Текст книги "Золотая красота (ЛП)"
Автор книги: Лилит Винсент
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)
Это она. Красавица. Меня накрывает волна облегчения. Она жива? Я думал, все хорошие и порядочные люди в этом мире подохли с криками несколько месяцев назад. Если только это не рай, и она не мой ангел? Или, что более вероятно, она скажет, что я ошибся адресом, и отправит меня прямиком в ад.
Я пытаюсь сесть, но руки прижаты. Раздается лязг, что-то впивается в запястья. Чувство покоя и чуда мгновенно испаряется – я понимаю, что прикован наручниками к кровати. Ру кладет руку мне на грудь, побуждая снова лечь, но я только сильнее дергаю за оковы.
– Какого хера? Сними с меня это дерьмо.
– Наручники – просто мера предосторожности. Мы снимем их, как только убедимся, что вы не заражены.
Красавица – Ру – держит меня на цепи, лишив возможности защищаться. Если сейчас сюда зайдет Оскверненный, мне крышка. Разорвут в клочья на этой гребаной койке.
– Мне насрать на ваши меры предосторожности, чокнутая сука, – рычу я на нее. – Сейчас же открой наручники.
Улыбка Ру гаснет, ее лицо принимает терпеливое выражение, будто она вела этот разговор уже тысячу раз.
– Мне жаль. Я не могу сделать это прямо сейчас.
– Почему?
– Потому что у меня нет ключа. Он у службы безопасности. Когда они решат, что вы не представляете угрозы, они вас освободят, и вы сможете свободно перемещаться.
Служба безопасности. В этом месте есть безопасность? В моем лагере есть мужики с разным оружием, которые по очереди дежурят, защищая нас от Оскверненных, Мутантов и забредающих подонков. Наша главная защита – река. Жизнь там опасная, но мы не запираем людей и не вызываем охрану.
Я слышал слухи о Башне, и ни один из них не был хорошим. Люди, приходящие сюда на лечение, больше никогда не появляются, и я имею в виду – никогда. Конечно, может, кто-то из них остается, но есть что-то зловещее в месте, которое называет себя больницей, но которое никто не покидает.
Что они хотят от меня перед тем, как снимут наручники – чтобы я прыгал через обруч, как дрессированный пес? Если так, то я никогда не освобожусь. Единственный плюс конца света был в том, что больше не нужно подчиняться чьим-то правилам – копов, общества, чьим-либо вообще. И я не собираюсь начинать сейчас. Я лучше руку себе отгрызу.
– Что они тебе наплели? Что я перережу твое хорошенькое горло, если ты меня отвяжешь? – тихо рычу я и тут же чувствую укол вины, видя, как она вздрагивает.
– Вы помните свое имя? – спрашивает Ру.
– Микки Маус, – отвечаю я сквозь зубы, дергая запястьями туда-сюда.
Она проверяет пакет с прозрачной жидкостью, подвешенный над моей головой, и улыбается.
– О? А я могла бы поклясться, что вы – Дексер Леджер.
Мое лицо вытягивается от шока. Она узнала меня? Я говорил с ней один раз больше десяти лет назад. В Брукхейвене я был невидимкой. Мой старший брат Кинан был «золотым мальчиком», любимцем всех женщин от шестнадцати до ста лет, а Блейз, младший – городским ужасом, искателем внимания, гребаным сорвиголовой. А я был никем, и мне это нравилось. Я быстро возвращаю лицу раздраженное выражение.
– Ты из Брукхейвена? Не узнаю тебя.
Ру берет планшет, висящий в ногах кровати, и пробегает глазами по записям. В ней чувствуется профессионализм, хотя ей не может быть больше девятнадцати. Я помню, что ее мать была какой-то медицинской шишкой еще до Осквернения, так что, полагаю, она привыкла к больницам.
– Что ж, привыкайте к моему лицу, потому что вы никуда не денетесь.
Я как раз думаю о том, что ни один мужчина не сможет «привыкнуть» к такому лицу, как у нее, когда до меня доходит угроза в ее словах.
– Это угроза?
Ру смеется и прижимает планшет к груди, улыбаясь так сладко, что я на секунду забываю о наручниках.
– Нет, глупый. Я о том, что выживших осталось немного, и мы не можем просто сесть в самолет и улететь отсюда.
