Текст книги "Предел доверия (СИ)"
Автор книги: Лисавета Челищева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)
6
6
6
ДЕМИР
Я не позволял себе думать о том, как пересплю с ней. Эта фантазия становилась невыносимой, затопляла сознание жаром. Поэтому я разрешал себе только руки. Только касаться. Изучал её нежную кожу кончиками пальцев, как древний манускрипт, боясь повредить. Проводил по внутренней стороне бедра, чувствуя, как проступает гусиная кожа, как вздрагивают мышцы под моей ладонью. Смотрел, как она приоткрывает рот и сладко стонет. Этот звук до сих пор стоял в ушах, заглушая шум дождя по стеклу машины. Вспоминал, как она выгибалась, запрокидывая голову, и на шее проступала голубая нить вены. Хотелось прижаться к ней губами и почувствовать пульс языком. Но я держался из последних сил. Ждал.
Лука кашлянул с переднего сиденья, возвращая меня в реальность. Я перевёл взгляд на его затылок, на аккуратную стрижку и слишком туго застёгнутый воротничок рубашки. Мой ассистент нервничал: барабанил пальцами по рулю в такт дворникам и косился в зеркало заднего вида.
– Эфенди, Ингрид прилетела утренним рейсом, ждёт вас в отеле. – Он помолчал. – Выглядит, скажем так, не лучшим образом.
Я хмыкнул. Ингрид. Тридцать шестая муза с пепельными волосами и повадками дикой нордической кошки. Я разорвал контракт чуть больше недели назад в деревянном коттедже у фьорда, оставив её среди смятых простыней. Она должна была понять. Все они в конце концов понимали, что больше не нужны.
Лука снова заговорил, осторожнее:
– Она устроила скандал в лобби отеля. Охрана пыталась выпроводить, но она кричала, что не уйдёт, пока не увидит вас. Я решил, что проще организовать короткую встречу, чем вызывать полицию.
– Ты правильно сделал, Лука.
Мысли о Карине отступили, уступая место холодному, ленивому раздражению. Я не любил повторных визитов своих бывших муз. Контракт был составлен так, чтобы исключить неясности: тридцать три дня, никаких продлений, никаких контактов после. Ингрид стала самой востребованной молодой художницей Норвегии за три месяца, её работы покупали коллекционеры от Осло до Нью-Йорка. Чего ещё не хватало?
– С Кариной что-то изменилось? – Лука умел чувствовать, когда меня лучше отвлечь.
– Ничего. Продолжай наблюдение. Мне нужна информация о каждом её шаге, о каждом человеке, с которым она говорит. Выясни, что она любит, что слушает. Сколько… – я осекся, сжав зубы. – Сколько мужчин ее касались до меня.
– Разумеется.
Машина свернула на набережную, сквозь дождь проступил фасад отеля, подсвеченный золотыми огнями. Швейцар бросился с зонтом, я ступил на мокрый асфальт и вдохнул влажный воздух. Мне здесь определенно не нравилось. Сырость, пасмурность. Не мое. Но моя муза была здесь. И я был обязан вытерпеть эту скверную погоду ради неё.
Мы поднялись в мой пентхаус. Номер с высокими потолками и панорамными видами, тяжёлые бархатные портьеры, в искусственном камине тлели угли. Ингрид стояла у стола, сжимая бокал с прозрачным – водкой или водой. Зная её, скорее, первое.
Она обернулась, и я внутренне поморщился. Осунувшееся лицо, сероватая кожа, тёмные круги под глазами, проступающие даже сквозь небрежный тональный крем. Волосы, когда-то пепельные и блестящие, висели сальными прядями, собранными в кривой пучок. Одежда мятая, несвежая. От той холодной скандинавской валькирии не осталось и следа – передо мной стояла женщина на грани истерики, с лихорадочным блеском в зрачках и подрагивающими губами.
– Демир, – выдохнула она и бросилась ко мне, её кулаки заколотили по моей груди с отчаянной силой. – Ты! Ты отнял у меня всё!
Я перехватил оба запястья одной рукой, грубо сжал, а второй толкнул её в плечо. Не сильно, но достаточно, чтобы она отлетела спиной на кровать. Ингрид попыталась вскочить, я надавил ладонью на её ключицу, прижимая обратно.
