Текст книги "И мир погас (СИ)"

Автор книги: Лина Фернандес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава 10

Эдриан отправился на восточную границу. Кажется, он стремился заполучить признание, с чем согласилась и Эмили, решившая на время отъезда мужа перебраться во дворец. К моему ужасу, Теодор тоже едва ли не сбежал на фронт, оправдываясь слабой степенью напряженности в данный момент, но его оставила моя истерика и абсолютно белое лицо супруги. Я не могла потерять еще и друга, а империя не могла потерять Анима с уникальной способностью.

– Своевременная ли эта поездка? – в очередной раз поинтересовалась Ракель уже возле кареты, в которую Тео помогал сесть Эмили.

Мы отправлялись в свободный город на территории графства Курт, основанный первой императрицей Сиршей. Женский город стал местом, где спокойно могли существовать вдовы и сироты погибших на войне или же просто дамы, не желавшие мужского внимания в жизни. В женском городе мальчики могли проживать лишь до 16-ти лет, поселение было освобождено от налогов, являясь оплотом для зачастую оставшихся без семьи и защиты, а центром города был второй в империи монастырь.

Я ожидала увидеть задыхающиеся в старческой немощности улицы, однако, здесь было много детей. Камергеру пришлось остаться в карете на въезде в город, а нашу троицу по городу сопровождали девушки рыцари из того же отряда, который следит за порядком в женском городе.

– Я все еще не до конца понимаю причину нашего визита, – произнесла Эмили, пока мы двигались по мощенной белой пластушкой дороге.

– Я собираюсь казнить Берту. Хочу узнать, сможет ли местная настоятельница занять ее пост, так как только в чистоте здешнего храма я могу быть уверена.

Было не сложно представить взгляд Ракель, скрытый за капюшоном, да и мне казалась смерть наставницы совсем не к месту, однако других вариантов по искоренению алчности храма у меня не было.

– Разве возможно ограничиться одной жертвой? Способны ли лишь одни плечи вынести все эти грехи? – моя дочь была абсолютно спокойна намекая на более строгое наказание для служительниц.

– Если нас действительно ожидает война, то поддержка храма просто необходима простым людям, так что придется ограничиться отсечением головы и надеяться, что на ее месте вырастет новая достойная.

К тому же, не признавая власть храма, я не имела возможности устраивать реформы внутри него, да и у меня было мало понимания о их иерархии, а лично я была знакома лишь с Бертой. О казне и речи не шло, ведь это станет невероятным ударом для народа, если на плахе окажутся сразу все причастные, да и доказательств все еще не было. Я надеялась, что подкупом смогу заставить их свидетельствовать против друг друга, однако многие побоялись в конечном итоге выдать и себя, так что в данных обстоятельствах приходилось радоваться меньшему.

Дорога казалось бесконечной. Город оказался значительно больше моих представлений и куда заселеннее. Мои руки беспокойно отдергивали платок, прячущий мои рыжие волосы, а мою дочь, кажется, маскировка вообще не беспокоила. Складывалось ощущение, что это поселение ее вдохновляло и казалось утопией, однако оно таковым не задумывалось. Предполагалось, что здесь будут рождаться и умирать, но не жить. Вдовы, беззащитные, сироты – вот первые жители монастыря имени Трех сестер ради которых возводились дома и прокладывались дороги. Это место пахло тоской для меня.

Настоятельница Тереза была юна и полна сил. Она – дух этого города. Рожденная и выросшая здесь женщиной, потерявшей кров и защиту в лице мужа, Тереза нашла свой путь в монастыре, желая остаться в женском городе на всю жизнь.

– Мне не верится, что наставница могла совершить такие преступления, – ее карие глаза были так печальны, словно мои слова разрушили в ней что-то ценное, – и выступать против воли Божьей дочери… Все это немыслимо.

– Все так. Кажется, власть склонна развращать даже самого искренне верующего человека.

