Текст книги "Предел доверия (СИ)"

Автор книги: Лисавета Челищева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

35

35

35

Я не поверила своим ушам.

Я более внимательно пригляделась к женщине, которая называла себя психологом. На её руку, которая лежала на коленях. В сумке, чуть приоткрытой, лежали чётки. Тёмные, деревянные. Я перевела взгляд на её запястье – из-под рукава халата виднелся край татуировки. Латынь. Короткая фраза.

Я сразу же узнала этот шрифт. Я уже видела такие татуировки…

Где?

На пароме, на руках тех, кто держал меня за плечи.

Сердце вздрогнуло.

Я медленно подняла глаза и посмотрела ей в лицо. Женщина смотрела на меня с лёгкой улыбкой.

– Ну же, Карина, – сказала она тихо. – Вы же помните. Какое его имя?

Я вскочила с кровати. Ноги подкосились, я привалилась к стене.

– Кто вы? – мой голос надломился. – Вы не психолог. Вы одна из них.

– Я психолог. И я хочу помочь вам. Но для этого вы должны быть честны со мной и с собой. Карина, вы понимаете, что ваше состояние – это результат длительного психологического давления? Вы находились в изоляции, вас лишали свободы воли, вас заставляли делать то, что вы не хотели. Это называется депривацией и манипуляцией.

– Нет, – я замотала головой. – Вы не понимаете. Он не заставлял меня. Я сама соглашалась. Он давал мне выбор.

– Какой выбор, Карина? – она сделала шаг ко мне, и я вжалась в стену. – Он подписал с вами контракт, где было прописано, что вы теряете право рисовать, если уйдёте. Это шантаж. Это угроза. Демир сказал вам, что лишит вас способности творить – того, что составляет смысл вашей жизни. И вы остались. Это не выбор. Это принуждение под угрозой.

– Но я осталась не из-за контракта! – выкрикнула я. – Я осталась, потому что хотела быть с ним. Потому что чувствовала, что он нужен мне. И он тоже нуждался во мне.

Психолог покачала головой.

– Он нуждался в вас, потому что вы были его очередной жертвой. Он коллекционирует художниц. Вы же знали. Вы не первая и не последняя. Он использует женщин, высасывает из них их талант, их энергию, а потом выбрасывает. Вы просто не хотите видеть правду, потому что она слишком болезненна.

Я молчала. Хотелось кричать и плакать от бессилия.

– …Какое имя, Карина? – повторила она жёстче. – Он сказал вам, как его зовут на самом деле? Это нужно, чтобы привлечь его к закону. Чтобы он был наказан за всё. Ну же.

Я закрыла глаза. Имя было у меня на языке – Шем-ха-Мейсах… Я помнила его отчётливо, я произнесла его, когда он лежал на коленях передо мной, когда цепи держали его, когда он умирал.

Но я не стану говорить его никому.

Я открыла глаза и уверенно посмотрела на неё.

– Нет. Он не говорил мне никакого имени.

Она смотрела на меня долго, пристально. Я почувствовала, как она пытается пробить мою защиту взглядом. На её губах снова появилась та же кривая улыбка.

Она спокойно поднялась, поправила халат.

– Что ж. Я просто хочу, чтобы вы приняли правильное решение в суде. Скажите правду. Что он насиловал вас, мучил, угрожал. Что он… чудовище.

Я молчала, прижавшись к стене. Психолог подошла к двери, обернулась:

– Завтра мы встретимся с вами в зале суда. Сделайте правильный выбор. Ради своей же безопасности.

Она повернулась и вышла, закрыв за собой дверь.

Я не сходила с ума. Всё было… правдой.

36

36

36

Утро было серым и холодным. Инна пришла за мной в палату, помогла переодеться в чистую одежду – простую белую блузку и тёмные брюки, которые привезла из дома. Она держала меня за руку, пока мы шли по коридору здания суда.

– Ты готова? – спросила она, когда мы остановились у дверей зала заседания.

– Нет, – честно ответила я. – Но выбора у меня нет.

