Текст книги "Предел доверия (СИ)"

Автор книги: Лисавета Челищева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

27

27

27

Прошло два дня.

Я пыталась рисовать. Упрямо, даже со злостью, раскладывала на столе угольные карандаши, мелки, пастель – всё, что обычно помогало мне уйти в работу с головой и отвлечься. Рука двигалась по бумаге, выводила линии, но они были пустыми. Я знала анатомию, знала пропорции, могла с закрытыми глазами построить фигуру человека по всем академическим канонам. И я строила. Чётко, правильно, без единой ошибки. Но когда отступала на шаг и смотрела на готовый набросок, меня ничего не трогало. Линии были мёртвыми. Они существовали на бумаге, но не жили. Раньше я чувствовала каждую свою работу – она отзывалась в сердце, вызывала гордость, радость или хотя бы интерес.

Теперь я смотрела на холст и видела просто краску. Просто уголь. Просто бумагу.

Я попыталась смешивать разные оттенки на палитре, но поняла, что не различаю тонких переходов. Тёплый серый и холодный серый выглядели одинаково. Охра и кадмий жёлтый сливались в одно мутное пятно. Я тёрла глаза, щурилась, подносила палитру к самому окну, но всё оставалось плоским, блёклым.

Мир за окном тоже изменился: красные черепичные крыши стали просто коричневыми, зелень кипарисов – тёмной массой без глубины, небо – выцветшей тряпкой. Цвета уходили, и я не могла их удержать.

Достала свои старые альбомы, которые привезла из Петербурга. Пролистала страницы: вот портрет Инны, которую я рисовала прошлой весной, вот наброски питерских каналов, вот эскизы к «Пределу доверия». Раньше я могла разглядывать их часами, вспоминать, как ложился свет, как держала руку, когда выводила особенно удачную линию. Теперь я смотрела на них и не чувствовала ничего. Просто картинки. Чужие, не мои.

Я закрыла альбом и отложила в сторону. Со мной происходило что-то ужасное.

То, что было смыслом моей жизни, перестало иметь значение. Я не хотела брать в руки кисть. Не хотела смотреть на краски. Не хотела даже думать об искусстве. Мне было всё равно. И это равнодушие пугало меня сильнее, чем любые кошмары.

Я поняла, что больше не могу здесь оставаться. Решение пришло быстро, без раздумий.

Я открыла шкаф, достала сумку и начала складывать вещи. Только самое необходимое: джинсы, пара футболок, бельё, документы. Всё остальное – его подарки, платья, туфли – пусть остаётся здесь. Я не хотела брать с собой ничего, что напоминало бы о нём.

Заказала такси через приложение, накинула куртку и вышла из комнаты. На кухне горел свет, но я не стала заглядывать. Прошла через темный холл, толкнула входную дверь и вышла на дорожку. У ворот уже стояла жёлтая машина с включённым счётчиком.

Я села на заднее сиденье, назвала адрес аэропорта и откинулась на спинку.

Машина тронулась. Проехала по гравию, мимо фонтана, мимо розовых кустов. Мы подъехали к воротам. Они были закрыты.

– Странно, ворота были открыты, когда я заезжал. – озадаченно сообщил мне водитель на английском.

Он высунулся в окно и посигналил. Ворота стояли неподвижно.

Я почувствовала, как внутри всё холодеет. Открыла дверцу, вышла из машины и увидела его.

Демир стоял у входа на виллу, скрестив руки на груди. Он был одет в домашние брюки и свободную рубашку, волосы слегка растрёпаны, будто он только что проснулся. Он знал, что я пытаюсь сбежать, и спокойно ждал моего позорного возвращения.

– Открой ворота, – крикнула я.

Он не шевельнулся.

– Ты не можешь держать здесь меня силой, Демир!

– Ты никуда не поедешь.

– Я имею право уехать! Открой ворота, или я вызову полицию! – я шагнула к нему, сжимая кулаки.

Он молча спустился ко мне, взял за локоть и повёл обратно в дом. Я попыталась вырваться, но его пальцы держали слишком крепко. Он втащил меня в холл, захлопнул дверь и отпустил только тогда, когда мы оказались в гостиной.

Я отскочила от него, тяжело дыша, и достала из кармана смятые листы контракта.