Мои размышления были долгими. Даже признав храм и заставив его подчиняться правилам, написанным правящей семьей, нельзя было избежать коррупции и предвзятости, однако, я могла играть по их правилам. Никто не сможет оспорить назначение наставницы, если избирать ее будет дочь Богини.

– Настоятельница согласилась с новым законом? – Эмили задала вопрос едва завидев меня, вышедшую из храма, у лестницы к которому они дожидались меня с Ракель.

– Да. Ей тяжело покидать город, который она надеялась оберегать, но речь идет о главном храме империи, так что Тереза примет новый пост.

Волосы герцогини, выбившиеся из-под платка трепал ветер. Всего пары тонких прядей было достаточно для понимания ее родословной, а уж тем более напротив меня – почти полной ее копией, просто старше. На большой площади с торговыми палатками и скамейками, в обруче из отцветших клумб, толпе не составило труда угадать в нас монаршую семью. Сначала была одна пара глаз, затем шепот, вздохи и удивление, а затем – неловкие поклоны и приветствия.

– Вы правда императрица? – спросила девочка лет 8-ми, оказавшаяся очень близко, чем взволновала свою мать.

– Верно.

Ракель смущенно отошла за наши с Эмили спины, уступив место рыцарям.

– Ваше Величество… – женщина с младенцем на руках выглядела напуганной, словно ожидала потерять голову, – почему вы здесь?

– Я пришла за советом к наставнице Терезе.

– Что нас ждет, Ваше Величество? – хоть голос и был слышен четко, я не видела говорившую. – Слухи о предстоящей войне правдивы?

– Все так.

Мне было больно смотреть на их возгласы и перешептывания, понимать, что для них это означало прибытие еще пары десятков женщин, боящихся за свою жизнь, однако я сделала все возможное. Я откупилась от востока герцогством Плутарха, заключив в обмен на земли мирное соглашение, согнала всю армию на запад, надеясь закончить все быстро. В глазах этих женщин был тот же страх, что сжимал мое горло, когда я подписывала назначение Адама на фронт. Потому что кронпринц должен воевать за свою страну, ведь иначе его не признают, ведь он не мальчишка, а будущий император.

– Стоит ли нам беспокоиться?

– Нет, до сюда война точно не дойдет, а с западными землями я планирую закончить за 3 месяца.

Альянс должен сдаться раньше. Зимой воевать крайне сложно из-за проблем со снабжением, так что мы надеялись этого избежать.

– А императрица останется с нами на ужин? – вновь подала голос девочка.

Смотря на ее розовые щечки, я гадала, понимала ли она, что это не настоящий мир. Понимала ли она, что ее мать бежала от краж, изнасилований, от возможности быть украденной в рабство. Этот город – спасение или клетка, в который ты запираешься добровольно?

– Конечно, – согласилась за меня дочь и опустилась на корточки, дабы быть на одном уровне с малышкой, – слышали, у вас сегодня праздник.

– День листопада! Пора прощаться с листиками! – она подобрала один из желтых листов с земли и протянула Эмили. – Смотри, какой красивый!

* * *

Теодор вернулся во дворец. Благодаря его способности новости с передовой доходили в кратчайшие сроки, однако даже уникальный дар имел ограничения по расстоянию, так что его нахождение в столице было куда важнее.

В городе не было постоялого двора, однако были пустые дома за счет постепенного расширения, спонсируемого графиней Курт. Мы устроились в одном из таких, готовясь к вечернему застолью прямо на площади у храма, но у меня не хватало сил даже на то, чтобы собрать волосы. Мои глаза раз за разом обращались к собственной руке, которой я подписала назначение сына.

– Разве император не отправлялся на фронт в еще более раннем возрасте? – слышался голос Ракель за закрытой дверью небольшой комнатушки.

– Это совсем не умоляет моего беспокойства, – Эмили казалась на грани слез, – мама ведь даже подписала указ об отказе от этой жуткой традиции, но мой брат все равно должен исполнить свой долг по настоянию сената, а при вступлении на трон утвердить закон. Даже сейчас для них слово мужчины важнее. Все надежды на то, что хотя бы мой племянник не будет обязан рисковать своей жизнью…

– Ну что вы, принце… герцогиня, с кронпринцем все будет в порядке, ведь у него еще нет наследника. Как вам эта прическа?

