Текст книги "Вопреки всему"
Автор книги: Линда Тэйлор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)
– Инфанту? – Слово удивило Луизу.
– Я говорю так потому, что мне случалось сталкиваться с подобными горестями. Вы должны все обдумать сами. Люди могут пытаться объяснять вам, как следует поступить. Они, понимаете ли, чувствуют себя свободнее, если близкий им человек принимает то же решение, какое приняли бы они. Но есть лишь одно существо, с которым вы обязаны считаться, и это вы сами. Как вы себя чувствуете?
Луиза ждала продолжения монолога. Только через минуту она сообразила, что ей задали прямой вопрос.
– Я себя чувствую… – Она поискала в своем словарном запасе подходящее слово, но не нашла иного, кроме самого обычного: – Меня тошнит.
– О, дорогая, здесь есть тазик, а я отвернусь, если вас это смущает.
– Нет. Я имела в виду, что меня тошнит от усталости, если вам понятно, о чем речь. Кажется, все это тянется уже целую вечность и я попала в чистилище.
– Ах, чистилище. Мне понятно ваше ощущение.
Он подошел к окну и до тех пор играл бахромой тюлевой шторы, пока не завязал один ее конец тугим узлом вокруг пальца. Для того чтобы высвободиться, ему понадобилась минута-другая. После этого он повернулся лицом к Луизе и сказал:
– Итак, мисс Твигг, вы приняли решение.
– Ну…
– Я считаю, что вы пришли сегодня сюда, так как на чем-то остановились. Если нет, то вам, вероятно, хотелось бы переговорить с моей женой.
– Да. – Луиза поправила ремень сумки у себя на плече. Из всех ее разговоров по поводу беременности этот был наиболее уклончивым. – Да, я намерена довести дело до конца.
– До конца? – Он открыл карие глаза и ждал продолжения.
– До того результата, который для меня неизбежен. Так получается.
Он кивнул, не выказывая ни одобрения, ни осуждения. Уселся снова в кресло и взял ручку.
– Итак, мисс Твигг, вы должны рассказать мне, почему приняли подобное решение. Я обязан сделать записи. Приношу извинения за бесцеремонное вторжение в душу, но медицина есть медицина, и к тому же таковы требования закона.
– Я понимаю. Ваша жена все объяснила мне досконально.
– Да-да. Она должна была. Четкий человек, не правда ли? – На губах у него появилась не совсем обычная, полная особого смысла улыбка.
Луизу внезапно осенило: он влюблен в свою жену! Она поняла и другое: жена его тоже очень любит, и ясно почему. На нее нашел приступ глупейшей романтики. Где они могли познакомиться? В медицинской школе? В семье родителей? Или лунной ночью на пляже, окаймленном пальмами? Она одарила доктора Баласингама сентиментальной улыбкой.
– Мисс Твигг?
– Да. – Перед ее мысленным взором предстал доктор Баласингам на коленях, одетый в саронг. – Дело в том, что мне тридцать два года, и у меня нет работы, нет и друга. Мои перспективы на будущее… ну… ограничены.
– Ах, ваши перспективы. – В карих глазах доктора Баласингама вспыхнула искорка надежды. – Любопытное словоупотребление. Вы, наверное, любите Джейн Остин[15]15
Джейн Остин (1775–1817) – английская писательница, автор шести известных романов; упомянутый далее Колин Фирт сыграл главную мужскую роль в киносериале по роману Д. Остин «Гордость и предубеждение» (1813), шедшем и на экранах российского телевидения.
[Закрыть]? Вы изучали английскую литературу?
– Нет. В университете я занималась биологией.
Он, казалось, огорчился.
– Но я видела по телевизору Колина Фирта.
– Он склонил голову набок, словно воробей, присматривающийся к хлебной крошке.
– Я говорил о шести больших романах. – Луиза выжидательно молчала, и врач, не получив ободрения, выпрямился в кресле. – Прошу вас, далее. Итак, у вас неважные перспективы.
– Совершенно верно. И мне одной не справиться, кроме того, я не уверена…
– Да?