– Ты должна сказать правду, Карин. Он мучил тебя. Он садист. Ты видела свои синяки? Ты видела рану? Он заслуживает того, чтобы сесть.

– Ин, – я повернулась к ней, – ты не была там. Ты не видела, что происходило.

– Карина! – Инна сжала мои плечи, – твоя голова всё ещё не в порядке. Ты была в больнице три дня, у тебя была гипоксия, ты чуть не утонула. Ты могла напутать, могла что-то себе придумать. Ты сама сказала психологу, что у тебя были галлюцинации.

– Пожалуйста, хватит…

Инна посмотрела на меня с болью в глазах, потом обняла и прошептала в ухо:

– Прости. Хорошо. Я буду рядом.

Мы вошли в зал. Он был небольшим – деревянные скамьи, несколько человек в форме, прокурор за столом, судья в чёрной мантии. За спиной сидели зрители – пара журналистов, несколько незнакомых лиц. Я увидела психолога. Она сидела в третьем ряду, в гражданской одежде, сложив руки на коленях. Её лицо было спокойным, но в глазах я заметила холодное ожидание.

На скамье подсудимых сидел Демир. Голова была опущена, глаза закрыты. Он был в наручниках, осунувшийся, с небритой щетиной на скулах. Вместо дорогих костюмов – серая футболка.

Как только я прошла в зал, его плечи напряглись. Он вскинул голову, сразу найдя меня взглядом в толпе. Смотрел на меня не отрываясь. Взгляд был слишком усталый.

Я заставила себя отвести глаза.

Я села на свидетельское место. Инна осталась рядом, сжала мою руку под столом. Судья открыла заседание, прокурор поднялся, поправил галстук.

– Ваша честь, – начал прокурор, – мы заслушаем показания потерпевшей, Карины Евсеевой. Госпожа Евсеева, вы готовы дать показания?

– Да, – ответила я, приготовившись к худшему.

– Пожалуйста, расскажите суду, что произошло во время вашего пребывания в резиденции подсудимого Османоглу.

Я глубоко вдохнула.

– …Я подписала контракт с господином Османоглу на один месяц. Согласно контракту, я должна была жить в его резиденции, работать над картинами, участвовать в выставках.

– Контракт, – перебил прокурор, – содержал пункт, согласно которому вы теряли право заниматься живописью в случае досрочного расторжения? Это так?

– Да.

– И вы согласились на это?

– …Да. Я хотела получить возможность выставляться в его галереях. Мне нужен был этот пиар.

– И что произошло дальше? – прокурор подошёл ближе. – Господин Османоглу оказывал на вас давление? Принуждал к действиям, на которые вы не соглашались?

Я замолчала. Вспомнила его грубые руки, властный голос, его острый взгляд. Вспомнила, как он стоял надо мной в душе, как он заставлял меня смотреть, как он брал меня жёстко.

Но ещё я вспомнила, как, задыхаясь, шептала ему в шею: «Ещё».

– Он был жестоким, – сказала я медленно. – Иногда он причинял мне боль. Но… я хотела этого. Сама тянулась к нему.

– Вы хотели, чтобы вас били? – прокурор поднял бровь. – Вы хотели, чтобы вас насиловали?

– Это не было насилием! – я повысила голос. – Это был... грубый секс. Это было искусством. Пределом доверия.

– Вас избивали, Карина, – прокурор развернул фотографии, и я увидела свои синяки. Наверное, их сделали, пока я была без сознания. – У вас были гематомы по всему телу. Вы знаете, что это называется побоями?

– Это было по обоюдному согласию.

– По обоюдному согласию? – прокурор усмехнулся. – Вы говорите это сейчас, но мы знаем, что жертвы насилия часто защищают своих мучителей. Это синдром Стокгольма. Вы находились в изоляции, вас лишали свободы, вас запугивали. Это называется манипуляцией.

– Я не жертва, – сказала я твёрже. – Я знаю, что вы хотите услышать. Но я не могу сказать то, чего не было.

Прокурор развернулся к судье.