– Собери волосы повыше, – она вздохнула, – знаешь, я могла бы верить в силу слов Богини, но разве я не доказательство ее ошибки? Каждый раз смотря в зеркало я словно слышу, как эти волосы и глаза кричат мне, что мой брат может погибнуть. Уже через неделю он отправится туда, где его поджидает смерть, а даже если Богиня защищает его от гибели, то спасет ли она его от ран, страха и боли?

Я вышла из комнаты дабы прервать диалог.

– Пойдемте, нас ждут.

Вереница столов разных размеров и высоты, букеты из пожелтевшей листвы и теплое вино. Свечи, игра на лютне и звон бубенцов, топот мелких ножек и смех. Сначала нас сторонились, однако Эмили легко нашла общий язык с местными, и вот уже дамы окружили нас со скромными и не очень вопросами.

Моих сил хватило ненадолго. Извинившись, я вернулась в домик, предчувствуя приступ головной боли. В маленькой темной комнатке с единственной масляной лампой, на холодной постели я, разгоряченная вином, открыла дневник бывшего императора, моего мужа Дориана. В тот вечер я решила, что меня устроит любой ответ: если мои воспоминания правда, то я смогу найти в записях мужа поддержку, а если же все было ложью, то во мне родится злость, а из нее – сила идти дальше.

Подчерк был ровным и уверенным, однако текст лишь местами был связным, словно ложился он на листы в разные времена и без особой цели. Совсем не похожий на мои структурированные дневники, написанные не ясно зачем и кому, этот текст был просто потоком мыслей.

'Странно ли спустя годы вспоминать когда-то ужасные воспоминания без толики тревоги? В 12 лет череда похорон ознаменовала начало новой эпохи и моего правления. Сколько гробов в тот год было сожжено в столице и как много истошных криков в ночной темноте слышали эти каменные стены?

Стоять перед мамой в храме было странно, а еще страшно уронить корону. Помню, мои глаза тогда постоянно обращались к девочке у моего плеча с диадемой на голове, а все мысли были о том, что я теперь должен оберегать ее. За день до коронации камергер сказал мне, что я должен заботиться о всей империи, что все ее жители за моей спиной. В 12 лет я стал щитом для 56 миллионов человек и дочери Богини.

Дочь Богини рядом казалась воплощением идеала, представленного храмом. На меня возложили корону, доверили судьбы, однако я, монарх, смог призвать Анима в тот же год, что и моя юная жена. Помню зависть от ее хвастовства в момент первого призыва, обиду и гнев, что я, старше на 3 года, до сих пор не сумел нечто настолько элементарное для правящей семьи. Позднее, получив в услужение духа, я не смог скрыть обиду от заурядного таланта, вверенного мне. В тот день я с ужасом осознал радость от гибели матери, ведь мне казалось, что ее, уверенную в моей исключительности, подобный талант бы разочаровал.'

'Жена являлось главной радостью моей жизни. После смерти родителей, когда мы еще больше походили на брата и сестру, чем на супругов, я с трудом осознавал, что девочка с огромными синими глазами будет привязана ко мне до самой смерти. Казалось, она упорхнет так же легко, как и все те дворянские дети, посещавшие дворцовый город с главами семей. Время сглаживало сомнения, притупляло эмоции и вот нахождение Бель рядом стало настолько органичным и правильным, что даже годы, прожитые во дворце до её приезда, казались лишь чудаковатым сном.

Перебравший на приеме граф как-то сказал мне: «Только после рождения ребенка можно ощутить любовь настоящую. Женщин может быть великое множество, но дети – вот для кого придумано это светлое чувство.»

Я тогда удрученно посмотрел на беременную императрицу. Мои чувства к ней изменятся? Неужели есть что-то могущественнее моей привязанности к этой девушке?