– Я не уверена, что смогу содержать себя, не говоря уже о другом человеческом существе. – Луиза испустила долгий вздох. – Это было бы попросту недобросовестно. Я не хотела, чтобы это произошло. Чем больше я смотрю на детей, имеющих родителей, семью, которая их воспитывает и содержит, тем больше убеждаюсь, что не могу это сделать. Это было бы несправедливо, тем более что и моя собственная жизнь не устроена. Я ничего не могу дать ребенку, ничего не могу ему посоветовать, чему-то научить.
– Понятно. – Он взялся за ее медицинскую карту; просматривал ее снова и делал заметки свободной рукой, иногда исписывая чуть ли не полстраницы. – Что-нибудь еще?
– Разве этого недостаточно? – Луиза неловко поерзала на стуле. – Пожалуйста, не вынуждайте меня чувствовать себя виноватой. Это так трудно. Вы даже не представляете, как это больно. У вас нет права делать эту боль еще мучительней. Я в жизни не чувствовала себя настолько скверно.
Его карие глаза смотрели на нее изучающе. Луиза поддалась собственным, долго сдерживаемым – слишком долго! – эмоциям. Нужно взять себя в руки. Но как ни старайся избегать бурного проявления чувств, они все равно существуют, никуда не денешься.
– Вы не можете представить, как это невероятно – быть беременной. После стольких лет автономного существования ты больше не одна, ты не живешь только для себя и ради собственных эгоистических интересов. И вместе с тем ты понимаешь, что это невозможно вынести. Ужасно, если я сделаю аборт, и так же точно ужасно, если я стану матерью-одиночкой. Можете вы это понять? Вот что в этом случае значит иметь выбор. Что предпочли бы вы в таком положении?
– Так вот каковы ваши чувства? – Баласингам смотрел на нее с глубокой печалью.
– Разумеется. А вы бы пожелали мне устроиться в голубином гнездышке? Я всего лишь статистическая единица. Но никто этого не осознает.
Луиза полезла в карман за носовым платком: глаза у нее были на мокром месте. Извлекла на свет смятую бумажку с нацарапанными на ней шариковой ручкой какими-то словами и уставилась на нее. В памяти возник мужчина с большими зелеными глазами. Бумажка слиплась: она тогда зажимала ею истекающий соплями нос, пока они двое шли в маленькое кафе при дороге. Она совсем забыла о том, что так и не выбросила смятый листок. Луиза сунула бумажку обратно в карман и воспользовалась бумажной салфеткой из ящичка, который доктор придвинул к ней по столу.
– Простите. – Луиза высморкалась и прерывисто вздохнула. – Я прямо разлилась рекой. Просто невероятно, что со мной такое случилось. Никогда в жизни не плакала так много.
– В таком случае, – услышала она мягкий голос лысого доктора, – вам надо сейчас выплакаться до последней слезинки. А пока вы этим занимаетесь, я приготовлю для нас обоих по чашечке растворимого кофе. Если только найду электрический чайник. Он был где-то здесь.
Луиза смотрела, как он шарит по шкафам в поисках чайника; наконец он его нашел и триумфально помахал им перед носом у Луизы.
– Мне, по крайней мере, хватает одного, мисс Твигг, – объявил он с веселой улыбкой. – Времени.
Глава 7
Проснувшись на следующее утро, Луиза увидела, что солнечный луч пробрался к ней в спальню сквозь дырочку в шторе и по пути к кипе старых газет, громоздящихся на комоде, высветил миллион пляшущих пылинок. Луиза лежала очень тихо. Мало-помалу вспомнился ей весь разговор с врачом. Устроившись как можно уютнее среди своих пестрых подушек, она решила, что полежит так немного, потом встанет, уберется на кухне и приготовит себе на завтрак тосты со взбитым яйцом.
Тост, намазанный маслом, с яичной массой посередине. Два яйца, если говорить точно, и два ломтика тоста. Луиза не пробовала взбитых яиц с тех пор, как мать готовила для них завтрак перед уходом в школу. Почему она забыла, как это вкусно? А потом она подготовится и пойдет на собеседование в центр по трудоустройству, взяв с собой все бумаги, правильно заполненные. Сознание того, что все идет хорошо, снизошло на Луизу. Все устроится. Надо только делать все по порядку, поочередно и оставаться спокойной. Она удовлетворенно вздохнула и бросила взгляд на радиобудильник, чтобы узнать время.