Она бросает взгляд в сторону окна, шторы на котором приоткрыты лишь на пару дюймов, пропуская луч солнца, и ее улыбка внезапно окрашивается грустью. Судя по тоскливому блеску в глазах, она сама бы улетела прямо сейчас, если бы могла.
Мгновение спустя она снова деловита и серьезна, глядя в планшет и зачитывая вслух травмы, с которыми я поступил, и процедуры, проведенные, пока я был в отключке.
– Мы не нашли на вас укусов. Если в ближайшие два часа не будет признаков лихорадки, покраснения глаз или почернения вен, мы снимем наручники.
Интересно, кто именно осматривал каждый дюйм моего тела, пока я был без сознания? Она? Господи Иисусе, надеюсь, нет. Я, должно быть, выглядел как кусок дерьма. Полудохлая рыба, издыхающая на причале. Моя гордость и так страдает от того, что она видит меня прикованным к койке в больничном халате. Я хочу свой мотоцикл. Я хочу свои чертовы револьверы.
– Зачем мне эта трубка в руке? – спрашиваю я, заметив ее впервые.
– Это чтобы ввести антибиотики. Теперь – для восстановления водного баланса. В этом пакете только вода и соль. Это не больно.
– Вытащи.
– У вас всё еще обезвоживание.
– Я попью воды, – рычу я сквозь зубы. – Вытащи. Её. Сейчас же.
Ру поджимает губы и сверлит меня взглядом, но делает то, о чем я прошу: отсоединяет капельницу, вынимает иглу из вены и заклеивает крошечную красную точку пластырем. Она делает это предельно аккуратно несмотря на то, что всё мое предплечье в царапинах, шрамах и татуировках. Жизнь обходилась со мной сурово, но она обращается со мной нежно.
– Спасибо, – бормочу я, глядя на ее безупречные, тонкие пальцы с чистыми короткими ногтями. Когда я в последний раз видел кого-то с красивыми ногтями?
К моему шоку, она наливает воду из кувшина в пластиковый стакан, вставляет гнущуюся соломинку и протягивает мне. Когда я не беру, она машет стаканом перед моим лицом.
– Ну же, пейте, или мне придется вернуть иглу на место.
То, как она стоит надо мной, пробуждает воспоминание. Смутное воспоминание о ком-то, кто вонзил копье в Мутанта, который был в паре дюймов от того, чтобы перегрызть мне глотку. Кто-то с золотым нимбом вокруг головы.
– Это была ты, – бормочу я.
– Кто «я»?
Я киваю на окно.
– За мной охотился Мутант. Он бы меня достал, мне был полный пиздец, но кто-то его убил. Это была ты.
Я жду, что она станет отрицать, но Ру лишь улыбается улыбкой Моны Лизы.
– Ты часто туда выходишь? – спрашиваю я, и грудь сжимает от этой мысли. Ей нельзя быть там, где рыщут Мутанты. Кто, черт возьми, позволил этому случиться?
Она качает головой.
– Не часто. Я была на снайперском дежурстве, когда увидела вас и того Мутагента. Спустилась вниз, схватила гарпунное ружье и велела им открыть ворота.
Под словом «им» она, должно быть, имеет в виду охрану периметра. У нас в лагере таких полно. Любая группа людей без них была бы стерта с лица земли.
– Ты вышла наружу, за забор или что там у вас? Чтобы спасти меня от Мутанта? – медленно переспрашиваю я, и она кивает. – Ты гребаная сумасшедшая, девочка.
Ру смеется.
– Помогать выжившим – это не безумие.
Половина мужиков в моем лагере скорее пойдет по раскаленным углям, чем встретится с одной из этих слюнявых тварей.
– Больше так, блять, не делай, – отрезаю я, кулаки непроизвольно сжимаются, дыхание учащается. – Ты должна быть в Башне, а не за забором.
Ру моргает от удивления, а затем ее брови возмущенно сдвигаются.
– Так, послушайте меня, мистер Дексер Леджер. То, что вы слышали, как мама отчитывала меня за нарушение правил, не означает, что вас касается, куда я хожу и что делаю.
Я не слышал ни единого слова из того, что ее мать ей говорила, так как был в глубоком ауте, но я легко представляю, как они стоят по обе стороны от моего бессознательного тела и спорят. Получила нагоняй, значит? Хорошо. Это было глупо с ее стороны, и я не стою того, чтобы из-за меня погибать.