– Ты ошибаешься, – произнёс я ровно. – Я дал тебе то, чего ты хотела. Ты самая успешная художница в своей стране, у тебя выставки, контракты, пресса. Ты получила всё по договору.
Она замотала головой, разбрызгивая слёзы по щекам.
– Моё имя – пустой звук! Ты отнял у меня вдохновение! Я сажусь перед холстом и вижу серую пустоту. Я больше ничего не могу придумать сама, только копирую старые работы. Ты высосал меня, выпил всё, что было внутри, и выбросил оболочку!
Я смотрел на неё сверху и чувствовал только усталость. Сколько раз я слышал эти слова на разных языках, в разных декорациях. Музы всегда верили, что можно получить дар, ничего не отдавая взамен. Они не понимали простой истины: сделка есть сделка.
– Это не мои проблемы. Ты сама подписала контракт, ты читала каждый пункт. Тридцать три дня. Никто не тащил тебя силой.
Она замерла, тяжело дыша, потом улыбнулась – криво и жутко.
– Ты думаешь, это конец? На следующей неделе я даю интервью. Большое, центральная пресса. Расскажу им всё: про твои контракты, про то, как ты трахаешь каждую новую музу, про твои фетиши, про то, что ты заставляешь нас рисовать! Думаешь, хоть одна женщина после этого захочет приблизиться к тебе?
Она говорила быстро, почти захлёбываясь слюной, и в глубине её глаз стояла искренняя вера в то, что эта угроза может меня напугать.
Я молча наклонился, запустил руку в карман её куртки и извлёк телефон. Экран светился красной точкой записи. Ингрид дёрнулась, но я размахнулся и швырнул телефон в стену, целясь в угол, где каменная кладка выступала из-под обоев. Корпус раскололся с треском, пластик и стекло брызнули на пол, красная точка погасла.
– Нет!!!
– Думала, я не пойму, зачем ты пришла? – мой голос прозвучал почти ласково. – Это так наивно с твой стороны.
Она побледнела так, что на скулах проступили пятна румянца. Я наклонился ближе.
– В контракте есть пункт седьмой, подраздел «б». Ты обязалась молчать о сделке до конца своих дней. Если заговоришь, конец твоих дней наступит раньше. Винить будешь только себя.
Она рассмеялась – истерично, высоко, похоже на всхлипы зверя.
– Ты убьёшь меня, Демир?? Прямо здесь? Своими руками?
Я выпрямился и посмотрел на свои ладони, потом снова на неё.
– Не своими. И не сейчас. Может пройти неделя, месяц, полгода. Ты выйдешь на улицу, и тебя собьёт машина. Или подавишься ужином. Или просто не проснёшься. Несчастный случай. Я буду за тысячу километров. Полиция закроет дело, пресса поплачет о молодом таланте, мир забудет тебя через пару газетных полос. Подумай, стоит ли оно того.
Я поднял с ковра осколок телефона с сим-картой и спрятал в карман. Ингрид смотрела расширенными зрачками, в которых плескался сырой ужас – тот самый, что живёт в людях с тех пор, как они ютились в хижинах и боялись темноты. Я знал этот взгляд. Видел его бессчётное количество раз на лицах богатых и нищих, святых и грешников.
Ингрид медленно сползла с кровати, ноги подогнулись, она рухнула коленями на пол и вцепилась пальцами в мои брюки.
– Прости меня, – заскулила она тонким голоском. – Я не хотела тебе угрожать, я просто схожу с ума. У меня внутри пустота, огромная чёрная дыра, она засасывает все мысли. Демир, пожалуйста, я всё сделаю, уеду, буду молчать. Только не отнимай последнее.
Она хваталась за ткань моего пиджака, пальцы дрожали в лихорадке. Я смотрел на эту женщину, которая неделю назад казалась воплощением северной гордости, и чувствовал скуку. Сколько раз я наблюдал эту сцену в разных странах, в разных локациях. Они молят о пощаде, когда им страшно, а не когда они раскаялись.
Я высвободил ногу и направился к двери. У порога обернулся: Ингрид стояла на коленях, сгорбленная, жалкая, по щекам текли чёрные дорожки туши.
– Уезжай в свою страну, сиди тихо и наслаждайся материальными благами. Духовные к тебе больше не придут: ты обменяла их на славу. Таковы правила. – Я взялся за ручку и добавил, не оборачиваясь: – А прощения проси у Бога. Может, услышит. Хотя, откровенно говоря, сомневаюсь.