Но все сказанные слова оказались пьяным бредом. Выгнанный из спальни жены по ее настоянию, я нарезал круги под дверью в окружении слуг. Даже среди холода коридора ощущалось напряжение, что царило внутри, слышались крики и подбадривания повитух, стоны, просачивался запах пота, крови и травяных настоек. Этот аромат навсегда стал символом моей вины, что я испытал перед мучавшейся женой.

Тряслись руки и ноги, когда мне передали дочь. Вдруг все стало правильным. Богиня однажды снизошла на землю, чтобы я теперь мог смотреть на собственное чадо и на подарившую мне эту радость женщину. Моя любовь к ней была правильной и настоящей.'

'Я бы не смог вновь вернуться на войну. Признаваться в этом стыдно даже себе, не то, что на бумаге. Покидая поле боя, я поклялся не вспоминать никакими словами увиденное, а во дворце приказал не упоминать. Да, я трус, но все еще хороший император. Спустя годы мне удалось убедить себя, что в безопасности от меня больше пользы, чем там, где каждый день льется кровь.

Стыд и страх в конечном итоге стали частыми гостями в моей голове. Страх в дрожи рук при подписании первых указов, стыд в ложном образе перед супругой, свято верившей в мою непоколебимость и волю, уныние зимними ночами в темноте пустой комнаты и вина за множество неправильных решений в период наивности и детской глупости. Мой отец был строгим и отстраненным человеком, однако, мне бы хотелось видеть его живым дольше, дабы мне пришлось совершить меньшее количество ошибок.'

'Лгать самому себе бессмысленно. Я знал, почему не покидал супружеские покои целых три дня. Рутина перестала быть утомляющей, обратившись размеренным временем за бумагами и бременем, которое легко взвалить на плечи майордома. Мысли, догонявшие и хватавшие меня за шею, стоило остаться одному – вот тот ужас, от которого я заперся. Смотря в зеркало, я обращался к себе, обвиняя, словно император за тем праздничным столом, что краем уха слышал ставки на беременность собственной жены, был не мной. Он плевался от подобных разговоров и тщательно ограждал Аннабель от них, но с возрастом все менялось. Отвратительный человек все чаще замечал за собой грязные помыслы и сколько бы не отнекивался, поддался им. Этот человек организовал великолепный праздник, заказал три повозки драгоценных даров и создал ту приятную атмосферу для первой ночи с женой, что позволила бы ему хоть немного заглушить чувство вины перед ней и самим собой. А вина приходила быстро и часто, обрушиваясь слепым дождем на голову. В солнечный день, когда ветер так сильно трепался рыжие волосы, что открывалась задняя часть шеи, которую хотелось то ли поцеловать, то ли укусить. В погруженном в полумрак кабинете, когда синие глаза с улыбкой дарили свет. Во время выбора украшений, когда запястья обнажались для примерки браслета, когда перо для письма от задумчивости скользило по щеке и носу, и стоило только зеркалу уловить профиль, а музыке заставить заиграть улыбке.

Поддаваться искушению было так сладко, но как липка и надоедлива оказалась эта сладость. Какого было искуситься доверчивой супругой, возраст которой едва ли придал ей вид женщины? Слушал отчеты прислуги, что императрица объедается, стремясь набрать вес и хоть немного округлиться, заказала новую косметику, но ты знал, что мало, что в ней переменилось. Все те же глаза доверчивого щенка и маленькие нежные руки, касающиеся тебя без омерзительных замыслов, свойственных тебе. Старания твои не смогут окупить вину за то, что влюбленный в тебя ребенок понесет новую жизнь в несозревшем теле. Руки твои, желавшие дарить и получать любовь, возложили голову ее на гильотину, так что вставай на колени и молись.'