– Ты украл мой талант! – закричала я, размахивая бумагами у него перед лицом. – Ты довёл меня до этого! Я не могу больше рисовать, Демир! Я смотрю на краски и не вижу цвета! Я беру кисть и чувствую только пустоту! Это ты сделал со мной! Своими манипуляциями, своими играми, своей жестокостью! Зачем тебе всё это?

Я разорвала контракт пополам, потом ещё раз и ещё. Клочки бумаги полетели на пол, рассыпались по мрамору, а я стояла и задыхалась от ярости и слёз.

Демир посмотрел на обрывки, потом перевёл взгляд на меня.

– Зря ты это сделала, – сказал он тихо.

– Да плевать мне! Мне нечего терять! Ты уже отнял у меня всё!

Он покачал головой и сделал шаг ко мне.

– Ты не понимаешь. Контракт был пустышкой. Предлогом, чтобы оставить тебя рядом на время. Мне нужно было получить от тебя кое-что гораздо более важное, чем живопись и вдохновение. А теперь, когда ты разорвала эти ненужные бумаги, между нами больше нет никаких формальностей. Я могу делать с тобой всё, что захочу. Лишь бы ты не сбежала больше никогда.

Я отступила на шаг, но упёрлась спиной в стену. Он стоял слишком близко, и я чувствовала запах его агрессивного одеколона, от которого все мысли путались.

– Ты просто чудовище, – выдохнула я. – То, как ты со мной обращался, – это садизм. Ты меня мучил, ты заставлял меня смотреть, ты давил на меня, пока я не сломалась. Ты украл у меня способность творить! Зачем? Я же ничего тебе не сделала!

Я толкнула его в грудь обеими руками, но он даже не пошатнулся. Только перехватил мои запястья и удержал их.

– Я знаю, – в его голосе не было прежней стали. – Я знаю, что перегнул. Я не должен был так с тобой поступать, джаным. Но рядом с тобой я становлюсь неуправляемым. Ты будишь во мне то, с чем я не могу справиться. – Демир отпустил мои руки и провёл ладонью по моей щеке. – Но ты можешь меня изменить. Только ты. Если захочешь.

Я всматривалась в его лицо, пытаясь понять, где ложь, а где игра. Правды в этом не было. Монстры не меняются, это мы подстраиваемся под их обещания, придумывая оправдания.

– Покажи мне комнату, – еле выговорила я. – Ту, наверху. Где ты хранишь их картины. Я хочу видеть, что стало с другими девушками.

Он сурово молчал, поджав губы, потом кивнул.

– Хорошо.

Демир взял меня за руку и повёл вверх по лестнице.

Мы поднялись на запретный этаж, и он остановился перед той самой дверью – тёмное дерево, железные петли. Достал ключ, отпер замок и толкнул створку.

Я шагнула внутрь. Огляделась. Комната была пуста. Совершенно.

Вдоль стен стояли подрамники, но все холсты были чистыми – ни одного мазка, ни одной линии. Только белая грунтовка и пыль по углам.

Я прошла вдоль стены, провела пальцами по пустым полотнам, обернулась к нему.

– Ты всё спрятал. Все улики, все работы прошлых художниц. Где они?

– Я ничего не прятал, – Демир стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. – Эти работы были мне не нужны. Я их уничтожил. Они не представляли для меня больше никакой ценности.

– Я знаю, что ты рисовал их перед тем, как контракты заканчивались, – я шагнула к нему. – А потом они исчезали. Ты им угрожал исчезнуть? Тоже держал взаперти перед этим?

– Ты серьезно такого обо мне мнения? Я никого никогда не держал силой. Кроме тебя, конечно, – его голос оставался ровным. – Я давал им столько денег, что им больше никогда не нужно было работать. Они уезжали. Каждая – в свою страну, в новую жизнь.

– Но Ингрид... – заикнулась я, вспоминая слова Эмре.

– Ингрид? Ты знаешь о ней? Интересно, какая птичка тебе шепнула.

– Не важно. Что с ней? Она мертва?

– …Да. Она покончила с собой через месяц после окончания нашего контракта. Это правда. Но я не трогал её. Я даже не знал, пока мне не сообщили. У неё были свои причины сделать это.

Я хотела возразить, хотела сказать, что не верю ему, но он вдруг приблизился и прижал палец к моим губам. А потом поцеловал – мягко, без напора. Я опешила. Поцелуй был коротким, но он оставил меня без слов.