– Более того, – продолжает она, ее щеки розовеют, – немного благодарности в адрес той, кто перевязывал ваши раны, проверял температуру и пульс каждый час и беспокоился о вас, не помешало бы. – она сердито смотрит на меня и тычет соломинкой мне в лицо. – Пейте воду, или игла вернется на место.
Продолжая сверлить ее взглядом, я открываю рот, обхватываю соломинку губами и тяну воду. Она прохладная и чистая, словно фильтрованная. Блять, это место кажется нереальным. В этих стенах можно притвориться, что апокалипсис так и не наступил.
Когда стакан пустеет, Ру со стуком ставит его на стол, бросает на меня высокомерный взгляд и уходит так быстро, что золотая коса соскальзывает с плеча и бьет ее по спине.
Я откидываюсь назад и закрываю глаза. Она заслужила то, что я сказал. В эти дни нет места геройству и храбрости. Оскверненные и Мутанты – это еще полбеды, но некоторые выжившие? Вот настоящий кошмар. В этом месте должны получше заботиться о безопасности своих женщин, потому что то, что случается там, снаружи, с теми, кто уходит слишком далеко, наполнило бы сердце Ру ужасом. Такую красавицу, как она, разорвали бы в клочья. Она явно этого не понимает, и я надеюсь, что никогда не узнает.
Я забываюсь сном на какое-то время, но просыпаюсь от того, что свет в комнате изменился и кто-то стоит надо мной. Неоновая лампа всё еще жужжит, но солнце, должно быть, зашло, пока я спал. У моей постели стоит женщина постарше в белом врачебном халате со строгим выражением лица. Ее золотистые волосы на несколько тонов темнее, чем у Ру, и подстрижены в каре. Я видел ее в Брукхейвене – сумка прижата к боку, взгляд устремлен прямо перед собой, целеустремленная, как марширующий солдат. Доктор Пайпер Адэр, мать Ру.
Ее проницательные глаза изучают мое лицо, больничный халат, прикрывающий грудь, и запястья, зажатые в ее наручниках. Готов поклясться, в ее взгляде мелькает тень удовлетворения от того, что я беспомощен.
– У меня нет лихорадки, – говорю я сквозь зубы. – Вены не чернеют. Своих глаз я не вижу, но готов поспорить, они не красные. Снимите с меня эти наручники. Сейчас же.
Доктор Адэр молчит мгновение.
– Каковы ваши планы на будущее, мистер Леджер?
Мое лицо остается неподвижным, хотя брови так и норовят поползти вверх. Планы? Она что, мой школьный куратор?
– Думал проехаться с рюкзаком по Мексике. Посмотреть на Эйфелеву башню. Баллотироваться в президенты.
Глаза доктора холодные, как у рептилии.
– Башня – это не просто больница. Это здание – убежище для выживших, где людям дают дом и шанс снова приносить пользу обществу.
– Я скорее буду жрать стекло. Верните мои вещи, и я пойду своим путем. – я гремлю наручниками о поручни кровати. Доктор на мгновение округляет глаза.
– О, я не предлагала это вам, мистер Леджер. Пока нет. Я помню вас по прежним временам, и не уверена, что «польза обществу» была одной из ваших сильных сторон.
Я не могу поднять руку, но могу поднять средний палец, что я и делаю. Доктор Адэр одаривает меня короткой безрадостной улыбкой.
– Как пожелаете, – говорит она, отворачивается от моей кровати и направляется к двери.
– Эй! Эй! Снимите эти наручники!
Доктор Адэр оглядывается через плечо.
– Боюсь, ради безопасности моих жителей я не могу этого сделать.
– Я не заражен! – рычу я.
– Я и сама это вижу, но также вижу, что вы агрессивны и непредсказуемы. Когда вы докажете мне, что способны проявлять самоконтроль и уважительное отношение, мы сможем поговорить снова.
– Я с вами ни о каком дерьме говорить не буду! – кричу я. – Я не просил привозить меня в Башню и не останусь здесь ни на секунду дольше!
Но ответом мне служит лишь эхо ее шагов.
