Текст книги "Золотая красота (ЛП)"

Автор книги: Лилит Винсент

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Автор: Лилит Винсент

Название: «Золотая Красота»

Серия: Сказки с Неожиданным Поворотом

Перевод: Лиса

Обложка: Юлия

18+ (в книге присутствует нецензурная лексика и сцены сексуального характера) Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО! Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения.

Спасибо.

Тропы

Война

Обратный гарем

Антиутопия

Научная фантастика

Вынужденная близость

От врагов к любовникам

Фэнтези

Разница в возрасте

Героиня-девственница

Dark Romance

От друзей к любовникам

Размножение

Магия

Альфа-самцы

Монстры

Сверхъестественное

«Золотая красота» – это роман с обратным гаремом, с постапокалиптическими и приключенческими сюжетами. Надеюсь, вам понравится поездка!

Декстер, Блейз и Кинан – кровные братья, которые долгое время мечтали о Ру, но только конец света смог свести их вместе. В этой книге есть групповые сцены, включая DVP, но нет мм.

Глава 1

РУ

По десять часов каждый день я исцеляю больных. Я ухаживаю за ранами тех, кого привозят из Оскверненных земель – слабых, покрытых пылью и находящихся на волосок от смерти. Часто напуганных, иногда кричащих, всегда отчаявшихся. Осторожными руками я нежно зашиваю порезы, очищаю гноящиеся царапины и шепчу успокаивающие слова утешения.

– Теперь ты в безопасности. Ты добрался до Башни. Надежда начинается здесь.

Через два часа после изнурительной смены в лазарете я беру мощную винтовку и убиваю.

Устроившись в нише разбитого окна на шестнадцатом этаже, я осматриваю пустоши вокруг Башни: дома, шоссе, лес вдалеке и высокие заграждения по периметру, которые не пускают Оскверненных внутрь. И всё это время палящее солнце нещадно жарит всё вокруг.

Упершись одной ногой в выступ, я вскидываю ружье и смотрю в прицел. С полдюжины Оскверненных бьются о внешний забор, бесполезно размахивая руками; их стоны доносятся до меня вместе с горячим ветром. Через прицел я различаю их пустые белые глаза, разорванные губы и сломанные зубы. У некоторых Оскверненных отсутствуют конечности или части лиц. Кажется, они не чувствуют боли от своих травм или от изнуряющей жары. Они не потеют. Не разговаривают. Не смеются. Не плачут.

Всё, что они делают – это жаждут живой плоти, и человеческая плоть – их любимое блюдо.

Возле генератора, который обеспечивает Башню электричеством, собралось четверо Оскверненных. Звук дизельного двигателя всегда привлекает их. Оскверненные могут слышать и видеть, но они, похоже, не понимают разницы между человеческим голосом, криком птицы или тарахтением мотора. Я видела, как Оскверненный гнался за полиэтиленовым пакетом, летящим по ветру, словно это лакомый кусочек.

Ну, не то, чтобы гнался. Скорее, ковылял. У Оскверненных негибкие конечности и медленные движения, поэтому, когда за тобой гонятся всего один или два, они не представляют большой угрозы. Можно пригнуться под их тянущимися руками. Крепко пнуть в грудь. Оббежать их трусцой. Даже полдюжины Оскверненных не слишком опасны. Проблема возникает, когда они собираются в орды. Если в их истерзанный разум придет идея – мысль, инстинкт, что угодно – будто по ту сторону нашего забора есть еда, они будут ломиться в него день и ночь, пока столбы не расшатаются.

Я наблюдаю за четырьмя Оскверненными, которые скребут проволоку, пытаясь добраться до генератора. Одна из них на мгновение замирает, озираясь по сторонам своими молочными глазами и скрежеща зубами. На черепе не хватает клоков волос, остальные спутаны. Её нос откушен или стерт, а в одной мочке висит сломанная золотая сережка. Когда-то она была чьей-то дочерью, возможно, чьей-то матерью, но человек, которым она была, давно исчез, осталась лишь пустая оболочка. Она безнадежна, и именно её мертвое гниющее тело я должна упокоить.