Демир отстранился и взял меня за руку.

– Пойдём, джаным. Тебе нужно выпить успокоительного. Ты вся трясешься.

Он повёл меня обратно в гостиную, усадил на диван, налил в стакан воды из графина и протянул мне. Я выпила, чувствуя, как холодная жидкость гасит пожар в горле и груди. Демир сел рядом, но не прикасался ко мне, просто смотрел на меня, ожидая, пока я приду в себя.

– Ты хотела убежать, ничего не сказав, – произнес он наконец. – Ты попыталась. И за это я тебя накажу.

Я ужаснулась его заявлению и уже хотела встать, но его ладонь легла на моё бедро, прижимая обратно к дивану.

Демир наклонился к моему уху и прошептал:

– Обещаю, ты будешь жалеть об этой ночи до конца своих дней.

28

28

28

ДЕМИР

Я пообещал ей, что она будет жалеть об этой ночи до конца своих дней, и сразу впился в её губы. Не целовал – жрал, как голодный зверь, который слишком долго сидел на цепи. Я никогда не был бабником и терпеть не мог, когда ко мне прикасались без моего разрешения, а уж тем более не позволял ни одной музе думать, что она может иметь надо мной хоть какую-то власть. Но эта девчонка сводила меня с ума, тянула к себе, как зависимость, от которой невозможно избавиться.

Пьяный запах её разгорячённого тела ударил в голову и требовал одного – взять её, трахнуть так, чтобы она забыла собственное имя.

Я сжимал её талию одной рукой, а второй уже скользнул между бёдер, туда, где было горячо и влажно. Она задрожала и попыталась отстраниться, но я прижал её к себе ещё крепче, не давая шевельнуться. На мгновение она замерла и перестала сопротивляться, только смотрела на меня блестящими от слёз глазами, и от этого взгляда возбуждение накрыло меня с головой ещё больше.

Карина была первой, кого я подпустил к себе так близко, первой, кому позволил жить в этом доме. Другие музы жили в арендованных апартаментах, ей я позволил жить в своем доме, откуда она так яростно желала убежать. Любая другая уже поплатилась бы за такую дерзость, но с ней всё вышло иначе, и я сам не понимал до конца, почему.

Я сосал и кусал её губы, пока они не распухли, потом сжал её щёки пальцами, заставляя приоткрыть рот, и протолкнул язык внутрь – вылизывал, пробовал на вкус, изучал. Она цеплялась за мои волосы, пыталась отвечать, но я контролировал каждое движение, не отдавая ей инициативу.

Когда она забарабанила ладонями по моим плечам, показывая, что задыхается, я просто подхватил её под ягодицы, заставил обхватить меня ногами и понёс в ванную, не отрываясь от её рта.

Включил душ и прижал её спиной к плитке. Вода полилась на нас сверху, стекала по спутанным волосам, по обнажённой коже, и я отпустил её губы только когда почувствовал, что она вот-вот потеряет сознание. Карина судорожно вдохнула, её лицо раскраснелось, нижняя губа была прокушена, и на ней проступила капля крови. Я провёл по этой капле большим пальцем, размазывая по коже, и сказал то, что она должна была услышать:

– Я уже говорил, что накажу тебя. Не смотри на меня так. Я не собираюсь заниматься с тобой любовью. Я трахну тебя. Трахну так жёстко, что твоя душа содрогнётся и будет умолять меня остановиться.

– Нет, Демир, пожалуйста, не надо так.

Но вместо того чтобы оттолкнуть меня, она вдруг подняла ладонь и осторожно коснулась моей щеки. Её пальцы были холодными и мокрыми, и это простое, робкое прикосновение с её стороны заставило меня замереть. Карина гладила мою скулу так, будто пыталась успокоить дикого пса, который сорвался с поводка и уже готов был вцепиться ей в горло.

– Ты можешь быть другим, – прошептала она. – Я знаю, что можешь. Я видела это. Там, на террасе, когда ты спрашивал разрешения поцеловать меня. Когда ты лежал рядом и обнимал меня, пока я засыпала. Ты не обязан быть таким жестоким. Я могу научить тебя нежности, если ты позволишь.

Её слова задели что-то. Какой-то нерв.