Я вышел в коридор и плотно прикрыл дверь, отсекая звук её рыданий. Лука ждал у лифта с безучастным видом.
– Завтра она должна покинуть страну, – сказал я, нажимая кнопку вызова. – Если задержится, сообщи.
– Будет сделано.
Лифт загудел, унося нас вниз. Ингрид была эпизодом. Очередной пустышкой. С Кариной всё обстояло иначе. Я пока не знал, в чём именно заключается эта инаковость, но ощущал её костями, кровью, каждой клеткой тела. Возможно, поэтому я медлил. Не предлагал контракт. Просто наблюдал, как она ходит по галерее, как разговаривает с посетителями, как поправляет волосы, не замечая моего взгляда из тени.
Всему своё время. Я умел ждать. За много лет это ремесло оттачивается до совершенства.
7
7
7
СОН КАРИНЫ
Мне снился Рим. Моё сознание, выдрессированное на лекциях по классической живописи и законах светотени, мгновенно узнало этот безупречный холст, залитый блёклым лунным светом. Ещё недавно я перебирала старые эскизы и размышляла об отпуске в Италии, мечтая побывать в охристых тонах старой архитектуры. Но подсознание выдало мне не открыточную страну с суетливыми туристами у фонтана Треви. Оно швырнуло меня в нечто древнее и пугающее. Монументальное.
Это был город времён зарождения христианства – суровый, высеченный из серого травертина, с узкими улочками, по которым маслянистыми змеями стекала дождевая вода. И самое странное: я смотрела на этот мир не своими глазами. Я была в нём. В мужском теле.
Я ощущала чужую тяжёлую плоть. Плечи, которые казались неподъёмными. Ладони, широкие и огрубевшие от работы, покрытые старыми мозолями. На мне висела жёсткая туника, пропахшая костром, а на груди при каждом вдохе покачивался простой деревянный крест. Мужчина, в чью оболочку я попала, был служителем культа, целителем. Одним из тех, кого толпа называла «божьими людьми». Моё прикосновение обладало физической текстурой тепла: оно снимало лихорадочный бред, затягивало раны и успокаивало безумие.
Днём я жил в чистом, пастельном мире человеческой благодарности. Ко мне шли сотни, я клал ладони на горячие лбы, и сквозь пальцы струился свет – прекрасный, золотисто-белый, как лучи солнца. Я любил этот мир, каждую морщину на лицах матерей, каждую ссадину на коленях чумазых мальчишек.
Но с темнотой всё менялось. Ночью я становился обычным мужчиной.
Я возвращался в дом на окраине, где пахло хлебом и сухой лавандой. Там меня ждала жена. Её волосы отливали диким мёдом, а глаза всегда излучало добро. Я сбрасывал тунику, и святость осыпалась с меня, как шелуха. Ложился рядом с женой, принимал ласку её рук – они скользили по моей груди, животу, спускались ниже, туда, где уже собирался голод по её теплу.
В ту ночь мы любили друг друга с отчаянной жадностью. Я помню, как её тело прогибалось под моими пальцами – горячее, податливое. Она глушила стоны подушкой, чтобы не разбудить детей за перегородкой, и эти сдавленные звуки действовали на меня сильнее крепкого вина. Я вошёл в неё медленно, до самого конца, чувствуя, как мышцы внутри судорожно сжимаются вокруг меня, а ногти оставляют борозды на лопатках. Она шептала «ещё, умоляю», запрокидывая голову, и я терял контроль, ускорялся, превращая движения в глухую яростную пульсацию. Оргазм накрыл нас одновременно, я кончил, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, и всё тело содрогалось от финальных спазмов.
А потом в дверь постучали.
– Господин, проснитесь, это срочно, – взволнованный голос помощника за деревом.
Я сел, рывком натянул тунику. Жена прижала простыню к груди, испугавшись ночного визита. В коридоре ждали трое братьев из монастыря, бледные до синевы.
– Господин, там, в главном зале, сам Сатана, – выдохнул один, крестясь трясущимися пальцами.
– Не неси ереси, – оборвал я, затягивая пояс, хотя уже почувствовал неладное. Чтобы все трое пришли. Такого ещё не было.