– Ваша честь, у потерпевшей явные признаки психологической травмы. Она не может адекватно оценивать происходящее. Я прошу приобщить к делу заключение психиатра, которое подтверждает, что Карина Евсеева страдает от посттравматического стрессового расстройства и её показания не могут быть признаны достоверными.

Адвокат Демира поднялся. Это был пожилой мужчина с сединой на висках и цепким взглядом.

– Ваша честь, мы возражаем. Потерпевшая – совершеннолетняя дееспособная женщина. Она даёт показания добровольно. Если суд сочтёт нужным, мы готовы предоставить медицинское заключение о её состоянии, но на данный момент её слова должны быть услышаны.

Судья кивнула и посмотрела на меня.

– Карина Евсеева, вы подтверждаете, что ваши показания даны добровольно и без принуждения?

– Да, ваша честь. – Я посмотрела на Демира. – И я прошу суд учесть, что всё, что происходило между мной и господином Османоглу, было добровольным.

В зале повисла тишина. Психолог в третьем ряду смотрела на меня с ледяным, пристальным вниманием. Её пальцы сжимали чётки в сумке.

Судья что-то записала в блокнот.

– Суд примет ваши показания к сведению. Следующее заседание состоится через неделю, когда будут готовы результаты психиатрической экспертизы. Заседание объявляется закрытым.

Все начали подниматься. Демир медленно поднялся со скамьи. Наши глаза нашли друг друга. Я смотрела на него, и знала, что он почувствовал.

Я сделала свой выбор.

Инна взяла меня за руку.

– Ты сумасшедшая, – прошептала она. – Ты знаешь, что он сидел бы в тюрьме, если бы ты сказала правду. Зачем оправдываешь его?

– Я сказала правду.

Мы вышли из зала, и я почувствовала на себе взгляд. Я обернулась.

Психолог стояла у двери и смотрела на меня с ненавистью.

– Это ещё не конец, Карина. Ты совершила огромную ошибку, выбрав не ту сторону.

Я отвела взгляд и пошла дальше.

37

37

37

Прошло время. Я не знаю, сколько. Дни, недели, возможно, месяц. Я перестала считать.

Я все время думаю о том, как это началось. Всё гораздо раньше, чем я встретила Демира Османоглу. Раньше, чем я взяла в руки кисть. Раньше, чем я вообще что-либо поняла о мире, в котором живу.

Моё детство было очень религиозным. Отец был пастором, и мама тоже служила в церкви. Каждое воскресенье я сидела в первом ряду, смотрела на витражи и слушала, как он говорит о грехе. О дьяволе, который бродит по земле в поисках чистых душ. О том, как важно бояться, быть осторожным, не поддаваться соблазнам. Иногда он брал меня за руку и говорил: «Карина, ты должна быть чистой. Светлой. Не позволяй тьме коснуться тебя».

Я была слишком маленькой, чтобы понимать, что такое тьма. Для меня тьма – это когда выключали свет в подвале церкви, куда мне запрещали ходить. Или когда ночью под кроватью мне чудились чудовища, а я зажмуривалась и шептала «Отче наш».

Я всегда боялась того, что не видела, и отец только подливал масла в огонь. Он показывал мне картины с изображением ада, с истерзанными телами, с демонами, которые тянут к себе руки, и я вскрикивала, а он гладил меня по голове и говорил: «Бойся, дочка. Бойся, и с тобой ничего не случится».

Я боялась. Но ещё я фантазировала. Я придумывала миры, где тьма была не ужасной, а красивой, где демоны были не чудовищами, а героями, которые ждут, чтобы их полюбили, чтобы их спасли. В моем мире не было зла. Было добро, с которым плохо поступили.

И я рисовала свой мир – сначала в тетрадках, потом на холстах. Я рисовала тьму, которая обнимает свет, которая ласкает его, которая шепчет ему на ухо, что бояться нечего. Я не знала тогда, что это называется искусством. Я просто рисовала то, что чувствовала.