Я поднимаю винтовку, смотрю в прицел и кладу палец на спусковой крючок. Рот Оскверненной разинут, она скребет лапами по сетке-рабице.

Я медленно выдыхаю сквозь сжатые губы.

И нажимаю на спуск.

Выстрел грохочет над пустошью. Голова Оскверненной откидывается назад от силы пули, и она оседает на землю. Её мозг превращен пулей в кашу, и она больше никогда не пошевелится.

Мама узнала много нового об этих монстрах из своих исследований. Как только человек инфицирован, внешняя кора головного мозга – та часть, благодаря которой мы можем рассуждать, чувствовать, играть, танцевать, петь, любить, та часть, которая делает нас людьми – умирает, и остается только примитивный внутренний мозг. Тот, что велит Оскверненному ходить, сражаться, есть. Раньше мама была доктором Адэр, администратором этой больницы. Теперь она – самопровозглашенный эксперт по Оскверненным и символ надежды для всех выживших в этих краях.

Трое оставшихся зомби мечутся вокруг, испуганные звуком выстрела. Они не могут видеть меня так высоко, поэтому я опускаю винтовку и вытираю пот над верхней губой. Закат яростный, и внутри ботинок кажется, что мои ступни поджариваются. Я оттягиваю выцветшую желтую футболку, обмахивая тело, и перебрасываю густую светлую косу с одного плеча на другое. Снайперская стрельба – медленная, одинокая работа. Каждая пуля на счету, и каждый выстрел должен убивать. В некоторые дни я могу сделать всего три выстрела за час, если Оскверненные ведут себя беспокойно.

Лекарства от Осквернения нет. Во всяком случае, пока. Мама работает над этим, и поскольку она блестящий врач, я не сомневаюсь, что она и её лабораторная группа из двух человек скоро совершат прорыв. Кингсли и Адам – опытные ученые, которые понимают вирус так же хорошо, как и мама. У меня не было возможности поступить в колледж, а мама не хочет, чтобы ей помогал кто-то столь необразованный, как я. Поэтому, пока нет лекарства, единственный способ защитить Башню и обеспечить безопасность всем, кто внутри – это делать повязки, ухаживать за больными и по очереди отстреливать Оскверненных, которые пытаются снести наши заборы.

Я с гримасой перезаряжаю снайперскую винтовку. Я ненавижу именно эту работу. Ненавижу всей душой. Вглядываться в истерзанные лица тех, кто когда-то был людьми и чьи тела были захвачены этим смертельным вирусом, наполняет меня горечью. Я бы предпочла оставаться на верхних этажах Башни в лазарете, но в этом оскверненном мире каждому приходится делать то, чего он не хочет.

– Мы все должны исполнять свой долг, Ру. Независимо от того, как сильно мы хотим этого избежать, – часто говорит мне мама.

Однажды, еще до того, как вирус опустошил землю, я спросила маму, почему она назвала меня Ру (Rue с англ. – рута, целебное растение, но еще и «сожалеть»). Это было не более пяти лет назад, но после всего случившегося кажется, что прошло сто лет. Мама сказала, что мои ярко-золотистые волосы напомнили ей солнечные, нежные цветы руты. Как врач с пытливым умом, мама знает всё о целебных свойствах трав. Как листья руты можно жевать, чтобы унять кашель, или втирать в зудящие укусы насекомых. Что их можно измельчить и обернуть вокруг растянутой лодыжки. Из листьев руты получается горький чай, который может вылечить всё: от головных болей и судорог до тревоги и артрита. Рута полезна. Рута многогранна.