За те пятнадцать месяцев, что прошли с конца света, я оказывался запертым в машинах, пока Оскверненные пытались проломить двери; я был прижат к крышам зданий, пока Мутанты рыскали внизу. Но никогда я не чувствовал такой ярости и паники, как сейчас. Я бы предпочел встретить орду Оскверненных и Мутантов на своих двоих, чем быть там, где я сейчас – прикованным к кровати, без одежды и оружия.
Это не больница. Это больная, извращенная тюрьма, а я – крыса в западне.
Глава 3
РУ
– Я сказал: прочь!
Амелия, женщина лет пятидесяти с рыжими кудрями, тронутыми сединой, отпрыгивает от двери Дексера и спешит к себе. По пути она проходит мимо меня, ее глаза округляются от ужаса.
– Этот новенький совсем не любезен, – шепчет она и юркает в свою комнату.
Я смотрю на дверь Дексера, и чувство вины скребет внутри. Он орал всю ночь, пока двое санитаров не вкололи ему седативное. Пришлось звать мужчин, потому что Дексер так метался, что даже в наручниках умудрился съездить одному из них ногой в живот. Все кругом твердят, какой Дексер Леджер дикий и неблагоразумный, но разве у него нет причин для гнева? Мы используем наручники только тогда, когда подозреваем заражение, а сейчас уже ясно, что Дексер чист.
Если бы решала я, его бы выпустили еще вчера, но без ключей я мало что могу сделать, кроме как попытаться воззвать к его рассудку.
Я вхожу и останавливаюсь в паре шагов от кровати. Дексер растрепан, лицо багровое от ярости.
– Я понимаю ваше разочарование, но не стоит кричать на других пациентов.
– Тогда я буду кричать на тебя, – шипит он, скаля зубы. – Это место – сущий ад, а вы все гребаные психи.
Я делаю глубокий вдох. Если бы он только успокоился, мама бы увидела, что он не опасен.
– Клянусь, мы лишь пытаемся помочь. Вам оказали помощь. Дали еду. Кров. Это безопасное место. Вас никто не пытает и не собирается съесть.
– Я хочу уйти! – ревет он, дергая запястьями. Он так неистово сражался с оковами, что содрал кожу. Кровь сочится и капает на пол. Пока это лишь поверхностные раны, но если он продолжит, то может задеть вены.
– Пожалуйста, прекратите. Вы же калечите себя. – я тянусь к его руке, но он сжимается, глядя на меня как на хищника, хотя он вдвое крупнее и сильнее. – Если вы просто успокоитесь и выслушаете наше предложение, вас больше не будут запирать.
Он продолжает метаться.
– Мне ни хрена не предлагали. Я скорее вскрою себе вены, чем перестану драться за выход из этой тюрьмы.
Мои пальцы сжимаются в кулаки, к горлу подступает тошнота. То, что мы делаем с Дексером, – неправильно. Раньше люди тоже просыпались в Башне в смятении, но все они были достаточно рассудительны, чтобы выслушать маму и осмотреть жилые сектора, прежде чем решить – остаться или уйти. Если люди хотели уйти, их отпускали, накормив и снабдив припасами. Без всяких обид.
Глядя на него, я понимаю: словами его не прошибить. Если он так сильно хочет на волю, мы должны его отпустить.
– Простите. Вы правы. Я посмотрю, что можно сделать, чтобы вытащить вас отсюда. Только, пожалуйста, пообещайте больше не вредить себе.
Он замирает на мгновение и смотрит на меня сквозь упавшие на глаза темные волосы.
– Ты достанешь ключи и отпустишь меня?
– Я поговорю с мамой. Она очень занята, это может занять весь день, но я вытащу вас. А теперь, позвольте мне перевязать ваши запястья?
Он медленно кивает. Я приношу бинты и обрабатываю его раны.
– Несмотря на то, как это выглядит, клянусь, мы не тюрьма. Мы просто помогаем людям.
Дексер кривит губы. Он не верит. Что ж, я докажу это делом.
Мама проводит в лаборатории всё утро и большую часть дня. Она ищет лекарство от Осквернения. Мне хотелось бы сказать об этом Дексеру, но мы не раскрываем это посторонним. Мама говорит, что не хочет давать людям ложную надежду, ведь вирус сложный и до прорыва еще далеко. Но именно эта надежда поддерживает жителей Башни. Мы все работаем ради общего блага.