Потом я выросла. Поступила в академию искусств, и мои рисунки стали откровеннее. Я показывала их родителям, когда приезжала домой на праздники. Я хотела, чтобы они гордились мной, чтобы они увидели, что я стала настоящим художником.

В тот день я пришла к ним с папкой, полной эскизов. Я была счастлива и взволнована, я не сомневалась, что они поймут меня.

Отец открыл первую страницу, посмотрел и долго молчал. Потом он закрыл папку и положил её на стол.

– Что это?

– Это мои работы, пап. Я занимаюсь эротическим искусством.

– Эротическим? – он переглянулся с матерью. – Ты хочешь сказать, что рисуешь порнографию?

– Нет. Это про любовь. Про страсть. Про то, что люди чувствуют друг к другу.

– Про страсть?… Ты рисуешь обнажённые тела. Ты рисуешь то, что должно быть скрыто от чужих глаз. Ты рисуешь… грех.

Я пыталась объяснить. Говорила о красоте человеческого тела, о выражении эмоций через линии и цвет. Но он не слушал.

– Ты больше не моя дочь. Я не растил тебя для этого.

Отец отвернулся от меня тогда и больше никогда не говорил со мной. Мама пыталась звонить, но разговоры были короткими и неловкими. Они не хотели знать, чем я живу, что я создаю, кто я. Для них я была той маленькой девочкой, которая должна была бояться тьмы. А я нашла в этой тьме красоту.

Может быть, поэтому, когда я встретила Демира, я не испугалась. Может быть, я искала его всю свою жизнь. Того, кто будет похож на мои рисунки, на мои фантазии, на тот мир, где тьма не зло, а иная сила. Я дала ему роль страдальца, спасителя, демона и жертвы одновременно. Я придумала, что он ищет меня во всех жизнях. И я поверила в это так сильно, что стёрла реальность.

А может быть, Инна права. Может быть, я просто больна. Может быть, я так отчаянно хотела, чтобы Демир был кем-то большим, чем просто жестоким мужчиной, что моё сознание создало эту сказку. И теперь я не знаю, где правда, а где ложь.

Я встаю из-за стола и иду на кухню. Тело двигается само, не требуя участия разума. Чайник уже остыл, я заливаю новую воду, ставлю на плиту. Слышно, как газ шипит, как пузырьки начинают подниматься со дна. Достаю банку с кофе, откручиваю крышку. Запах знакомый, немного горький. Я отсыпаю ложку в кружку.

И в этот момент я слышу шаги. Сзади.

Я застываю с ложкой в руке. Не оборачиваюсь.

Сейчас я должна быть дома одна.

Я медленно опускаю ложку на стол. Приоткрываю ящик рядом с плитой и нащупываю рукоятку ножа.

Время защищать себя до последнего вздоха.

38

38

38

ДЕМИР

Я услышал, как в квартире звякнула кружка, и замер у двери. Пахло кофе – свежим, терпким. Я сделал шаг внутрь и увидел её – спиной ко мне, склонившуюся над плитой.

Лунный свет падал на её хрупкие плечи, на распущенные волосы. Она не слышала меня, потому что чайник закипал и шум воды заглушал звук моих шагов.

Я не стал подходить близко. Остановился в трёх метрах, опёрся плечом о дверной косяк, сложил руки на груди. Она почувствовала мое присутствие. Не обернулась, но я видел, как она открыла ящик, взяла нож и сжала рукоятку. Лезвие блеснуло в полумраке.

– Какая же ты быстрая, – усмехнулся я, не двигаясь с места.

– А ты – бесшумный, – холодно отозвалась она. Карина сделала шаг к островку, держа нож на уровне груди, и медленно обошла его, держа дистанцию. – Я не знала, что ты придёшь.

– Поэтому встречаешь меня ножом? – я поднял бровь. – Не слишком дружелюбно.

– А ты заслужил мое дружелюбие? – она склонила голову набок. – После того, как оставил меня одну на целую неделю.

– Я не мог вернуться раньше. Ты же знаешь. Надо было договориться о нашей безопасности со святошами. Это были очень сложные переговоры, ашкым. Мы еле пришли к консенсусу.