Перед выходом я заглянул к детям. Они спали на одной постели, свернувшись калачиком, – старшая сжимала игрушечную лошадку, младший сосал палец. Я перекрестил их и запомнил эту картину.
На улице бушевала буря, ледяной дождь хлестал по лицу, дорога превратилась в месиво. Мы поднимались к монастырю на холме, его почерневшие стены казались зловещим силуэтом на фоне неба. У входа толпились монахи, их молитвенный шёпот сливался с ветром.
– Мы не смогли войти, стены вибрируют от его ярости, – старый настоятель схватил меня за рукав.
Из-под дверей главного храма пробивался не мягкий свет лампад, а агрессивный багрово-алый. Я взял Библию, тяжёлое золотое распятие и флягу со святой водой, приказал открыть створки.
Когда двери распахнулись, в лицо ударила волна жара. Я переступил порог. Зал храма выглядел как гротеск: древние фрески словно плакали, лики святых исказились, из уголков нарисованных ртов стекала чёрная желчь. В центре, перед осквернённым алтарём, стояла фигура.
Он был скован по рукам и ногам массивными чёрными цепями, вбитыми в каменные плиты пола. При каждом движении железо издавало звон. Он стоял полностью обнажённый. Длинные угольно-чёрные волосы закрывали лицо.
Я медленно обошёл его по кругу.
– Я знаю, что ты слышишь меня, – сказал я, поднимая распятие.
– А я знаю, что ты сегодня умрёшь, – прорычал он.
Он повернул голову, волосы рассыпались по плечам, и я увидел лицо. Острые скулы, черные губы в издевательской усмешке.
– Ты ведь целитель? Забираешь чужую боль своим фальшивым светом. Но ты хоть раз думал, откуда она берётся?
– Источник любой боли – ты, – отрезал я, продолжая держать распятие перед ним.
– Она из их собственных грязных душ. Я лишь зеркало, святоша. Я не создаю похоть, я убираю рамки. Чего хочешь ты, целитель, когда сжимаешь крест в кулаке?
Я молчал. Под его взглядом мои щиты рушились.
– Ты хочешь, чтобы твоя жена кричала громче, когда ты берёшь её на потной постели. Чтобы каждая прихожанка смотрела на тебя с животным вожделением. Ты жаждешь власти, – его шёпот завораживал.
– Замолчи. Я не поддамся твоему коварству.
Он запрокинул голову, и я увидел его глаза. Чёрные без белков, и вместо зрачков – вертикальные щели. Я вскинул крест, заглушая его слова латынью, и из пальцев вырвался золотой свет, вступая в контраст с багровым маревом.
– EXORCIZAMUS te, omnis immundus spiritus! (Заклинаем тебя, всякий нечистый дух!) – мой крик ударил под своды.
Демон забился в оковах, его бронзовая кожа начала трескаться, изнутри пробивалось пламя. Я наступал, выкрикивая строки обряда, и свет выжигал на нём кровавые борозды.
– Omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii! (Всякая сатанинская сила, всякое нападение адского врага!)
Он закричал – этот звук расколол деревянные створки и лавки. Воздух наполнился сладковатым запахом серы.
– Ergo, draco maledicte, adjuratus te, cessa decipere humanas creaturas… (Итак, проклятый дракон, заклинаю тебя, перестань обманывать человеческие создания…)
Я подошёл к нему вплотную, жар от его тела опалял лицо.
– Я не вернусь во тьму! – его громогласный рёв отдаленно напомнил мне обреченный плач человека.
– Vade, satana, inventor et magister omnis fallaciae! Humiliare sub potenti manu Dei! (Изыди, сатана, изобретатель и наставник всякой лжи! Смирись под могучей рукой Бога!)
Его плоть осыпалась серым пеплом, но лицо оставалось нетронутым – гордым и прекрасным. В чёрных глазах горела неукротимая искра.
– Назови своё имя, тварь, – потребовал я, занося руку. – Чтобы я запечатал тебя в бездне.
– Не скажу, – прохрипел он, захлёбываясь чёрным дымом. – Только медная душа знает, как меня зовут.