Я не смогла бы поговорить с ней в лаборатории, даже если бы захотела. Туда допускаются только она и двое старших техников из-за огромного риска заражения при работе с культурами тканей.
Ближе к вечеру мама выходит заняться административными делами: сверяет списки припасов и медикаментов. Она не будет готова к диалогу, пока не закончит всё это и не изучит истории болезней. Это займет часы, поэтому я дожидаюсь конца смены и иду ее искать.
Я нахожу ее на пятнадцатом этаже, в отделении для постоянных жителей. Мы держим их отдельно от вновь прибывших выживших. Раньше я гадала, почему, а теперь понимаю: наверное, чтобы их не тревожил шум, который поднимают такие, как Дексер.
Мама аккуратно причесана, на ней белоснежный халат.
Я подхожу с робкой улыбкой.
– Мам, можно поговорить о Дексере Леджере?
Она не отрывает взгляда от документов.
– О ком?
– О новом пациенте.
Ее губы сжимаются в недовольную линию.
– Он снова доставляет хлопоты? Я велю санитарам снова вколоть успокоительное. Еще пара дней в постели, и он будет готов слушать голос разума.
– Пожалуйста, не надо. Он и так нас ненавидит за то, что мы сделали с ним, он только сильнее будет калечить себя, пытаясь вырваться.
Мама поднимает на меня недоуменный взгляд.
– За то, что мы сделали? За то, что спасли ему жизнь и вернули силы? Мы что, монстры после этого?
Я прикусываю щеку изнутри. Мама под жутким давлением, и я забыла, как болезненно она реагирует на любую критику порядков Башни.
– Нет, мам, конечно нет.
Она подходит к окну и отдергивает штору.
– Посмотри туда, Ру. Что ты видишь?
Внизу – забор с колючей проволокой, который охраняет дюжина вооруженных людей. Дальше – дорога с брошенными машинами и пепелища домов. А дальше… ничего хорошего. Леса и пустоши, кишащие ордами Оскверненных. Выжившие, висящие на волоске. Рыщущие Мутагенты. Так мне говорят, во всяком случае. Я не покидала Башню с самого начала вспышки.
– Оскверненные леса, – отвечаю я.
– И кто бы помог ему там? – жестко спрашивает мама.
– Может, у него есть лагерь. Может, другие выжившие…
– Нет. – она задергивает штору. – Нет никаких лагерей. Нет никаких счастливых городков за горизонтом. Есть только одиночки и военачальники. Он из таких, я вижу. Неуправляемый маньяк. Тебе стоило оставить его там подыхать. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять: он слишком дикий, чтобы его приручить.
Обычно я не спорю с матерью, она всё равно не слушает, но слышать такое о Дексере – это уже слишком.
– Мама, он человек, а не дикий зверь. Если он хочет уйти, мы обязаны его отпустить.
Мама возвращается к бумагам.
– Жаль, что он такой упрямый. Нам бы пригодились такие сильные мужчины для охраны забора. На нас могут напасть мародеры – грабить, жечь и убивать. Очень жаль.
От того, как она говорит о Дексере в прошедшем времени, у меня мурашки бегут по коже.
– Что ты собираешься с ним сделать, мам?
Она вздыхает и трет лицо.
– Я еще не решила. Не понимаю, почему люди не хотят здесь оставаться. Ты знала, что Джозайя тоже хочет уйти?
Я не знала, но не удивлена. Джозайя прибыл перед Дексером, и он всё время изводил себя мыслями о том, живы ли его жена и ребенок.
– Мне жаль, но это его решение. Башня не должна удерживать людей против воли. Тебе стоит отпустить Джозайю и Дексера вместе. Так у них будет больше шансов выжить.
В глазах мамы вспыхивает ярость.
– Чтобы Дексер привел сюда своих дружков-мародеров и напал на нас?
– Он не мародер! Он просто выживший, который так хочет на волю, что калечит себя!
Она поворачивается ко мне, ее взгляд ледяной.
– Ру, у меня десятки подопечных. Видимо, у тебя слишком много свободного времени, раз ты стоишь тут и печешься об одном пациенте. Раз смена в больнице окончена – иди на снайперское дежурство, а после вернись в лазарет и скатай четыре дюжины бинтов.