– Знаю, – она кивнула, но нож не опустила. – Но это не значит, что ты легко отделаешься передо мной.

Карина резко развернулась и побежала в гостиную. Я усмехнулся, давая ей фору – несколько секунд, чтобы она скрылась за дверью. Потом двинулся следом, не торопясь, но уверенно.

В гостиной она уже стояла у противоположной стены, подняв нож перед собой. Её дыхание участилось – это был не страх, нет. Чистейший азарт. Она ждала, пока я войду, и я вошёл – медленно, позволив ей видеть каждое моё передвижение.

– Думаешь, ты сможешь достать меня этим? – я кивнул на нож.

– У меня есть ещё кое-что, – она протянула руку в сторону, и я только сейчас заметил, что она уже сняла со стены старую саблю – ту, что висела там как декорация. Лезвие было тупым, но выглядело внушительно. Она держала его обеими руками, гордо вскинув голову.

Если это не самая прекрасная воительница на земле…

Я сделал ещё шаг, она отступила, упёрлась спиной в стену. Я подошёл почти вплотную и остановился, когда остриё сабли упёрлось мне в грудь, прямо в центр грудной клетки.

– Сделай это, – смело прошептал я.

Карина смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Её руки перехватили рукоять сабли, острие чуть царапнуло мою рубашку.

– Ты думаешь, я не смогу? – испуганно спросила она.

– Я думаю, ты можешь всё. Но вопрос в том, хочешь ли.

Напряжение в её плечах медленно спало. Она опустила саблю и сладко улыбнулась.

– Если я сделаю это, кто будет готовить мне самый вкусный турецкий кофе?

– А тебя только это беспокоит, если меня не станет? – я поднял бровь.

– И кто будет смотреть на меня так, будто я – самая красивая женщина в мире? – добавляет она.

– Уже лучше. Быстро исправляешься, джаным.

Она отбросила саблю в сторону, и та с лязгом упала на паркет. Я шагнул к ней, прижал мою женщину к стене всем телом. Её ладони легли на мои плечи, пальцы жадно сжались на ткани рубашки.

– К какому консенсусу вы пришли? – её вздох породил волну мурашек в районе моего паха. – Что сказал Ватикан?

– Потом, ашкым… Потом.

Я наклонился и поцеловал её – жадно, глубоко, разрывая все барьеры, которые были между нами. Карина рьяно ответила, прижалась ко мне, блуждая руками по моей груди.

Единственное, что мне было нужно всё это время. Моя душа. Моя женщина.

– Я соскучился, – признался я, отрываясь от её губ.

– Я знаю, – она нежно провела пальцами по моей щетине. – Я больше скучала.

Я подхватил её на руки и понёс в спальню. Карина смеялась, обхватив мою шею. Не хотелось отпускать её. Никогда. Если бы можно было вечно носить её так…

39

39

39

КАРИНА

Он полностью навис надо мной, его глаза были прикованы к моим, и всё, что я могла видеть в них, – это страсть и одержимость. Я медленно кивнула в ответ на его вопрос, и на его лице появилась усмешка. Прежде чем я успела понять причину этой усмешки, он схватил меня за шею и впился своими губами в мои, заставив мои глаза широко распахнуться.

Демир всасывал и покусывал мои губы, будто они были его любимым блюдом. Я крепко зажмурилась и схватила его за волосы из-за той страсти и интенсивности, которые чувствовала на своих губах. Я не отвечала на поцелуй, но и не останавливала его; я просто стояла неподвижно.

Я открыла глаза в тот момент, когда он проник языком мне в рот и начал лизать и всасывать каждый его уголок. Я чувствовала, что он не просто целовал, а пожирал мои губы своей страстью. Его действия были отчаянными и нетерпеливыми, словно я была его бесконечной зависимостью.

Мы не виделись всего неделю. Я боялась представить, что было бы с нами за год разлуки.