Я закрыл глаза и прижался лбом к её лбу. Вода стекала по нашим лицам, и я чувствовал её дыхание на своих губах – частое, неровное, но она не отстранялась. Она ждала.

– Ты не понимаешь, – прошипел я. – Если бы я мог выбрать другой путь, я бы выбрал. Если бы существовал иной способ разбудить тебя без боли, я бы им воспользовался. Но его нет. Ты должна пройти через это.

– Через что? О чём ты говоришь?… Я не понимаю тебя.

– Через боль, – ответил я, поднимая голову и глядя ей прямо в глаза. – Через неё ты станешь собой. Той, кем была до всего. Той, кого я ищу уже очень долго. Ты сильнее, чем думаешь, но твоя сила спит, и разбудить её можно только одним способом… Сделав тебе очень больно.

– Мне страшно, – прошептала она, и по её щекам снова потекли слёзы, смешиваясь с водой. – Я не понимаю.

– Прости меня, джаным, – я взял её лицо в ладони и провёл большими пальцами по мокрым щекам. – Прости за то, что я сейчас с тобой сделаю. Когда всё закончится, я расскажу тебе всё. Или ты сама мне расскажешь, потому что вспомнишь. Но сейчас у меня нет другого выхода.

– Что ты такое говоришь? – она вцепилась в мои запястья, пытаясь удержать мои руки у своего лица, будто боялась, что я отпущу её и сделаю то, чего она боится.

– Ты будешь ненавидеть меня, – продолжал я, не сводя с неё глаз. – Больше всего на свете. За эту ночь, за каждое прикосновение, за каждую секунду боли, которую я тебе причиню. И у тебя будет на это полное право. Я мог бы пытать тебя иначе – холодно, расчётливо, вытягивая из тебя правду криком. Но я не способен так издеваться над тобой. Не над тобой. Поэтому я могу лишь жестоко любить тебя. Это единственное, что мне осталось.

– Зачем? – она почти кричала. – Зачем причинять боль, если можно просто любить? Зачем тебе нужно, чтобы я страдала?

– Ты видишь странные сны, – сказал я тихо, и она замерла. – Я знаю, что видишь. Другие тела, другие эпохи. Ты просыпаешься среди ночи от собственного крика, а на твоей шее остаются следы от пальцев, которых никто не оставлял. На груди проступает знак, которого утром уже нет. Ты не понимаешь, что с тобой происходит, и думаешь, что сходишь с ума. Я прав?

Она молчала, только слёзы текли быстрее, а губы задрожали. Я видел, как в её глазах борются противоречивые чувства.

– Скажи мне, – потребовал я. – Скажи, что это правда.

Она молча кивнула. Этого было достаточно.

– Это не сны, Карина. Это воспоминания. Ты видишь жизни своих предков, их смерти, их страх, их боль. Всё это передаётся по женской линии из поколения в поколение, и ты – последняя. Ключ ко всему.

– Нет, – прошептала она, мотая головой. – Этого не может быть. Ты врёшь. Ты просто хочешь сделать мне больно и придумываешь оправдания.

Я прижал её к себе и поцеловал в лоб – долгим, нежным поцелуем, который никак не вязался с тем, что я собирался сделать.

– Скоро ты поверишь, что это правда. Скоро ты вспомнишь всё сама. А пока просто знай: всё, что я делаю, я делаю не потому, что хочу тебя мучить. Я делаю это потому, что другого пути нет. Прости.

Она подняла на меня заплаканные глаза, и я увидел в них не только страх. Она не верила мне до конца, но она уже не отрицала.

Я сжимал её талию одной рукой, а второй уже скользнул между её бёдер. Она задрожала и попыталась отстраниться, но я не дал – прижал к себе ещё крепче.

Я разорвал её бюстгальтер прямо посередине и впился ртом в грудь. Она вцепилась ногтями в мои плечи, но мне было плевать. Я сосал её сосок, доводя до стонов, а потом укусил – резко, до боли. Она вскрикнула, попросила перестать, но я хотел слышать другое.

– Как меня зовут? – прорычал я, поднимая голову.

– Демир, – прошептала она дрожащими губами.

Я цокнул языком. Не то имя. Я склонился к её уху и выдохнул:

– Ты же догадываешься, что не это имя я хочу услышать. Какое моё настоящее имя?