'Время движется иначе для каждого из нас. Я с чувством вины читал о заслугах моих предшественников, гадая, а ознаменуется ли этот год в истории хоть одним моим успехом, а затем смотрел на своих детей, каждый месяц которых заканчивался небольшой победой. Эмили впервые села на лошадь, Адам сам написал пожелание хорошего дня, Генри сумел прочитать целую страницу из сказки, а моя жена стала всему этому свидетельницей. Где же был я? В какой период мои шаги стали такими медленными? Сколько же сил мне необходимо прикладывать, дабы заслужить собственную похвалу и стоит ли это того?

Мне страшно стать тем отцом, что был у меня, стать тем, кто был где-то, но не рядом.'

'Заслуга ли, случайность или закономерность? Действительно ли моя смерть должна быть такой, подходящее ли это время? Почему моя жена должна становиться вдовой так рано, бледнеть и сдерживать слезы при виде меня? Что станет с моими детьми? Я ведь даже не смог защитить собственного наследника от того, о чем сам боялся вспоминать.

Помнится, в детстве я так надеялся стать выдающимся, читая о прошлом, что совсем забыл о том, что нужно глядеть и в будущее. Я не умру на поле боя как 4-ый император Идар, не запомнюсь как 12-ый император Виктор, создавший современную внутреннюю структуру Халькопирит, не стану прекрасным отцом как 11-ый император Андор, назначивший свою дочь кронпринцессой. Я не стану 14-ым императором Марком, убитым собственным сыном, не буду 8-ым императором Альфонсо, убитым собственной беременной женой за вечные побои и изнасилования, и 9-ым императором, братом 8-ого, женившегося на несчастной 8-ой императрице Беатрис. Хорошо ли, плохо ли, но я ничем не выделился.'

'Аннабель молилась в моих покоях каждый день, а я думал лишь о том, дозволено ли мне отправиться в загробный мир или же я вернусь сюда Анимом, стану слугой за невыполненный долг? Как бы ни было, моя жена точно сможет получить покой после смерти, ведь ей придется понести тяжесть защиты нашего сына. Моя последняя просьба будет эгоистичной. Мне нет прощения перед той, кого я клялся защищать. Неподготовленная, никогда не бравшая на себя ответственность, просто женщина. Даже с кровью Богини просто женщина в глазах дворянства.

Мне не суждено увидеть избранника моей маленькой принцессы, не дано побывать на свадьбе Генри, застать Адама и Аделин у алтаря. Достаточно ли молитв вознесено за здоровье наших детей? Был ли я хорошим мужем и отцом? Множество лет я лелеял надежду вырастить детей и отправиться с Бель в путешествие по этим обширным землям, вспомнить забытое, узнать прошлое этой страны и положить новое начало…

Честно говоря, умирать я не хочу. Почему лишь на смертном одре мне удалось взглянуть вперед и сокрушиться о несбывшемся?'

Я закрыла дневник не дочитав. От слез щеки мерзли. Почему в этих записях столько тревог и так мало счастья? Неужели Дориан захотел сохранить именно эти мысли? Оттого ли, что поделиться ими был для него слишком тяжело?

Мое сердце утопало в жгучей печали. К горю нельзя подготовиться, а счастье оценить в достаточной мере. Горечь утраты оказалась куда продолжительнее, чем любой момент радости. Может от того, что счастье – момент, а горе – полоса, делящая на до и после?

– Вы все еще грустите из-за матери? – меня до дрожи напугал голос появившейся из неоткуда Ракель.

После казни этой женщины я плакала лишь единожды, однако моей фрейлине казалось, что я скрываю от нее свой траур, пытаясь казаться непоколебимой императрицей.

– Незачем о ней грустить. Единственное благословение в моей жизни от нее – данное имя. Более Искренности в ней не было.

– Имя? Но ведь его дала императрица Мария, – девушка присела на край моей кровати.

– С чего ты взяла?