Я замер. Медная душа. Это был не первый демон, которого я изгнал. В прошлый раз мне удалось вытянуть целое признание из уст высшей инфернальной сущности. Слова демона всплыли из глубины сознания:
«Оккультист иного мира связал нас, чтобы призывать, когда вздумается. Третий царь оазиса – это он собрал медные души и привязал к ним таких, как я. Им делают больно, мы чувствуем, мы приходим. Я здесь только потому, что моей медной душе было больно. Я нашёл её и убил, чтобы освободить от боли. И только она знает моё настоящее имя».
Я вспоминал, перебирая в уме обрывки знаний. Демона можно изгнать, только зная его имя, а имя этого демона знала лишь та, кого он уже убил. Они находят свои медные души из поколения в поколение. Эта связь дает им силы оставаться в этом мире. Но что будет, если попытаться эту связь нарушить?
– Не скажешь свое имя – я найду другой способ, – ответил я и перестал колебаться.
Я сжал распятие в кулаке, острый край впился в ладонь, и кровь побежала по пальцам. Затем я сорвал с пояса флягу со святой водой, смешал её со своей кровью прямо в горсти и резким движением плеснул эту смесь в лицо демона. Капли попали на его скулы, на веки, на губы. Он зарычал, кожа зашипела, но я уже выкрикивал:
– Отныне ты не найдёшь свою медную душу! Не почувствуешь её, не узнаешь, даже если она будет стоять перед тобой! Ты будешь смотреть на неё и не поймёшь, что это источник твоей силы! А она будет перерождаться, и ты пройдёшь мимо!
Кровь из ладони продолжала течь, но я не останавливался. Я втирал эту смесь в его лицо, несмотря на жар, обжигающий пальцы.
– Ты не убьёшь её снова, не станешь сильнее, не освободишься!
Он взревел так, что каменные плиты под ногами треснули. Его тело дёрнулось, цепи зазвенели оглушительно, и в этой вспышке ярости он выбросил вперёд руку. Его коготь вошёл мне точно в грудь, туда, где билось сердце.
Боли не было. Только внезапная пустота. Я упал на колени и увидел, как туника стремительно пропитывается тёмной кровью.
– Я найду твой род, – донёсся его шёпот, пока меня затягивало в темноту. – Из века в век. В любой точке земли. В любом теле. Я найду вас и уничтожу всех до последнего за то, что вы со мной сделали.
Вспышка белого пламени поглотила остатки его оболочки, оставив на полу лишь тёмный прах. А я лежал на холодном травертине и смотрел, как перед глазами проплывают образы – медовые волосы жены, деревянная лошадка в крошечной ладони дочери.
– Простите меня, – выдохнул я в пустоту. – Пусть бог хранит вас.
8
8
8
КАРИНА
Я проснулась от собственного крика. Кто-то только что сжимал моё горло! Я чувствовала это.
Села рывком, хватая ртом воздух, и первое, что почувствовала, была боль. Не та, что остаётся после кошмара и рассеивается через минуту, а настоящая, физическая: горело в груди, чуть левее грудины, и одновременно саднило шею, как будто кожу натёрли грубой верёвкой.
Я поднесла пальцы к тому месту, где ещё вчера висел мамин крестик, и нащупала только голую разгорячённую кожу. Цепочка была порвана ещё там, в ванной, после душа с Демиром. Крестик лежал на тумбочке у кровати – я сама положила его туда перед сном.
Здорово. Сначала крестики рвутся, а теперь ещё и какая-то чертовщина снится.
В номере стояла глубокая тишина, только кондиционер тихо гудел где-то под потолком. Я спустила ноги на пол, нащупала выключатель ночника, но рука совсем не слушалась. Когда лампа наконец зажглась, я стянула с плеча лямку пижамы и посмотрела вниз. На коже, прямо над сердцем, расплывалось красное пятно – не чёткий след, а смазанное, будто под кожей лопнули сосуды. Я зажмурилась, потёрла глаза, снова посмотрела. Пятно побледнело, превращаясь в едва заметную тень, а через несколько секунд исчезло совсем.
Как???
Либо я ещё в сонном бреду, либо вокруг действительно происходит что-то ужасное. Но я не верю. Не верю в суеверия. Ни в вещие сны, ни в какую-либо бесовщину и мистику.
Я встала и пошла в ванную. Открыла холодную воду, плеснула на лицо, потом ещё раз. Закрыла глаза и попыталась сложить факты.
Ночной кошмар, в котором я была мужчиной в древнем Риме, умершим от удара когтя демона в сердце. И эти следы на груди, которые исчезли. Или померещились мне.
