лбом к моему лбу.

– Сними с меня брюки.

Я расстегнула оставшиеся пуговицы и брюки упали вниз.

– Хорошая девочка. Теперь соблазни меня.

– Ч-что? – я замерла.

– Я не повторяю своих слов.

– Я не буду этого делать.

– Такая упрямая, – он усмехнулся и снова провёл пальцами по клитору, мои ноги задрожали. Демир опустился на колени и припал губами между моих бёдер, вылизывая языком и посасывая. Я вцепилась в его волосы, стоны становились все громче.

– Готова принять мои пальцы внутри себя, джаным? – спросил он, не поднимая головы.

Я только сжала его плечи в ответ. Он ввёл два пальца сразу, и начал двигать ими ритмично, задевая точку G. Я закричала.

– Скажи, что ненавидишь меня.

– Я ненавижу тебя, – простонала я.

– Ещё раз, – он ввёл три пальца, и я вскрикнула от болезненных ощущений.

– Я ненавижу тебя!

– Ещё раз, – он продолжал двигать пальцами глубоко внутри, глядя мне в глаза.

– Я не могу, – я безвольно уронила голову ему на плечо, пытаясь отдышаться. – Не могу… ненавидеть тебя.

– Вот так, – прошептал он. – Всё, что мне нужно было услышать от тебя, джаным. А теперь будь хорошей девочкой и кончи на мои пальцы, – приказал он, целуя меня в губы.

Я закрыла глаза и позволила оргазму накрыть меня. Тело содрогнулось, мышцы сжались вокруг его пальцев, и я вскрикнула, цепляясь за него из последних сил.

– Хорошая девочка, – усмехнулся он, глядя на меня.

Я чувствовала себя опустошённой, но он не дал мне передышки. Демир уложил меня на кровать, навис сверху и снова поцеловал, жёстко, требовательно. Я не сопротивлялась. Моё тело больше не слушалось разума.

Он вошёл в меня одним резким толчком. Я застонала, выгибаясь под ним. Он двигался быстро, глубоко, заполняя меня целиком. Его руки держали мои бёдра, пальцы впивались в кожу. Я цеплялась за его плечи, шептала его имя, просила не останавливаться. Он наклонялся к моему уху и шептал что-то ласковое по-турецки.

В какой-то момент мне показалось, что его глаза изменились – стали абсолютно чёрными, с вертикальным зрачком, как у того монстра из моих снов.

Я зажмурилась, чтобы не видеть этого.

Оргазм накрыл меня резко, почти до потери сознания. Я почувствовала, как он кончает следом, как его тело содрогается надо мной, а потом он рухнул рядом, прижимая меня к себе.

Окончательно лишившись всех сил, я провалилась в сон.

Проснулась от ощущения тяжёлой руки на своей талии. Солнце уже пробивалось сквозь шторы. Прошла целая ночь. Я лежала на его груди, наши ноги переплелись.

Воспоминания о прошлой ночи нахлынули сразу: красная комната, Элиф, его пытка. И мой собственный голос, шепчущий «я ненавижу тебя».

Я зажмурилась. Я могла просто уехать. Могла быть сейчас в самолёте. Но я осталась, чтобы разорвать этот чёртов контракт навсегда. Почему?

– Проснулась, – прошептал Демир, не открывая глаз.

Я вздрогнула.

– Ты не спишь?

– Как я могу спать, когда ты так близко? – его руки скользнули по моей обнажённой спине.

Слёзы потекли сами собой. Я не сдерживалась.

– Почему ты это делаешь со мной? Почему я чувствую себя такой разбитой?

– Перестань плакать, – сказал он холодно и сел, увлекая меня за собой. Я обхватила его ногами, чтобы не упасть, он поднял меня и понёс в ванную.

– Ты никогда не отпустишь меня? Даже после окончания контракта?

Он усадил меня на тумбу в ванной и посмотрел прямо в глаза.

– Ты права, – сказал он, и мои последние надежды разбились.

– Ты монстр.

– Вне всякого сомнения, – он чуть наклонил голову. – Но я дал тебе то, что ты хотела. Славу. Признание. Разве не этого ты так добивалась? Пришло время платить по счетам. Или ты думала, что это всё было бесплатно? У всего есть своя цена.

– И теперь ты высосешь из меня всю душу за это?

Он замолчал, а потом рассмеялся – искренне и мрачно.

– Тебе лучше не провоцировать меня такими словами, джаным, – я услышала предупреждение в его голосе. – Не хотелось бы показывать тебе мою худшую сторону.

Я смотрела в его тёмные глаза и разглядела в них глубокую обиду, как будто внутри него было что-то сломано кем-то, что он никому не показывал.

Демир закрыл глаза, вздохнул и отпустил меня.

– Приведи себя в порядок, – приказал он и вышел, оставив меня одну.

Я разрыдалась, прижавшись спиной к зеркалу. Ненавидела себя за беспомощность, за то, что позволяю ему использовать меня. Я никогда не чувствовала себя такой слабой.

– Боже, пожалуйста… Мне больше не нужна эта слава. Я просто хочу вернуть свою старую жизнь, – прошептала я в пустоту.

Через какое-то время я умылась, оделась и спустилась вниз. Лофт был пуст. Демира уже не было. Лука ждал у машины, открыл мне дверь и сказал, что хозяин просил отвезти меня на виллу.

Всю дорогу я молчала, глядя в окно на просыпающийся Стамбул. У меня будто украли что-то важное, но я не могла понять, что именно. Внутри была пустота. Такая глубокая, что я не чувствовала даже боли. Только её. Пустоту.