– О Боже! – Луиза рывком села в кровати. – О нет, о нет, о нет!
Она выскочила из постели и распахнула шторы. Солнце потоком устремилось в комнату, ослепив Луизу. Она ринулась сквозь поток пляшущих пылинок в ванную, на ходу стаскивая с себя футболку, включила душ и прыгнула в ванну. Вода была холодная, Луиза вскрикнула и начала поворачивать рукоятку в другую сторону; на плечи ей обрушились струи чуть ли не кипятка в облаке пара. Она одной рукой налила на волосы шампунь, а другой принялась намыливать подмышки и пришла в ужас от того, что там обнаружила. Когда она в последний раз сбривала волосы под мышками? Под каждой образовалась аккуратненькая поросль. Однако, орудуя зубной щеткой и одновременно пытаясь смыть с волос шампунь, Луиза резонно рассудила, что теперь это не имеет значения. Значение имеет лишь то, что она приняла решение и что жизнь ее в корне изменилась.
Она вихрем пронеслась через кухню, задержавшись только для того, чтобы обследовать холодильник и жадным взглядом окинуть содержимое. Это еще одна вещь, которую следует изменить. Отныне она будет битком набивать холодильник полезными для организма продуктами. Сегодня пройдется по магазинам по пути домой. Прорысив далее в спальню, Луиза порылась в груде нестираной одежды со скоростью молотилки и натянула на себя толстый зеленый джемпер и красные джинсы на пуговицах.
Одежда пока не сделалась тесной, все было как положено, но ей пришлось поморщиться от боли, когда она заталкивала груди в бюстгальтер, причем у нее даже зубы заныли. Это было нечто новое. Болезненные титьки. Но и это уже не имело значения, мало того, Луизу больше не волновало, какие они.
– Я женщина, жен-щи-на, – пропела она, вытирая переносицу, и поднесла к глазам щеточку с тушью. – И я это повторю. Я женщина… Ой!
Луиза схватила жакет, сложила свои бумаги и сунула их в пакет Кооперативного общества (в надежде, что секретарша с короткой стрижкой отнесется к ней более сочувственно, если она явится с этим дешевым пакетом, а не с сумочкой от Хатчарда), застегнула «молнию» на сапогах до колен и пулей вылетела из подъезда.
Погода была ясная, солнечная, но декабрь есть декабрь. Луиза накинула шарф на плечи и зашагала по Южной Илингской дороге, любуясь белизной зданий при ярком свете солнца. Луиза натянула перчатки и пошевелила пальцами. Скоро Рождество.
Рождество. Уже второй раз его встречают дома без отца. Остались только фотографии на каминной полке и на туалетном столике матери. Отец молодой, на широких плечах у него нагруженный лоток для подноса кирпичей. Отец постарше, с лицом, иссеченным морщинами и покрасневшим от работы в непогоду. Отец, сжимающий ее в медвежьих объятиях так крепко, что дышать невозможно. Что он подумал бы о ней сейчас?
– Дедушка, – пробормотала она в пространство.
Она справилась с собой, спасибо доктору Баласингаму. Он приготовил для нее эту злосчастную чашку паршивого кофе, но оказался фантастическим слушателем. С этих пор она уверена, что встретилась с ним ради того, что не имело отношения к анализам и болезненности сосков. Он позволил ей говорить, говорить и говорить до тех пор, пока она не пришла к собственному умозаключению. Он задавал ей вопросы, которые никому другому не приходили в голову. Луиза была рада, что у него репутация чокнутого. Зато им никто не помешал.
Она добралась до центра по трудоустройству и танцующей походкой прошла через входную дверь, которая оказалась не столь уж устрашающей. Все, что надо, это уверенно изложить свою историю, и она поднимется на следующую ступеньку. А там уже можно строить другие планы.
– Простенькая задачка, – напевала она себе под нос, завидев секретаршу с короткой стрижкой. – Шаг за шагом. Верь в себя. Все будет отлично.
Она изобразила сияющую улыбку, едва женщина подняла голову и поглядела на Луизу с подозрением, но тут же вроде бы узнала или почти узнала ее.
– Луиза Твигг. Я пришла на собеседование для того, чтобы меня внесли в списки нуждающихся в работе. Мне назначено.