– Его Величество Дориан рассказывал о своем первом воспоминании из 3-х летнего возраста, когда он с матерью прибыл в дом Таафеит на церемонию наречения. Именно императрица Мария дала вам имя матери Морин, – увидев растерянность на моем лице, Ракель затараторила, – я, конечно, могла что-то не так понять или воспоминания императора со временем исказились…

Скорее всего это было правдой. Спросив отца, не он ли дал мне имя и получив негативный ответ, из детской наивности я посчитала, что наречением занялась герцогиня. Даже в этом она не смогла проявить свои материнские чувства.

– Эмили вернулась с тобой?

– Верно. Мы завтра утром возвращаемся во дворец?

– Да, а теперь я хочу спать, я устала.

* * *

Руки крохотные, перо плохо лежит в ладони.

– Твое письмо такое грязное, неужели лучшего учителя недостаточно? – знакомый голос за спиной раздраженно вздохнул. – И это будущая императрица? Даже Богиня ошибается.

Глаза горят. Чернила кончились и наконечник с противным скрипом царапнул бумагу, заставив меня вздрогнуть и застыть. Страшно.

– Это просто невыносимо! Как ты можешь быть в разы хуже собственных брат и сестры? Разве в вас течет не одна кровь?

Ладони с хлопком стукаются о стол, а в синем камне на обручальном кольце отражается солнечный свет.

– Почему ты меня ненавидишь?

Я кричу и разворачиваюсь к этой злой женщине, но вижу лишь горящую деревню. Дыхание перехватывает.

– Разве она не защищает лишь кронпринца? Кто позаботится о наших детях?

Я закрываю уши руками и сжимаю зубы. Мне больно смотреть на это, но отвернуться не выходит, а голоса слышны и через ладони.

Все прекращается внезапно. Ветер стихает и голоса смолкают, деревни больше нет. Лишь ива, к которой я стремилась попасть, окруженная водой, а у берега лодочник с длинным вислом и закрытым капюшоном лицом.

– Твоя душа совсем потухла, сколько же еще ты будешь ходить по земле? – задал вопрос мужчина осипшим голосом.

– О чем это ты?

Мне не было страшно. Я смотрела на черную фигуру в туманной мгле, ощущая странное тепло, а следом заметила, как сквозь плоть и одежду светится легендарный камень в моей груди. Мне вспоминалась встреча с Розалин, назвавшей камень сердцем падшего бога. Этот старик принял меня за это божество?

– Идем же, тебя ждут в загробном мире.

За моей спиной ничего не было. Мне подумалось, что либо это сон, либо встреча с тем, что я стремилась узнать. Если лодочник говорит о загробном мире, то возможно я могла встретиться с мужем. Честно говоря, мне уже было все равно. Я села в лодку, и мы тронулись к центру, казалось, бескрайнего водоема, прямиком к иве. Было так тихо, что плеск воды казался почти оглушительным.

– Почему ты пришел забрать меня сегодня? – тихо спросила я лодочника.

– Забытый день вознесения всегда был днем возвращения забытых душ.

Перекидывая в голове даты и часы я осознала, что уже, должно быть, полночь, а значит – новый день. Из дневников 3-ей императрицы Стейши я знала о том, что еще при первой императрице Сирше день, когда Морин покинула наш мир, перестал быть временем всеобщего траура и перестал отмечаться. Император приказал праздновать лишь день рождения, а эту дату необходимо было забыть и не упоминать.

Из воспоминаний Сирши большая часть воспоминаний превратилась в смутные блеклые проблески видений и мыслей, таких, что разобрать их было сложно, да и особого смысла они не несли. Кроме одного, достаточного подробного воспоминания, вызывавшего у меня мерзкую дрожь. Когда я читала историю империи и воспоминания очевидцев о свадьбе первых правителей, я рыдала навзрыд. Гости так умилялись слезам радости юной 14-летней императрицы, смотревшей горящими глазами на своего 30-летнего мужа. Но то, что осознала в тот день императрица было ужасно.

Изничтоженное и униженное указание Богини, велевшей почитать женщин, вновь обратилось благословением для мужского рода. Ее муж, что должен был отдать трон ей, признать над собой женщину, улыбался надменной улыбкой на церемонии бракосочетания.