Мои глаза были прикованы к его, пока он продолжал всасывать и кусать мои губы. Я похлопала его по левому плечу, как только поняла, что задыхаюсь.

Демир сразу освободил мои губы, укусив мою нижнюю губу, и прижался лбом к моему лбу. Я изо всех сил пыталась перевести дыхание.

Что это за человек? Я имею в виду, он вообще реален? Я не стану отрицать, что не могу ему сопротивляться. Причина? Она очень проста.

Я его люблю.

Тем временем я беспокойно переводила взгляд туда-сюда, пытаясь нормализовать дыхание. Честно говоря, я не хотела смотреть на него, в то время как его темный взгляд, как всегда, был прикован ко мне. В такие минуты он становился диким.

– Смотри на меня, джаным, – прошептал он низким рычанием, усиливая хватку вокруг моей талии.

Нехотя я повернула голову к нему.

Я уже собиралась что-то сказать, как вдруг снова посмотрела на его грудь и содрогнулась. Ну, разве он не чувствует боли?

– Демир! У тебя порез. Ты позволишь мне обработать твою рану? – забеспокоилась я.

– Пусть кровоточит. Каждая рана, нанесённая тобой, для меня драгоценна... Я хочу чувствовать эту боль глубже. – Услышав его слова, мои губы приоткрылись, и я посмотрела на него с выражением «Ты вконец сошёл с ума?».

– Демир, снимай рубашку. Я посмотрю царапину.

– Потом.

– Когда «потом»?

– После того как ты ответишь мне на один вопрос.

– Какой ещё вопрос, Демир?

– Я хочу, чтобы ты была рядом со мной, сейчас и навсегда. Карина… Ты станешь моей женой? – спокойно произнёс он, глядя мне прямо в глаза.

Моё сердце дрогнуло от его слов. Я смотрела на него и не могла поверить, что он действительно это сказал. Внутри всё перевернулось, дыхание сбилось, и я почувствовала, как к лицу прилила кровь. Но что-то внутри меня, какая-то упрямая искра, заставила меня не броситься ему на шею сразу же. Пусть помучается. Ему полезно.

Я отвела взгляд, сделала шаг назад и посмотрела на него с лёгкой усмешкой.

– Я дам тебе ответ, джаным. Но при одном условии.

Он приподнял бровь, явно не ожидая такого поворота.

– Условие?

– Да. Ты покажешь мне свою новую работу. Ту, над которой ты работал всё время, пока я перевозила к тебе свои вещи из Петербурга. Я хочу увидеть её.

Демир довольно усмехнулся.

– Ты ставишь условия моему предложению? Шантажируешь меня?

– Не шантажирую. Просто хочу понять, что ты создаёшь, когда меня нет рядом. Хочу увидеть часть тебя, которую ты прячешь.

Он посмотрел на меня более внимательно, покачав головой.

– Ты точно хочешь этого?

– Да.

Он протянул мне руку, и я вложила свою ладонь в его.

– Идём.

Он повёл меня через дом, вверх по лестнице – туда, куда раньше мне вход был запрещён. Мансардный этаж. Я шла за ним, предвкушая то, что увижу. Я никогда не была здесь, и мне всегда казалось, что именно здесь хранятся его настоящие тайны.

Студия была просторной, с высокими потолками и большими окнами, выходящими на Босфор. В центре стоял мольберт, а на нём – огромный холст, закрытый чёрной тканью.

Демир подошёл к нему, взялся за край ткани и посмотрел на меня.

– Готова?

Я кивнула.

Он сорвал ткань, и я увидела картину.

Мужчина стоял в центре полотна, широко расставив ноги. Он держал на руках женщину – она льнула к нему, её тело было расслабленным и доверчивым. Её глаза были закрыты, губы приоткрыты, а на лице застыло выражение блаженства и покоя. От мужчины исходило странное свечение – тёмное, мерцающее, словно он светился изнутри ночным светом. Он смотрел на женщину так, будто она была его единственным спасением.

Я подошла к полотну ближе, рассматривая каждую деталь. Техника была безупречной – мазки, тени, свет. Но главное было в ощущении, которое создавала картина.