– Подождите минутку, пожалуйста. – Секретарша поискала в рукописной книге записи на прием. – Да, вы можете подождать в зале. Ваше имя назовут. Если вы передадите мне ваши документы, я вручу их соответствующему должностному лицу.
Луиза достала бумаги из пакета, повернув его таким образом, чтобы секретарша увидела логотип Кооперативного общества, и отдала их женщине. Подошла к ряду стульев и присела, стараясь выглядеть бедной и подавленной и в то же время смышленой. Она вдруг ощутила прилив сочувствия к актерам, являющимся на просмотр. «Я могу сыграть счастливого, я могу сыграть удрученного, могу сыграть активного искателя работы!» Ей подумалось, что хорошим началом было бы походить по залу и просмотреть карточки. Встала, убедилась, что твердо держится на ногах (еще один обморок возле щита с надписью «Общественное питание» выглядел бы, пожалуй, искусственно). Подошла к щиту «Офисы и секретари», всем своим видом изображая глубокую заинтересованность.
Она просмотрела карточки и недоверчиво заморгала, прочитав на одной из них, что за час работы предлагается 455 фунтов, и не сразу сообразила, что знак десятичной дроби попал не на место. Позорище! А хорошо бы поработать за такие денежки хоть денек.
Кто-то легонько хлопнул ее по плечу.
Луиза подобралась, вспомнив, что следует надеть на себя личину активного искателя работы, прежде чем повернуться, как она полагала, лицом к чиновнику. Пара больших зеленых глаз смотрела на нее. Все тело словно окатило горячей волной. Первой мыслью при взгляде на Юэна Макгрегора, как Луиза про себя продолжала называть незнакомца, было, что у нее под мышками волосы. Она прижала руки к бокам, словно он мог это обнаружить проницательным взором.
– Привет! – произнесла она, пожалуй, чересчур радостно. – Что ты здесь делаешь?
Он ухмыльнулся. Луиза вспомнила, что он не полагался на социальную благотворительность.
– Осматриваю достопримечательности. Обычно беру с собой бутерброды и термос. Как ты?
– О, я пришла на собеседование.
Луиза поежилась. Право, могла бы сказать что-нибудь поостроумнее. Надо попробовать. Он выглядел не слишком заинтересованным, но тем не менее именно он похлопал ее по плечу, Луиза вопросительно подняла брови.
– Послушай, – заговорил он, – ты не подумай, будто я тебя выслеживаю или что-нибудь в этом духе, но я похаживал сюда в надежде тебя встретить.
– Правда?
О, радость. Благодарю тебя, Боже. Луиза решила на следующие тридцать секунд забыть о том, что она беременна. Девушке позволительно помечтать.
– Дело такое. Ты помнишь, что я дал тебе клочок бумаги?
Луиза виновато опустила руку в карман жакета. Стиснула в пальцах измятый листок, склеенный высохшими соплями.
– Что-то не припоминаю.
– Ну тот клочок, который я тебе дал прикрыть нос. Ты была простужена, а платка у тебя не оказалось. Ты должна вспомнить.
– Ах, тот листок! – Луиза прикинулась озаренной внезапным воспоминанием. – Да, ты мне напомнил. Верно. Я признательна тебе за то, что ты меня тогда выручил.
– Видишь ли, этот клочок бумаги мне очень нужен. Есть ли хоть какая-то возможность, что он уцелел?
Ее пальцы стискивали бумажку, словно стальные щипцы. Ни за что. Ни под каким видом, черт подери! Она не может стоять перед самым великолепным мужчиной в Лондоне и протягивать ему измятую бумажку, склеившуюся от ее соплей. Нет, даже в самом диком ночном кошмаре. Пожирание полусырых макарон прямо из кастрюли с тепловатой водой – просто милое кокетство по сравнению с этим.
– Господи, нет. Какая жалость.
– Дерьмово.
Явно удрученный, он запустил обе руки в светло-русые волосы и взъерошил их так, что они встали дыбом. Если бы любой другой проделал такую штуку, то выглядел бы нелепо. А он казался теперь еще более привлекательным. Оглядевшись по сторонам, он снова повернулся к Луизе.
– Ты хоть помнишь, куда его дела? Не может он до сих пор валяться у тебя дома в корзинке для мусора?