Чувствуя себя никчемной и понимая, что подвела Дексера, я ухожу.
Через десять минут я сижу с винтовкой на коленях, глядя на Оскверненные леса. Должен быть другой способ достучаться до мамы. Она всегда воспринимает нежелание людей оставаться как личное оскорбление всему, что она построила за эти пятнадцать месяцев. Нам всем вдалбливали, что Башня – единственное убежище, но я всегда надеялась, что есть и другие. Другие люди, которые сплотились, чтобы защищать друг друга.
Мне нужно верить в это, иначе мир кажется невыносимо одиноким. Может, однажды мы свяжемся с другой группой, будем торговать, помогать, делиться историями. Это моя мечта.
Мое снайперское дежурство закончилось; я так глубоко ушла в свои мысли, что не сделала ни единого выстрела. От усталости и тоски мне не хотелось ничего, кроме как забиться в свою комнату в общежитии и накрыться одеялом с головой, но из-за спора с мамой мне еще предстояло катать бинты. Я вернулась в лазарет и принялась кромсать старые простыни на полоски. Четыре дюжины бинтов – это целая вечность; пока я сжимала и разжимала тяжелые ножницы, продираясь сквозь хлопок, рука начала ныть.
Если отступить на шаг и посмотреть налево, можно было увидеть Дексера. Он лежал на кровати, все еще в наручниках, а его запястья облепили повязки, пропитанные засохшей кровью. Сейчас он затих, но надолго ли? Скоро он очнется и снова примется кричать и биться. Либо он покалечит себя окончательно, либо вернутся санитары и снова вколют ему седативное, заставив его ненавидеть нас еще сильнее.
С каждой минутой работы я злилась всё больше. На маму и на ее правила, которые только теперь показались мне неоправданно жестокими. Это больница, а не тюрьма, и не нам решать, что лучше для выживших, если они способны решить сами за себя. Лишая их свободы воли, мы оказываемся в такой же ловушке, как и Оскверненные, что день за днем слепо бьются о заборы внизу. Лишая Дексера свободы, мы превращаемся в монстров – не он, и не Оскверненные.
Дексер – не мародер. Мама просто использует страх как оправдание, чтобы держать взаперти того, кто ей не по нраву.
Приняв решение, я смахнула ножницы и незаконченные бинты в ящик и выудила тяжелые кусачки – те, что способны перекусить металл. Затем я подошла к ячейкам для хранения вещей и достала чисто выстиранную и аккуратно сложенную одежду Дексера – ту, что должна была отдать ему еще вчера.
Вокруг не было ни души, за окном стояла глухая ночь. В отделении царила тишина, и Дексер наблюдал за мной прищуренными глазами, пока я приближалась к его кровати.
– Пришла вырубить меня на ночь? – процедил он сквозь зубы, выискивая взглядом шприц. Его глаза округлились, когда он увидел в моей руке кусачки.
Я помедлила секунду, оглянувшись через плечо, а затем бросилась к его постели. Я перекусила замок на одном наручнике, обошла кровать и расправилась со вторым. Оковы упали, он в шоке сел, глядя на свои руки, а затем спустил ноги и встал.
Удивление на его лице мгновенно сменилось гневом. Он смерил меня тяжелым взглядом и негромко произнес:
– Это было чертовски глупо. Ты меня не знаешь. Я мог бы пришибить тебя, если бы захотел.
Это говорил человек, который когда-то сменил мне колесо, когда я застряла одна в темноте.
– Нет, знаю. Ты не такой.
Я протянула ему одежду и отвернулась:
– Одевайся и за мной. Я знаю выход.
– Выход? – недоверчиво переспросил он. – Ты меня отпускаешь?
– Только если нас не поймают. Быстрее, у меня нет времени на объяснения.
Я услышала шорох ткани, а затем хриплый голос Дексера:
– Я готов.
Я быстро вышла к двери и выглянула наружу. Путь был чист, и я повела его по коридору так быстро, как только могла, не срываясь на бег. Оглянувшись, я увидела, что Дексер движется, пригнувшись к стене, словно мы уходим из-под шквального огня.
– Иди как нормальный человек. Если не будем вести себя подозрительно, никто не спросит, что мы здесь делаем.