Но иногда я задаюсь вопросом, не о другом ли значении думала мама, когда смотрела на новорожденного младенца на своих руках и думала: «Ру». Потому что она пожалела о моем появлении в ту же секунду, как увидела меня. Ребенок, который разрушил её жизнь. Совершенно точно, что даже до чумы у неё редко хватало терпения разговаривать со мной дольше нескольких минут за раз. В последнее время её взгляд скользит по мне так, будто я – утомительное поручение, о котором она забыла и предпочла бы не вспоминать.

А может, это просто мое воображение, и я принимаю всё слишком близко к сердцу. У мамы так много обязанностей, требующих её внимания, особенно с начала чумы. Миссия Башни – излечить Оскверненных, и мама возглавляет эту борьбу.

Поэтому я, подобно моей тезке-траве, стараюсь быть полезной, многогранной и не попадаться ей на глаза.

Трое Оскверненных у забора всё еще ковыляют и натыкаются друг на друга. Я снова поднимаю винтовку, но тут замечаю, что приближается еще один Оскверненный, волоча за собой ногу. Через прицел я вижу, что когда-то это был мужчина. На нем рваная футболка, открывающая крепкие бицепсы. Отросшие каштановые волосы падают на глаза и припорошены пылью у воротника. У этого Оскверненного все конечности на месте, но одна нога повреждена, и он идет прихрамывая, типичной медленной, вялой походкой зараженного. Вероятно, его цапнули за ногу, пока он спал или пытался сбежать – это и убило его, превратив в одного из ходячих мертвецов.

Он почти не движется, что делает его идеальной мишенью. Я чувствую укол сожаления, когда вскидываю винтовку и ловлю его в прицел. Мне всегда не по себе, когда приходится вышибать кому-то мозги, даже если это один из Оскверненных, но на этот раз сожаление острее. Этот Оскверненный не может быть мертв долго, и когда-то он был красив. В нем есть что-то от «плохого парня» с этими татуировками на теле. Готова поспорить на ящик патронов, что его голос был низким и хриплым, когда он еще мог говорить. Когда у нас миллион других проблем, кажется глупым жаловаться на то, что мне девятнадцать, я никогда не была на свидании и целовалась всего один раз. Мне пришлось бы пропустить игру «Я никогда не…», потому что моя жизнь состоит из растирания трав, изготовления повязок и всаживания пуль в черепа Оскверненных.

Вдох. Выдох. Прицел. Кладу палец на спусковой крючок.

Я уже собираюсь нажать, как вдруг Оскверненный поднимает голову и неуклюже убирает темные волосы с глаз. У меня перехватывает дыхание, и я замираю, потрясенная таким человеческим жестом. У Оскверненных нет такой моторики, чтобы держаться за сетку забора, не говоря уже о том, чтобы проводить пальцами по волосам. И им плевать, лезут ли волосы в глаза или их вообще выдирает колючей проволокой.

И глаза этого Оскверненного не белые. Они карие. Красивые, мягкие карие глаза, подсвеченные золотом заходящего солнца. Я так поражена, что едва не роняю винтовку. Это не Оскверненный. Это…

– Выживший, – шепчу я, опуская винтовку. Я смотрю на него – теперь он кажется совсем маленьким без прицела – и кричу, хотя рядом никого нет: – Выживший!

Выжившие не приходили к Башне почти две недели. Раньше мы принимали по несколько человек каждый день, потом раз в несколько дней, потом горстку в неделю. Со временем их число сократилось, а количество Оскверненных росло и росло. Начинает казаться, что мы – лишь горстка теплых тел в море мертвечины.

Но мы не одни. Вот человек, которого мы можем спасти. Я могу его спасти, и он присоединится к нам.

Я поспешно прислоняю ружье к стене и собираюсь бежать вниз по лестнице, как вдруг замечаю движение вдалеке. Что-то быстрое и низкое к земле бежит по пустоши.

Страх сжимает горло. Я снова хватаю винтовку и смотрю в прицел, водя им влево и вправо, пока не вижу это, и мои худшие опасения подтверждаются. Это Мутагент.

Черт.