Луиза смотрела на него, чувствуя, как ее одолевает любопытство. Что такое чрезвычайно важное написано на этом листке? Она до сих пор считала, что это, может, список покупок или еще какая-нибудь чепуха, но, судя по выражению его лица, это вопрос жизни и смерти.
От возбуждения у Луизы даже спину защекотало. Пальцы впились в драгоценный обрывок бумаги, превратившийся теперь в бесформенный комок. Вся трагедия в том, что теперь он совершенно бесполезен его владельцу. Будь он художником-модернистом, этот предмет можно было бы выставить в галерее Серпентайн в рамке под стеклом под каким-нибудь вызывающим названием типа «Сопли в бумаге А4» Юэна Макгрегора. Нет, он не может быть художником. Не носит пестрые легинсы. На нем все те же обтягивающие джинсы, крепко потертые там, где положено. Луиза снова подняла на него глаза.
– Боюсь, что я это выбросила. И даже не помню куда. Понимаешь, я постоянно освобождаю карманы от ненужных предметов. Просто помешана на этом. Не выношу, когда в карманах полно всякого хлама.
Ей хотелось еще поговорить с ним, а он смотрел на нее так огорченно, что Луиза решила дать ему хоть крупицу надежды, лишь бы он улыбнулся.
– Подожди, я вот что хочу тебе сказать. Как только вернусь домой, обшарю все свои корзинки для мусора – нет ли там этого листка. Возможно, я бросила его в одну из них и забыла об этом.
– Ты, стало быть, не опорожняешь корзинки для мусора так же часто, как карманы?
Он и в самом деле слегка улыбнулся.
– Нет, корзинки это совсем другое дело, – убежденно произнесла она, как будто в этом была железная логика.
– Я расспросил ребят в кафе, как только сообразил, что я тебе отдал, и они обыскали мусорники на заднем дворе. Не повезло. У меня оставалась единственная надежда – разыскать тебя.
– Что же такое ты мне отдал? Спрашиваю на случай, если отыщу и не сразу соображу, в чем дело.
– О, это я кое-что нацарапал. Для тебя оно ничего не значит, но очень важно для Джинджера и остальных парней.
– Ясно, – выдохнула она.
Дело выглядело все более загадочным. Кто они такие, Джинджер и остальные парни? Шайка грабителей банков? Похитители? Террористы? А она вытирала нос единственным экземпляром их плана?
– Луиза Твигг, – донесся до нее призыв через все помещение.
– Ой, это меня!
Луиза выхватила руку из кармана, и вслед за этим оттуда хлынул на пол поток самых разнородных предметов. Луиза быстро присела на корточки и, не выпуская из ладони пресловутого комка, принялась подбирать обрывки бумажных салфеток, обертки от леденцов и целлофановую упаковку от пачки сигарет; все это она поскорей сунула обратно в карман. Он стоял рядом и задумчиво наблюдал за ней.
– Я дам тебе номер моего телефона, – произнес он, бросив через плечо взгляд на мужчину в строгом костюме, который с явным нетерпением ожидал, когда Луиза последует за ним.
Пошарил по карманам джинсов и вытащил сигаретную пачку, из которой достал единственную остававшуюся там сигарету и сунул ее в рот. Упаковку разорвал, расправил и, прижав к щиту «Офисы и секретари», принялся писать номер. Отдал затем бумажку Луизе, она прочитала номер и сказала:
– Я не знаю, как тебя зовут.
– Эш, – ответил он и рассмеялся. – Так меня называют парни[16]16
Эш – скорее всего шутливое прозвище, так как в переводе с английского может означать «развалина», что никак не соответствует облику знакомца Луизы.
[Закрыть].
– Здесь не разрешается курить! – донесся от стола администраторши с короткой стрижкой резкий окрик.
– Ах, чтоб их, эту публику! – пробормотал Эш. – Я и не собирался зажигать эту проклятую сигарету. Ладно, до свидания, Луиза.
И он медленно вышел из зала, похлопав мимоходом по плечу одного из пожилых мужчин, которых Луиза узнала: это они любовались в прошлый раз ее колготками.