– Я… не знаю. Что ты хочешь услышать?

Её взгляд был абсолютно потерянным, и я понял: она ещё не вспомнила. Они ещё не сказали ей. Бесполезно пытать её сейчас.

– Я заставлю тебя кричать его, пока горло не онемеет, – пробормотал я и одним движением сорвал с неё трусики.

Я укусил её за живот, провёл языком по коже и добрался до киски. Обвёл клитор пальцем, поднял голову и усмехнулся.

– Посмотри, какая ты мокрая.

Она застонала, когда я сжал клитор после того, как обвёл его. Я продолжал дразнить её, водя пальцами по складкам, доводя до грани.

– Только моё имя должно быть на твоих губах.

– Демир, пожалуйста, – прошептала она, и я шлёпнул её по киске. Не сильно, но достаточно, чтобы она закусила губу и взмолилась.

– Назови моё настоящее имя, джаным.

– Пожалуйста, не надо…

– Что «пожалуйста»? – я наклонил голову, глядя на её беспомощное лицо.

– Пожалуйста, сделай это!

Я вошёл в неё одним резким толчком. Она закричала, впиваясь ногтями в мои плечи, её ноги задрожали. Я двигался глубоко и быстро, не давая ей привыкнуть, не давая передышки.

– Демир, – стонала она, и я снова жёстко вбивался в неё, превращая удовольствие в боль.

– Кричи моё настоящее имя!

Я не собирался доставлять ей наслаждение. Я хотел вытрахать из неё душу, заставить пожалеть о том, что она влюбилась в мое тело, в эту человеческую личину, под которой скрывался я. Но мне нужно было, чтобы она вспомнила. Только тогда я смогу обрести себя. Она кричала и стонала моё имя в исступлении, но это было не то имя.

Прошло несколько часов. Карина потеряла сознание и обмякла на моей груди. Я бережно омыл её тело, поднял на руки и вынес из ванной.

Она была лёгкой, нести её было одно удовольствие, и во сне её лицо разгладилось, стало совсем юным.

Мой драгоценный сосуд. Прекраснейшее женское тело.

Теперь, после всего, что я с ней сделал, они должны ей открыться. Она должна вспомнить.

Я опустил её на кровать, укрыл простынёй и лёг рядом. Тело вдруг налилось тяжестью, и я почувствовал то, что не испытывал уже много лет: усталость. Не физическую – другую, глубокую, человеческую.

Веки сомкнулись сами собой. Неужели я засну? Впервые за столько лет? Нет. Этого точно не случится.

Но на всякий случай я остался рядом и положил руку на её живот, чтобы чувствовать её дыхание. Чтобы знать: она здесь, живая, и никуда от меня не денется.

29

29

29

СОН КАРИНЫ

Я снова оказалась в храме. Он был огромным, готическим, с высокими сводами, которые терялись в темноте. Свет проникал только сквозь узкие витражи, раскрашивая каменный пол красными и синими пятнами. Вдоль стен стояли мои предки – женщины в платьях из разных эпох. Многие были похожи на меня. Они смотрели на меня и молчали.

В центре храма стоял алтарь, а на нём лежала небольшая чёрная шкатулка. Одна из женщин молча указала на неё рукой, и я поняла, что должна открыть её.

Я подошла босиком по холодному камню, взяла шкатулку в ладони и подняла крышку. Изнутри хлынула чёрная смола – густая, тёплая, липкая. Она потекла по моим пальцам, по запястьям.

Я попыталась закрыть крышку обратно, но смолы было слишком много, она вырывалась наружу, заливала мои руки, капала на пол. Я выронила шкатулку, и та упала набок, продолжая извергать чёрный поток.

Смола уже покрыла мои ступни и поднималась выше, заливая каменные плиты и приближаясь к женщинам у стен.

– Помогите! – закричала я, протягивая к ним испачканные руки. – Как это остановить?

Но они только качали головами, медленно и печально, будто я спрашивала о том, что уже невозможно никак исправить.

И тут из тени вышла моя бабушка – я узнала её по старому шерстяному платку и морщинистому лицу. Она подошла ко мне вплотную, наклонилась к уху и прошептала:

– Его имя… Шем-ха…

Я не успела дослушать. Смола добралась до женщин, и они начали исчезать одна за другой – не крича, не сопротивляясь, просто растворяясь в чёрной гуще.