Я стояла, опираясь ладонями о столешницу, и уговаривала себя, что это просто последствия стресса, нервное истощение, реакция тела на череду безумных событий. Но в глубине сознания уже копошилась другая мысль – о глазах Демира в зеркале, о его ладони, которую обжёг мой крестик, о том, как быстро заживают его раны.
Я запретила себе об этом думать, вытерла лицо полотенцем и вернулась в комнату.
В дверь неожиданно постучали. Я посмотрела на часы. 13:30. Лука за дверью сообщил, что Демир-бей ожидает меня в панорамном ресторане на верхнем этаже, и я ответила, что мне нужно десять минут.
Приняла ледяной душ, чтобы окончательно прийти в себя, и долго стояла перед зеркалом, разглядывая грудь. Про то, что крестик порван и остался на тумбочке, я старалась не думать.
Выбрала белое льняное платье с открытыми плечами, волосы оставила распущенными и нанесла легкий макияж. Хотелось казаться спокойной и независимой, хотя это было хлипким самовнушением.
Ресторан на крыше небоскрёба напоминал стеклянную клетку. Огромные панорамные окна стирали границу между интерьером и туманным мегаполисом, который с этой высоты выглядел как сложный набросок. Демир сидел за угловым столиком в белой рубашке с закатанными рукавами.
Когда я подошла, он поднял голову и коротко улыбнулся, но ничего не сказал, просто отодвинул для меня стул.
– Выглядишь уставшей, – заметил он, когда я села, и пододвинул ко мне чашку с кофе. – Как спалось?
– Плохо, – ответила я, обхватывая чашку ладонями. – Снилась какая-то ерунда. Даже не хочу вспоминать.
– Хочешь, закажу тебе чего-нибудь покрепче кофе? Здесь хороший коньяк.
– Нет, спасибо.
– Тогда прошу к столу.
Я оглядела стол и опешила. Ризотто с белыми грибами, салат с рукколой и вялеными томатами, тартар из лосося, бокал совиньон блан – всё, что я мечтала попробовать, когда будет много денег. Даже лимонный сорбет стоял сбоку. Мой любимый.
Я подцепила вилкой салат, попробовала – он был приготовлен именно так, как я люблю: с крупной морской солью и минимумом масла.
– Ты так настороженно смотришь на этот бедный салат, – заметил он, намазывая масло на хлеб. – Если тебе что-то не нравится, скажи. Сразу уберут и принесут другое.
– Нравится. Очень. Это и настораживает. Здесь всё, что я люблю. Даже музыка. – Я кивнула в сторону колонок, откуда лился джаз с саксофоном. – Столько совпадений.
Демир оторвал взгляд от хлеба, откинулся в кресле и усмехнулся.
– Музыка не моя заслуга. Совпадение.
Я продолжала есть, но мысли уже крутились не вокруг еды. Слишком идеально. Слишком много совпадений. Утром – кошмар и следы на груди. Теперь – стол, накрытый будто по моему личному списку желаний.
Я посмотрела на Демира, но его лицо оставалось для меня загадкой. Он что-то рассказывал о стамбульских галереях и архитектуре, и я поддерживала разговор, чтобы не молчать. Когда его пальцы случайно касались моих, передавая соль или салфетку, по коже пробегал короткий разряд, но я делала вид, что не замечаю. Он тоже не акцентировал, хотя я ловила его взгляд на своей шее и плечах – быстрый, скользящий.
Через полчаса у него зазвонил телефон. Демир взглянул на экран, извинился и отошёл к панорамному окну. Я слышала обрывки фраз – он говорил то ли по-турецки, то ли на смеси языков. Я сидела одна, ковыряя сорбет, и думала, что пора бы написать Инне. Хотя бы скинуть фотографию вида и пару слов о том, что я ещё жива.
Я уже потянулась к сумке за телефоном, когда за спиной раздался знакомый голос:
– Карина?
Я замерла с рукой в сумке и медленно обернулась.
Артём. Мой бывший. Высокий блондин. Хоккеист, мажор, маменькин сынок. Он стоял в трёх шагах от моего столика и смотрел с искренним изумлением, будто увидел привидение.
– Привет, – хмыкнул он и сделал ещё шаг. – Не ожидал тебя здесь встретить. Ты… отлично выглядишь.