Она дышала. Она жила.

Я обернулась к Демиру. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и наблюдал за мной.

– Что скажешь?

– Это… – я запнулась, подбирая слова. – Это нечто невероятное. Я никогда не видела ничего подобного.

– Спасибо.

Я снова посмотрела на картину, и моё внимание привлёк мужчина. Его лицо, его поза, его глаза – они казались мне странно знакомыми. И в какой-то момент я поняла, что он похож на Демира. Не внешне – в нём было что-то другое. Та же сила, та же властность.

– Демир, – я повернулась к нему. – Ответь мне, пожалуйста. Этот мужчина на картине…

– Я тебя слушаю, – ответил он с лёгкой усмешкой.

– Он… человек?

Я знала, что то, что я услышу, будет неоднозначным ответом. Но другого способа узнать правду я бы и не хотела. Мы будем разговаривать о нас через искусство. Это будет так, как нужно. Спасибо, Демир.

– Человек ли он? – задумчиво протянул он. – Нет. Он не человек. Он – один из семидесяти двух.

– Семидесяти двух? – я приподняла бровь.

– Тех, кого царь Соломон заточил в медные кувшины и заставил служить роду человеческому. Его имя в Гоэтии записано как демон, но он не тот рогатый зверь, которого боится род человеческий. Он – суть, частота, закон. А его внешний вид мужчины – лишь одежда, которую он носит, чтобы не пугать людей наготой своей сути.

Я смотрела на него, пытаясь переварить услышанное. Демир говорил это так спокойно, без эмоционального акцента. Но я знала, что это не просто история. И рассказ давался ему не легко.

– Скажи хоть что-то, джаным, – он перевёл на меня выжидающий взгляд. – А то я решу, что ты потеряла дар речи.

– …Ты сказал, что его заточили в медный кувшин, – проговорила я, вспоминая. – Но как с ним связана эта девушка на полотне? Почему он с ней?

Демир подошёл ближе, остановился рядом со мной и посмотрел на картину.

– Соломон не был глупцом. Он запечатал этого демона и остальных из его рода не в мёртвую медь, а в живые души. Их назвали медными сосудами для этих демонов. Особенные души. Древние. Души, которые перерождаются из века в век. Только они способны контролировать этих демонов, только им они подчиняются.

Я слушала его, затаив дыхание.

– Род этой девушки на картине, все её предки – они носили частичку этого демона в себе, – продолжил он. – Она – это сосуд для его силы. И у неё есть особенность. Она и её прошлые перерождения горячо любили искусство. Тысячу лет этот демон искал её среди женщин-покровительниц искусств. И наконец-то нашёл на этом полотне.

Я перевела взгляд на девушку на картине. На её расслабленную позу, на её закрытые глаза, на её безмятежное лицо.

– И он ей подчинится? – спросила я.

– Да. Когда она узнает его истинное имя, которое может знать лишь его медная душа. Его хозяйка. Имя способное воскресить его. Или уничтожить. Ей решать.

– …И эта девушка на картине уже знает его имя?

– Знает. Но ты, наверное, думаешь: вот демон, он явился, он соблазнил эту девушку, – продолжил Демир, его голос стал мягче. – Нет, джаным. Явился узник, который наконец нашёл свою родную темницу. Он будет рядом с ней всегда. Потому что иного способа существовать у него нет. Только с ней.

Я подошла к нему ближе и взяла его за руку. Демир смотрел на меня, не отрываясь.

– Ты так и не ответила, – напомнил он тихо. – На мой вопрос. Ты обещала дать ответ.

– …Да. Я думаю, эта девушка будет любить своего преданного демона, – сказала я, глядя ему прямо в глаза. – Не потому что у неё нет иного выбора. А потому что он – её выбор.

Я видела, как уходит напряжение в его глазах, как оно уступает место чему-то тёплому и живому.

– Это твой ответ?

Я медленно кивнула.

– Да. Это мой ответ. Я стану твоей женой, Демир Османоглу.