– Потому что дочь доктора Адэр ни за что не поймают на нарушении правил? – пробормотал он, выпрямляясь и шагая рядом.
Я мельком улыбнулась ему:
– Вроде того. Но если увидим мою маму – беги.
– Дважды повторять не надо, – буркнул он.
Когда мы оказались на лестничной клетке в конце коридора, я смогла вздохнуть чуть свободнее. Быстро прислушавшись, я поняла, что с нижних этажей никто не поднимается, но нам нужно было спешить.
Я повела его вниз:
– Давай, как можно быстрее.
На первом этаже было два выхода: один, которым постоянно пользовалась охрана, и другой – заброшенный, к которому вел лабиринт извилистых коридоров. Я направилась к нему, Дексер молча следовал за мной. Проходя мимо кладовой, я юркнула внутрь и нащупала что-то на верху высокого шкафа. Пальцы коснулись холодного металла, и я сняла ключ. Я видела, как мама прятала его там, когда однажды забыла свои ключи наверху, а нам нужно было впустить выжившего.
– От ближайших внешних ворот, – шепотом пояснила я Дексеру. Его глаза загорелись: до него только сейчас дошло, что он действительно выбирается отсюда.
Когда я вывела его за дверь и ночной воздух ударил нам в лица, он выдохнул с облегчением. Прожекторы были выключены – я знала это, ведь они привлекают Оскверненных и впустую тратят драгоценное топливо. Я провела его в обход здания, через одну внутреннюю калитку, затем через другую, и вот мы наконец оказались у запертого внешнего забора.
Мы замерли, прислушиваясь, но вокруг не было слышно ни шарканья, ни лязга зубов, ни стонов. Я отперла ворота и отступила в сторону.
– Прости, что не смогла достать припасы или оружие, – прошептала я, глядя на него в лунном свете.
Дексер качнул головой, давая понять, что это не важно.
– Спасибо, что спасла мне жизнь. – он на мгновение запнулся и добавил: – Снова.
Значит, он все-таки помнит. Столько лет прошло, а я ни разу не видела в его глазах и тени узнавания, когда мы сталкивались на улице. Иногда я видела его с братом, пастором Кинаном; и, если пастор всегда приветствовал меня тепло, Дексер ни разу не поздоровался и даже не посмотрел в мою сторону.
Дексер вгляделся в темноту – еще секунда, и он ускользнет, исчезнет навсегда. Но что-то его удержало. Он посмотрел на меня сверху вниз, сдвинув темные брови:
– Она… она накажет тебя за мой побег?
Я помедлила, но покачала головой. Мама будет в ярости, когда узнает, что я помогла «мародеру» бежать, но она никогда меня не била. Я лишь надеялась, что со временем она поймет: я поступила правильно, когда в ближайшие недели на нас не нападут никакие головорезы.
Дексер Леджер смотрел на меня, вцепившись рукой в прутья ворот, мышцы на его предплечье напряглись.
– Пойдем со мной.
Я уставилась на него в изумлении, приоткрыв рот. Даже в самые одинокие и горькие дни я не думала о том, чтобы покинуть Башню – просто потому, что там, снаружи, меня никто не ждал. А теперь ждал. Там был Дексер – или вот-вот окажется. Он не предлагал объяснений. Не обещал светлого или лучшего будущего. Просто: «Пойдем со мной». Судя по выражению его лица, он сам удивился своим словам.
Я понятия не имела, каково там, в Оскверненных лесах, и что он может мне предложить, но внезапно меня захлестнуло желание вложить свою ладонь в его руку и сбежать. Это чувство было таким всепоглощающим, что я забыла, как дышать.
Уйти с ним.
Неужели я настолько эгоистична, что брошу маму и всех тех, кто полагается на меня в Башне? Откажусь от надежды, что однажды Осквернение будет побеждено?
– Ты ничего не должна этой суке, – глухо прорычал он.
Я отвела взгляд. «Эта сука» была моей матерью. Порыв к бегству утих и прошел.
– Спасибо, но я не могу. Башня – мой дом. Я здесь нужна. Мы делаем важное дело.
Рука Дексера упала. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал, развернулся и проскользнул в ворота. Через несколько секунд темнота поглотила его, и он исчез, но я еще долго слушала звук его шагов, пока они не растаяли в ночном воздухе.