– Артём, – я выпрямилась в кресле и сложила руки перед собой. – Что ты тут делаешь? Ты что, следишь за мной?
– Чего? Нет, конечно! У меня здесь встреча по бизнесу. Серьёзная. – Он провёл ладонью по волосам, приглаживая их назад, и улыбнулся. – Я вообще в Москве проездом. А тут – ты. Судьба, наверное.
– По какому ещё бизнесу? Клюшки продаёшь? – я не сдержалась, но тут же пожалела. Он заслуживал этого, но не здесь, не сейчас.
Артём сжал челюсти, его улыбка стала натянутой.
– Смешно, – процедил он. – Я хотел просто поговорить, Карин. Мы же не чужие люди. Семь лет вместе были, а ты меня просто вычеркнула. Даже не отвечаешь на звонки. Я переживаю, как ты живёшь.
– Нормально живу. Лучше, чем с тобой. – Я развернулась к столу, давая понять, что разговор окончен.
– Да ладно тебе, не злись. – Артём обошёл стол и встал так, чтобы смотреть мне в лицо. – Я правда скучал. Давай просто посидим, выпьем кофе. Без обид.
– Я занята, Артём. У меня встреча.
– С кем? – он огляделся и увидел два прибора, бокалы. Его лицо помрачнело. – А, так ты здесь не одна. С мужиком сидишь, что ли?
– Это не твоё дело.
– Интересно. – Он скрестил руки на груди. – Уже нашла себе кого-то? Богатого? Небось какой-нибудь престарелый папик, раз ты можешь позволить себе обедать в таком месте.
– Замолчи, – я повысила голос, но Артём только усмехнулся. Он взял меня за запястье и потянул вверх, пытаясь заставить встать.
– Пойдём, выйдем. Поговорим нормально, без посторонних. Твой престарелый папик подождет.
– Отпусти, – я дёрнула руку, но он держал крепко. Я упёрлась свободной ладонью в стол и попыталась вырваться ещё раз, но он только сжал пальцы сильнее.
В этот момент рядом возник Демир. Я не слышала его шагов, просто в какой-то миг его ладонь легла на мою талию, и он одним движением передвинул меня к себе, заслоняя от Артёма.
– Почему же престарелый? – произнёс он ровно, пренебрежительно глядя на Артёма сверху. – Мне всего тридцать семь. Ещё вполне ничего.
Его пальцы сжались на моей талии, прижимая меня к его бедру, и он наклонился и поцеловал меня в висок – коротко и совершенно буднично, будто делал это тысячу раз. Я замерла, чувствуя шок, приправленный яростью, но не успела ничего сказать, потому что Артём открыл рот и шагнул вперёд.
– Слышь, ты кто вообще такой? – начал он, но осёкся, когда Демир чуть повернул голову и посмотрел ему прямо в глаза.
– Я тот самый инвестор, с которым у тебя встреча. Это я пригласил тебя сюда. Специально. Чтобы ты исполнил свою роль, и убрался обратно.
Лицо Артёма побелело. Он попытался что-то сказать, но не смог. Его ноги подогнулись, глаза расширились, и он начал пятиться назад. Он бормотал что-то нечленораздельное, потом резко развернулся и побежал к выходу, вполголоса матерясь.
Я вырвалась из рук Демира и отступила на шаг, тяжело дыша.
– Зачем ты позвал его сюда?! Специально? Еда, музыка, потом это! Ты что, проверял меня?
– Да, – ответил Демир, не отводя взгляда. – И еда, и музыка. Всё, что ты любишь. Мне надо было убедиться, что этот парнишка не входит в список твоих любимых вещей.
– Ты!… Ты ненормальный! Ты понимаешь, что это уже за гранью? Какое ты имеешь право копаться в моей жизни? Я ухожу! – Я схватила сумочку со стула и развернулась к выходу, но Демир поймал меня за локоть.
– Мы можем спокойно поговорить?
– Нам не о чем разговаривать! Ты манипулируешь мной с первой минуты нашего знакомства, ты устраиваешь спектакли, ты… ты даже моего бывшего сюда притащил из другого города! Что дальше? Мою маму вызовешь?
– Нет, маму не буду. – Он чуть смягчил хватку, но не отпустил. – Потом меня со всеми познакомишь. Ты, кстати, закончила вторую картину, как я просил?