Эш, твердила Луиза, послушно затрусив к чиновнику в строгом костюме, который раздраженно поглядывал на свои часы. Это может быть прозвищем участника банды. Эш Нож, Эш Ночной Вор, Эш Террорист. Луиза дала себе слово, что, если понадобится, расковыряет бумажный комок при помощи отвертки, только бы прочесть, что там написано. Ее охватило сладостное предчувствие.
Но перед ней суровая действительность, напомнила себе Луиза, когда чиновник подвел ее к письменному столу, предложил сесть, а сам уселся напротив лишь после того, как потрещал суставами пальцев и почесал кончик носа шариковой ручкой.
– Господи помилуй, что ты здесь делаешь?
– Дивная манера приветствовать младшую сестру, – заметила Луиза, дрожа от холода на ступеньках перед дверью в дом Рейчел. – Ты бы хоть пригласила меня войти.
– Разумеется, входи. Тебе повезло, что ты застала меня дома. Холлем снова уехал в Брюссель, и я могу распоряжаться собой как хочу. Надеюсь, ты не всю дорогу проделала на метро? А что, если бы ты не застала меня дома?
Луиза вошла в прихожую, обуреваемая желанием немедленно закрыть глаза и насладиться блаженным теплом центрального отопления. Он начала легонько раскачиваться.
– Луиза? Ты пьяна?
– Нет. Но хотела бы напиться.
– Прекрасно. Тогда я открою еще одну бутылку. Проходи пока в кухню. Ты могла бы мне предварительно позвонить.
Луиза потащилась за сестрой, глядя на ее высокую, вальяжную, слегка пошатывающуюся на ходу фигуру; старшая впереди, младшая позади, они вошли в светлую кухню. Рейчел снова коротко подстриглась. Это ей шло. Глаза у нее темно-карие, а волосы черные, и на нее оборачивались мужчины, когда ей было всего четырнадцать лет. Она пошла в бабушку, а не в родителей. И она смуглая. Луизе повезло, что она унаследовала глаза от матери, а крепкое телосложение от отца, зато ей ничего не перепало от бабушкиного пылкого обаяния.
– Как я могла предупредить тебя по телефону о своем приезде, если ты не поднимаешь трубку? Мало ли что может со мной случиться, а ты ничего не узнаешь. Я, между прочим, пыталась звонить.
Рейчел повернулась к ней, держа в руке бутылку вина, которую достала из холодильника. Она удивленно распахнула глаза.
– Так это ты оставила сообщения «Нет, ты не можешь» и «Вруны проклятые»?
– Я сказала «Вруны проклятые», но «Нет, ты не можешь» не говорила.
– Это странно. Я не могла догадаться, кто бы это мог быть.
Рейчел в полсекунды открыла бутылку. Долгие годы практики, отметила про себя Луиза.
– Это наверняка кто-нибудь из твоих наркоманов закончил фразу, начатую три года назад. Знаешь, я, пожалуй, не стану пить вино. Дай мне чего-нибудь попроще. Хорошо бы стакан воды.
Тонкие брови Рейчел удивленно приподнялись.
– Черт возьми, но ты же не в авто. Нам есть где пописать в случае чего.
– Вот ты и пописаешь, если захочется. – Луиза усмехнулась, но Рейчел по-прежнему смотрела на нее чуть ли не со страхом. – У меня похмелье, если ты непременно хочешь знать, – соврала она. – Могу разве что пригубить джин.
– Ах вот что. – Рейчел понимающе кивнула. – Но если ты выпьешь чего-нибудь крепкого, то почувствуешь себя дерьмово. Лучше выпить вина, как я. Но смотри сама.
Луиза наблюдала, как Рейчел наливает вино в стакан размером с футбольный кубок. Когда она поставила бутылку на стол, в ней оставалось не больше половины. Сделав большой глоток, она налила в стакан воды для Луизы и жестом предложила сестре следовать за собой.
Они устроились в гостиной. Луиза мгновенно почувствовала себя свободно. Иногда ей хотелось, чтобы Рейчел и Холлем взяли ее к себе. Все, чего не хватало в ее собственной квартире, было в доме у Рейчел. Искусное освещение, подобранные со вкусом покрывала на двух диванах, удобные кресла, ковры в народном стиле на полу и настоящие картины на стенах. У Луизы были те же самые идеи, но в доме у Рейчел они осуществлены. Будь у тебя побольше денег, кольнула она себя, ты бы устроила себе ту еще жизнь.