В горле саднило от тоски, и я не понимала почему. В Оскверненных лесах нет счастья. Только смерть и страдания, вечная грызня за объедки и жизнь в вечном голоде и отчаянии. Посмотрите, что случилось с Дексером. Он бы погиб, если бы не Башня, и при этом у него хватает наглости оскорблять мою мать.
Я заперла ворота и побрела обратно, сунув ключ в карман. Я всё еще злилась на Дексера, когда впереди послышались голоса, и я нырнула в укрытие. Если мама обвинит кого-то другого, я во всем признаюсь, но, надеюсь, она решит, что он сбежал сам.
Голоса принадлежали маме и её техникам, Кингсли и Адаму. С ними был Джозайя. Должно быть, они открывали ворота, чтобы выпустить его. Я не раз просила маму разрешить мне попрощаться с теми, кто уходит, но она всегда отказывала, называя это лишней сентиментальностью. Странно, что лаборанты провожают выжившего к выходу.
Свет был приглушен, а в лабиринте коридоров было достаточно ниш, чтобы спрятаться. Повинуясь порыву, я последовала за ними к главным внешним дверям, держась в тени.
У этого выхода была железная клетка – зона ожидания, где выжившие могли безопасно поговорить с мамой или врачами, чтобы те убедились, что человек не на грани обращения. Только после этого их забирали наверх в лазарет. Кингсли отпер клетку и впустил туда Джозайю, но внешнюю дверь открывать не стал.
Мама повернулась к уходящему:
– Ты уверен, что принял верное решение? Нам бы пригодилась твоя помощь и твои сильные руки, чтобы защищать жителей. Башня – единственное место, пригодное для жизни. В лесах бродят не только Оскверненные. Там мародеры и Мутагенты, и их становится всё больше. С Оскверненным ты, может, и справишься в одиночку, даже с парой мародеров, но против Мутагента выстоять почти невозможно.
Я невольно улыбнулась: ведь я смогла одолеть Мутагента сама.
Джозайя слушал вежливо, но его лицо было напряжено от нетерпения, а нервы, казалось, были на пределе – он постоянно косился на внешнюю дверь. – Мы обсуждали это уже дюжину раз. Мне нужно найти Миранду и Томми. (Его жену и ребенка).
Мама вздохнула и потерла лоб:
– Не понимаю, чего вы хотите. Я предлагаю вам безопасность, а вы выбираете верную смерть.
Я вздрогнула от её черствых слов. Она фактически заявила, что его жена и ребенок мертвы и ему стоит оставить надежду. Надежда – это всё, что осталось у людей в этом мире, и несправедливо её отнимать. Я бы не бросила её, потеряйся она в лесах, и я надеялась, что она тоже не сдалась бы в поисках меня.
– Я выбираю свою семью, – твердо сказал Джозайя. Его улыбка погасла, и он повернулся к дверям.
Мама покачала головой: – Вижу, убедить тебя невозможно. Ты не оставляешь мне выбора. Адам?
Я ждала, что Адам нажмет красную кнопку на стене, которая откроет ворота, но вместо этого он шагнул вперед со шприцем в руке. Джозайя не заметил его за спиной. Адам вскинул руку, вонзил иглу ему в шею и вдавил поршень.
Джозайя ахнул, и, прежде чем он успел среагировать, Адам толкнул его в клетку и с грохотом захлопнул решетку.
Выживший пошатнулся, выпрямился и резко обернулся к маме и техникам, его глаза округлились от шока. – Что… что вы со мной сделали?
Мама наблюдала за ним бесстрастно, скрестив руки на груди. Кингсли смотрел на наручные часы, будто засекая время.
Джозайя обхватил руками живот, словно от боли, и согнулся пополам. – Что вы, черт возьми, со мной сделали?!
Я вцепилась в стену, парализованная ужасом и непониманием. Почему мама накачивает выжившего лекарствами прямо перед уходом? Она ведь не убивает его? Она врач, она давала клятву не навредить.
– Миранда… – простонал Джозайя. – Томми… – он побрел к внешней двери и начал бросаться на нее, отчаянно пытаясь выбраться. Его жалобные крики длились, казалось, вечность, хотя прошла едва ли минута, прежде чем он рухнул на четвереньки, тяжело дыша и низко опустив голову.