Я смотрела на него во все глаза и не верила, что он только что перевёл тему.
– Ничего я не заканчивала! С такими темпами и твоими манипуляциями я вообще рисовать не буду. Ты садист, Демир. Ты получаешь удовольствие от того, что выводишь людей из равновесия.
Он смотрел на меня и молчал, и в этом молчании было что-то зловещее. Его пальцы, всё ещё державшие мой локоть, разжались и скользнули ниже, сминая ткань платья на талии.
– Выслушай моё предложение, – попросил он негромко.
– Не хочу.
Демир наклонился к моему уху, сжимая пальцы на моей талии.
– Тогда я возьму тебя прямо здесь, – прошептал он. – На глазах у официантов и посетителей. Они будут только рады. За такое обычно платят, а тут бесплатно будет.
Я дёрнулась, попыталась оттолкнуть его, но его руки сжали меня крепче, прижимая к себе.
– Ладно, – выдохнул он, чуть отстраняясь, – я пошутил. Прости. Плохая шутка.
– Я уже не верю твоим шуткам! Ты жестокий, ты садист, ты… – я запнулась, потому что он поднял руку и нежно провёл ладонью по моим волосам.
– Выйдем на террасу, – предложил он. – Освежимся. Там тихо, никого нет. Просто поговорим, без фокусов.
Я смотрела на него с недоверием.
– У тебя недосып, я же вижу, – добавил он. – Я тоже не спал. Давай просто постоим на воздухе. Освежимся.
Я всё ещё кипела, но что-то в его голосе заставило меня замедлиться.
– А чего ты не спал? Тебе… тоже плохо?
– Если я скажу «да», ты меня пожалеешь? – спросил он с едва заметной усмешкой.
– Не дождёшься.
Я резко выдохнула и пошла к террасе, не дожидаясь его. Демир двинулся следом.
Терраса была пустой – длинная открытая площадка с прозрачными панелями вместо перил. Ветер трепал волосы и платье, и я поёжилась, обхватив плечи руками. Внизу расползалась огнями столица, но я смотрела на неё без всякого восторга – слишком много внутри было всего намешано.
Демир встал рядом, опёрся локтями о перила и молчал почти минуту, глядя вдаль. Потом заговорил, не поворачивая головы.
– Я признаю, что перегнул. С твоим бывшим – это было уже лишнее. С едой и музыкой – не считаю. Я хотел понять тебя быстрее, чем ты сама готова открываться, и выбрал для этого такой способ. Но я не извиняюсь, Карина. Я просто говорю, как есть: больше такого не будет. Всё, что мне нужно, я уже узнал.
– И что же ты узнал? – спросила я, скептически поднимая брови.
– Что ты не сдаёшься, даже когда тебя прижимают к стенке. Что ты гордая. Что твоя работа для тебя важнее денег. И что ты не любишь своего бывшего, – он усмехнулся. – Хотя это я мог бы спросить сразу.
Я молчала. Ветер холодил плечи, и я растирала ладони, пытаясь согреться. На мои плечи неожиданно опустился его пиджак. Я не стала благодарить. Пусть это будет в порядке вещей.
– Я предлагаю начать заново, – продолжил Демир. – Контракт. Чистый, без игр и проверок. Ты будешь рисовать, учиться в моей галерее, участвовать в выставках. Никаких закрытых клубов, никаких бывших парней и никаких манипуляций. Только творчество.
– Сугубо творчество? – переспросила я, поворачивая голову.
– Да. Ты и холст. Я и галерея.
Я долго смотрела на него, пытаясь высмотреть подвох. Ветер трепал его волосы, лицо было серьёзным, руки спокойно лежали на перилах.
– Хорошо, – сказала я наконец. – Допустим, я согласна. Но только на этих условиях.
– Отлично! – Он выпрямился и посмотрел на меня с явным облегчением. – Тогда контракт заключим сразу, как приедем на место. Лука отвезёт тебя в аэропорт, ты слетаешь в Петербург, соберёшь чемодан.
– Чемодан? – я нахмурилась. – Куда?
– В Стамбул, конечно. Моя основная галерея находится там. Ты переедешь ко мне на время контракта. В Турцию. Там, в моём офисе, ознакомишься со всеми документами и решишь, подписывать или нет.