Рейчел плюхнулась в кресло. Луиза нахмурилась при мысли о том, сколько же «футбольных кубков» Рейчел выпила до ее прихода. Насколько она могла припомнить, сестра всегда пила вволю. Но Рейчел много работала и считала, что заработала право и отдыхать в свое удовольствие.
– Я в самом деле рада твоему появлению, – заявила Рейчел, подбирая под тесную юбку ноги в черных чулках. – Я получила на днях странное послание от мамы, она спрашивает, хочу ли я получить жилет. Думаю, она просто шутит. А Холлем ведет себя сейчас как настоящий подонок. Вечно куда-то исчезает, разговаривать не желает, а в то время, когда мы вместе, возле нас отираются два маленьких ублюдка. Он просто сходит по ним с ума, бог знает почему.
Рейчел замолчала, прикуривая сигарету. Луиза уселась поглубже в мягком кресле, чтобы дышать более чистым воздухом задней части комнаты. В последние дни ее мутило от запаха табачного дыма. Рейчел не предложила сигарету ей, и Луиза обрадовалась, что не придется искать отговорку. Сестра отбросила со лба шелковистые темные волосы. Она казалась очень озабоченной.
– В его компании дела идут неважно. Он считает, что его включили в список тех, кого собираются освободить от должности. А я окружена совершенно безнадежной швалью. И готова гнать от себя любого, кто ждет от меня ответа. И прогнала уже многих. Все они считают меня оракулом. Я пью слишком много, курю слишком много и не занималась сексом вот уже три дня. Сама понимаешь, каково это. Просто чертова проклятая жизнь.
Луиза отпила воды и расстегнула куртку. Ночь может быть долгой.
– Дело не в деньгах. Мы можем прожить на мои заработки. Дела у меня шли хорошо. Когда он получит уведомление об отставке, чего он заслуживает, мы будем бороться. Но это все, что мы можем, Луиза. Бороться. Честно говоря, Луиза, я в полном замешательстве. – Рейчел отпила еще один хороший глоток вина и сильно затянулась сигаретой. Глаза ее были устремлены в дальний конец комнаты, на картину, изображающую женщину с тремя грудями. Луиза ни разу не посмела признаться, что это произведение искусства ей непонятно.
– Знаешь что? Иногда мне просто хочется бросить все это. Все, что я создала. Показать кукиш и заняться чем-нибудь приятным, позволяющим расслабиться. Я чудовищно устала. Физически устала. Все привыкли видеть меня по ночам у руля, а целыми днями я еще должна вкалывать ради этих неблагодарных, вонючих маленьких паршивцев.
– Детей Холлема?
– Музыкантов, – раздраженно бросила Рейчел. – Они так полны собой, так стараются доказать, что все могут. Цепляются за тебя, как утопающий за соломинку, пока не получат шанс, а потом являются со щетиной, отросшей за неделю, и с жалобами на сделку, которую заключили. Нет, Луиза, я очень рада, что ты приехала. Это поможет мне разобраться в том, что тут не так. – Она наклонилась над изразцовым кофейным столиком и сбросила пепел на поднос из корня плюща. – Я просто хочу стать владелицей зоопарка.
– Правда хочешь? – Луиза прижала стакан с водой к груди.
– Да, или консультантом при плавательном бассейне.
– Не думаю, что ты и в самом деле готова болтаться весь день вокруг плавательного бассейна, если станешь при нем консультантом.
– Не будь такой педантичной, – огрызнулась Рейчел. – Я просто имею в виду, что иногда все это становится невыносимым.
Луиза с неудовольствием поерзала в кресле. Рейчел – настоящий знаток своего дела, и она очень влиятельна. Просто перебрала – и очень здорово – белого вина. Она, как правило, очень добросердечна, хоть и непостоянна. Но сегодня вечером возбуждена сверх обычного.
– Все у тебя будет отлично, – сказала Луиза, выдержав порядочную паузу. – Перестань волноваться. Холлем любит тебя, и ты его любишь, верно?
– Ну и?
– Ну и я считаю, что этого достаточно для счастья. Я и вправду так думаю.