– Я признаю императрицу своей женой.

Признает? Он должен был как минимум благодарить Морин за возможность жениться на носительнице ее крови, пообещать, что будет почитать ее и быть ей верным товарищем, но он лишь соизволил признать Сиршу женщиной, принадлежащей ему. По ее щекам текли слезы разочарования. Императрица знала, что его слова обрекут государство на смерть и гнев Божий, но ей оставалось лишь терпеть.

Мой взгляд обратился к небу, на котором не было звезд и луны. Вокруг нас была лишь мгла, даже вода казалась черной в этом бесконечном опустошенном месте.

На небольшом островке, держащемся на корнях огромной ивы, лодочник высадил меня и безмолвно указал рукой на большой проход в основании ствола, и я безропотно направилась дальше, по не вытоптанной тропике под старое дерево. Сначала не было света и запаха, а дорожка сквозь тьму казалось бесконечной, однако через какое-то время стало ощущаться движение воздуха, неразличимые звуки, и беспросветная темнота закончилась распахнутыми воротами в открытое светлое пространство.

Это место походило на поля, замкнутые меж горных цепей. На небе не было солнца, однако здесь было тепло и светло, гулял ветерок с ароматом полевых цветов, а голоса людей казались едва слышны, хотя здесь их были тысячи. Пораженная, я застыла у врат, гадая, зачем я здесь и действительно ли это место – загробный мир.

Ноги вели меня меж деревянных беседок, маленьких каменных домов, мимо людей. Я была не замечена другими, словно была лишь частью ландшафта, а мне не слышны были их голоса. Казалось, что все здешние люди находятся в полнейшей гармонии и спокойствие, ничего их не тревожит и нет для них больше времени.

Куда бы я не шла, складывалось впечатление, что местность отличается от той, что я видела издалека, однако горы не приближались и не отдалялись. Я просто шла и шла, думая, зачем я здесь, пока на глаза мне не попалась знакомая фигура. На меня смотрели знакомые синие глаза, прикрытые рыжей челкой. Почти не веря, я не могла отвести взгляда от легкой улыбки на тонких алых губах. Теплые руки обняли мое застывшее тело и аромат липового чая, почти забытый, ударил в нос.

– Ты так выросла, Аннабель.

Видеть ее было невероятно. Я видела своего мужа младенцем на руках матери от лица 20-ой императрицы. Я чувствовала ее радость от рождения сына, видела слезы на глазах предыдущего императора. Ее ожидала короткая жизнь, а до меня воспоминаний дошло и того меньше, видимо потому, что ничего особо значимого за свою жизнь она не сделала. Однако, после смерти императрицы я отправилась в храм и обратилась к Морин:

– Императрица не будет занимать значимое место в истории, но главную роль она выполнила – родила наследника. Молю, подари ей вечный покой в загробном мире.

Теперь, стоя перед ней, я не могла найти слов.

– Ваше Величество Мария…

– Почему ты здесь? Как же мог так рано прийти твой конец?

– Нет, я еще жива… кажется.

Императрица казалась мне недостижимо взрослой, когда я вынуждена была переехать во дворец, так что быть с ней на одном уровне было непривычно.

– Что ж, возможно, однажды я смогу послушать твою историю, однако сейчас мне нужно идти.

Только после ее слов я заметила мальчика чуть поодаль, который держал в руках увесистый свиток и покорно улыбался.

– Куда вы?

– Мне должно отдать долг империи, – Мария коснулась моего плеча и указала рукой за свою спину, – а ты следуй дальше. Осталось немного.

Мое безмолвное наблюдение за удаляющейся фигурой длилось секунду или час, после чего я зашагала в указанном направлении, к месту, которое казалось все знакомее. Сад тюльпановых троп под окнами центрального дворца, мраморная скамейка, на которой ко мне возвращалось воспоминание со дня бракосочетания.