Мои ноги увязли по колени, потом по пояс, и я почувствовала, как липкая жижа поднимается к горлу.

Последнее, что я услышала, был крик из глубины храма: «Не дай им погубить тебя!» – а потом смола облепила мои глаза, и я проснулась.

В комнате было темно и холодно. Я распахнула глаза и резко перевернулась на бок, кашляя, пытаясь восстановить дыхание. Перед глазами всё ещё стояли образы: чёрная шкатулка, лица предков, бабушкин шёпот.

Я попыталась приподняться на локтях, но острая боль пронзила всё тело, особенно низ живота и бёдра, и я рухнула обратно на подушку, зашипев сквозь зубы.

Я сжала живот обеими руками и лежала так несколько минут, пока боль не утихла до тупого ноющего фона. Потом осторожно откинула одеяло и посмотрела на себя. На мне не было ничего, а кожа от шеи до колен была покрыта синюшными следами укусов и засосами. Я провела по ним пальцами и зажмурилась от стыда и ужаса – воспоминания прошлой ночи возвращались обрывками, но их хватало, чтобы понять, что я позволила ему сделать со мной всё.

Я повернула голову.

Он был здесь.

Демир спал рядом, на спине, положив одну руку на подушку, где ещё недавно лежала моя голова. Его лицо было спокойным, мирным. Человек, которому я продала свой талант и который теперь выпивал меня до дна.

Я зажала рот ладонями, чтобы не зарыдать вслух.

Бежать. Немедленно.

Я кое-как сползла с кровати, и когда ступни коснулись пола, между ног прострелило так, что я едва не упала обратно. Пришлось посидеть на краю, пережидая боль, и только потом встать, держась за тумбочку.

Моё платье лежало на полу разорванным в клочья. Я огляделась в поисках хоть какой-то одежды и заметила на диване его белую рубашку. Натянула её через голову, не застёгивая пуговиц, схватила с пола свои джинсы и нацепила их, не попадая в штанины дрожащими ногами. Рубашка пахла им – сандалом и табаком, – и от этого запаха меня затошнило.

Я выскользнула из спальни, стараясь не шуметь, спустилась по лестнице и вышла через боковую дверь в сад. Утренний воздух был влажным и прохладным, розы пахли одуряюще сладко, но я не замечала ничего вокруг. Вышла через заднюю калитку, миновала заросли кипариса.

Бежать. Скорее. Бежать любым способом.

Выйдя на дорогу, достала телефон и набрала Эмре. Гудки шли долго, прежде чем он ответил сонным голосом.

– Карина? Что случилось?

– Мне нужно уехать из Стамбула. Прямо сейчас. Ты можешь мне помочь? – я говорила быстро, сбивчиво.

– Что он с тобой сделал? – в его тоне появилась тревога.

– Не по телефону. Я всё расскажу при встрече. Ты говорил про Италию – это ещё в силе?

– Да, конечно. Где ты сейчас?

– Приезжай к причалу у мечети. Я буду там через полчаса.

Я сбросила вызов и, прихрамывая, пошла вдоль дороги, пока не поймала такси.

Эмре уже ждал меня на причале. Он сидел на деревянном ящике и смотрел на воду, но как только увидел меня, сразу встал и пошёл навстречу. Я остановилась в паре шагов, и он, кажется, сразу всё понял по моему лицу – по синякам на шее, по тому, как я куталась в большую рубашку. Он ничего не спросил, просто протянул руки и прижал меня к себе. Я уткнулась лицом в его плечо и разрыдалась.

Эмре гладил меня по голове и молчал, давая мне выплакаться. Когда я немного успокоилась, мы сели на край причала, и я рассказала ему всё – про контракт, про красную комнату, про Демира, про его одержимость и жестокость. Эмре слушал, не перебивая, только его пальцы иногда сжимались в кулак.

– Ты можешь ещё спасти себя, – сказал он, когда я закончила. – Если вернёшься к Богу. Если покаешься и отречёшься от него.

Я подняла на него глаза и не поняла.

– К чему ты это говоришь?

Он снова погладил меня по голове, наклонился к моему уху и прошептал:

– Пожалуйста, скажи, как его зовут. Назови его имя.