– Господи, Луиза, если мне захочется сахарина, я посмотрю «Ричарда и Джуди», – раздраженно возразила Рейчел.
Она снова затянулась сигаретой и, прищурившись, поглядела на кофейный столик. Луиза покрутилась на сиденье. Через самое малое время она настолько согреется, что сможет снять куртку и перестанет чувствовать себя плохо одетой и глупой.
– Я просто пыталась тебе сказать, что любовь Холлема к тебе и есть самое важное. Я так думаю.
– Я понимаю. Но все пошло не так, и я не понимаю почему.
– Но Холлем гораздо лучше, чем все предыдущие.
– Все? Ты хочешь, чтобы я почувствовала себя смешной? Почему бы и нет?
– Нет, я просто говорю, что у тебя прочные отношения с Холлемом. Вы живете вместе. У тебя прекрасный дом. Не просто жилище, а настоящий семейный дом. Он выплачивает половину по закладной. Когда вы получаете счет за воду, вы это обсуждаете. Вы поровну оплачиваете счета за телефон. – Луиза мысленно представила себе собственный неоплаченный счет, чтобы просто себя помучить в назидание. – И вы вместе играете с детьми.
Рейчел выпрямилась и пристально поглядела на Луизу.
– Ты видела «Ричарда и Джуди».
– Ну и что, если видела? – Луиза воинственно выставила вперед подбородок. – Ты нападаешь на эту драму, потому что сама не видела. Ты просто не понимаешь, что это значит для миллионов людей.
– Я пропустила ее по той причине, – пояснила Рейчел, – что у меня нет на это времени. Вот и все. Господи, Луиза, если кто-то сидит у телевизора по два часа каждое утро и наблюдает, как Ники Кларк делает перманент, или еще что-то в этом роде, этот индивидуум упускает многое в собственной жизни.
– А если ты не можешь выйти из дома?
– Потому что у работников метро забастовка или еще почему-то?
– Потому, например, что у тебя сломана нога. – Луиза попыталась спустить куртку с плеч. Теперь ей было очень жарко. – Или, ну, я не знаю. Что, если ты дома весь день, по любой причине?
– Ждешь французского полировщика? – Рейчел саркастически приподняла одну бровь.
– Например, присматриваешь за детьми. Как насчет всех тех женщин, привязанных к дому, стирающих подгузники и пеленки или ухаживающих за больными? Почему бы им не посмотреть, как Ники Кларк два часа делает перманент?
– Вот уж не думала, что ты принимаешь это так близко к сердцу, – заметила Рейчел, усаживаясь на диван и продолжая разглядывать Луизу. – Ты опять потеряла работу?
– Оставь это, Рейчел.
– Значит, потеряла. – Рейчел выпустила длинную струйку дыма. Луизу вновь вынудил откинуться назад приступ тошноты. – Ты чертовски безнадежна. Как долго ты продержалась на этот раз? Месяца два?
– Гораздо больше года. Видишь ли, они прогорают. – Луиза широко раскрыла глаза, чтобы подчеркнуть значимость события. – Это случается даже с лучшими из нас, как ты знаешь. Они больше во мне не нуждаются.
– Ох, Лу.
Луиза уставилась на ковер с его примитивными фигурами в народном стиле, от души желая, чтобы у Рейчел больше никогда не было повода произнести это «Ох, Лу». Она не была уверена, стоит ли рассказать Рейчел о ребенке. Элементарный семейный инстинкт побуждал ее сделать это. Однако разум этому противился и предостерегал от ненужной откровенности. Она логически понимала, как следует себя вести. И не намерена была позволить, чтобы кто-то мутил, как говорится, воду.
– Так вот почему ты приехала. – Рейчел запрокинула голову и поднесла к губам стакан с вином. Глотнула она слишком громко для трезвой личности. – Неудивительно, что у тебя похмелье. У меня на твоем месте тоже было бы похмелье. И ты приехала просить меня о помощи наконец?
– Я сама с этим разберусь. Только прошу тебя, не говори маме. Я не хочу, чтобы она беспокоилась из-за этого.
– Ладно, идет. Я не скажу маме. Значит ли это, что тебе не нужна моя помощь?
– Твое дело музыка, Рейчел. Так было всегда. Я не могу быть такой умелой, как ты.