Клятва, произносимая во время свадьбы. Считалось, что говорить ее всем это лишь игра на публику, попытка покрасоваться, так что ее было принято произносить шепотом в собственные ладони, обещая только себе. Если уж кто и будет обманут, то лишь ты и Богиня.

– Я клянусь в вечной верности императору как его супруга и как покорная слуга.

Для девятилетней меня эти слова мало что значили, однако верность свою я отстояла. Жена, не знавшая никого, кроме мужа, императрица, вторая после императора и третья после Богини. Если бы Дориан поставил меня в конец списка, то я бы покорно встала.

Я опустилась на скамью рядом со своим мужем, умиротворенно любующимся танцем бабочек над распустившимися цветами. Наконец-то. Наконец-то я дома.

– А в чем ты поклялся Богине?

– В вечной любви к тебе.

– Клятву тяжело было нести?

– Нет. Я в этом поклялся как раз от того, что лишь в этом был уверен. Если потребуется, я и умру за тебя.

Карие глаза обратились ко мне, и я поняла, что этот мир еще живет и дышит. Моя рука коснулась его ладони, погладила кожу. Мой муж со мной, я нашла его. Более мне ничего не нужно.

– Ну, сложно будет умереть еще раз, – я с улыбкой зажмурила один глаз, подняв лицо к ясному небу, – но геройская смерть тебя больше прельщает, верно?

– Еще бы. Хотелось бы остаться в истории героем, отдавшим жизнь за любимую. А сейчас что? Пара строк в учебнике о страдальце, закончившем жизнь в постели?

Его лицо было таким спокойным. Наверное, все произошедшее просто жуткий сон. Мне дано вновь быть рядом с Дорианом.

– Если бы не было договорного брака, то ты смогла бы выбрать меня себе в мужья? – кажется, этот вопрос я уже слышала.

– Конечно, ты же самый красивый мужчина империи, – я нахмурилась, – не будь я дочерью Богини, то все равно не отказывалась бы от лучшего.

Он рассмеялся, от чего на глазах моих моментально появились слезы. О Богиня, какое счастье слышать этот смех. Если ради этого момента пришлось бы сжечь всю империю, то я бы не раздумывала бы ни секунды.

– Но почему ты так выглядишь? Сколько прошло времени?

– Разве ты не знаешь? С того страшного дня прошло чуть больше полугода.

– Время здесь течет иначе. Для кого-то час будет годом, а для кого-то год минутой, – Дориан обнял меня, позволив положить голову на его плечо, – едва ли я успел оказаться здесь, как увидел Великую Герцогиню и подумал, что, должно быть, уже закончилось десятилетие.

– Неужели она заслужила загробную жизнь?

– Боюсь, что ей суждено еще долгие годы провести в образе Анима, – его пальцы запутались в моих волосах, – но почему ты здесь, моя Бель? Что с нашими детьми?

– С детьми все хорошо, не беспокойся, а причину своего нахождения здесь я и сама не знаю. Возможно, я заслужила милость Морин и она позволила мне воссоединиться с тобой.

– В этом я сомневаюсь, – губы коснулись моего виска, а нос уткнулся в макушку.

Мне ничего не хотелось спрашивать. Сон это, милость божья или же внезапная смерть – мне не было до этого дела. Мне дано было знать множество заветных мечт и сокровенных желаний и в сравнении с ними мое было достаточно скромным. Я просто хотела и дальше оставаться подле любви всей своей жизни.

– Значит, ты заручилась поддержкой императрицы Мринву, – Дориан, выслушав меня, с улыбкой заправил мне прядь волос за ухо, – это очень хорошая новость.

– Но я планировала не это, – мое тело бессовестно жалось к знакомому теплу, – сколько бы я не старалась, а выходит все наперекосяк.

– Важно ли это, если результат положительный?

С толикой разочарования я замечала, что император отличается от того человека, что знала я, пусть и ненамного. Это спокойствие в его взгляде граничило с безразличием. Возможно ли, что в загробном мире эмоции притупляются? Если здесь царит гармония и счастье, то действительно ли они возможны без волнений и страхов?