Оскверненные – медленные, тупоголовые существа, которые не могут двигаться быстрее шаркающей походки, но в землях за пределами Башни в эти дни обитает кое-кто еще. Мутагенты не были частью изначальной чумы. Они начали появляться около шести месяцев назад: крупные, деформированные и быстрые. Они бегают на четырех конечностях, у них массивные челюсти и кошмарные зубы. Те, которых я видела, варьировались в размерах от крупной собаки до коровы, что заставляет меня задуматься – кем были эти существа до заражения? Мутировавшие животные. В отличие от Оскверненных, их чувства обострены, они способны чуять людей, слышать звуки и улавливать движение. Они свирепы и умны.

И этот мчится по пустоши во весь опор, прямо к выжившему.

Времени на лестницу нет. У основания каждого окна на этом этаже лежат свернутые веревочные лестницы – на случай, если нам придется быстро бежать из Башни. Я толкаю лестницу, и она разматывается, падая с высоты двенадцатого этажа до земли. На мне перчатки без пальцев, и как только я выбираюсь из окна, я хватаюсь за края лестницы, отталкиваюсь ногами и соскальзываю вниз. Кожа под кожей перчаток горит от трения к тому моменту, как я касаюсь земли, но я почти не замечаю боли в руках. Я разворачиваюсь и бегу к забору, размахивая руками, чтобы привлечь внимание охраны у ворот.

– Выживший! Там выживший, и на него нападет Мутагент. Откройте внешние ворота!

Глаза охранников расширяются от шока, когда я отпираю внутренние ограждения и пробегаю сквозь них; они быстро открывают внешние ворота. У последнего забора стоит гарпунное ружье, я хватаю его вместе с запасным гарпуном, пока двое охранников поспешно выходят наружу, вскинув оружие.

– Возвращайся внутрь, Ру. Мы сами разберемся.

Но я игнорирую их, мое сердце дико колотится при мысли о выжившем, который там совсем один. Охранники не справятся с Мутагентом вдвоем. Эти звери могут убить полдюжины человек одним взмахом когтей или щелчком челюстей. Каждый Мутагент уникален – полагаю, дело в том, как мутация взаимодействует с организмом-носителем, – но все они смертоносные, одержимые машины для убийства.

– Эй, выживший! Сюда! – я машу гарпуном в воздухе, подбегая к мужчине и пытаясь привлечь его внимание. Он кажется потерянным в своем собственном мире, настолько больным или обезвоженным, что уже ничего не слышит и не соображает.

Я бегу прямо к нему, в то время как охранники обходят меня с двух сторон и приседают, чтобы стрелять по Мутагенту. Он уже достаточно близко, я слышу его рычание, хрипы и глухой топот лап по земле.

– Выживший, вы меня слышите? – я добегаю до мужчины и резко останавливаюсь перед ним. Он отшатывается, едва держась на ногах от обезвоживания и потери крови, и пытается сфокусировать взгляд на моем лице.

Когда его глаза встречаются с моими, мое сердце делает кувырок. Даже с потрескавшимися губами, грязными волосами и обгоревшей до волдырей кожей, я узнаю его. Я знаю его. Из прошлой жизни.

Дексер Леджер, один из трех братьев Леджеров, которые были печально известны во всем Брукхейвене, когда у нас еще был город. Братья Леджеры были легендарны – и их невозможно было не заметить. Высокие, черноволосые, с зелеными глазами, и за каждым тянулся шлейф из неприятностей разной степени тяжести. По характеру братья отличались друг от друга как день от ночи.

Дексер Леджер – охотник. Высокий, молчаливый и опасный. Он всегда держался особняком и растворялся в тенях в ту же секунду, как я его замечала, что дико меня раздражало, потому что мысль познакомиться с этим красавцем-охотником не давала мне покоя годами. Он был лишь немногим старше меня, мы должны были учиться в школе вместе гораздо дольше, чем вышло на деле, но он бросил учебу рано, и мы не виделись лицом к лицу много лет.

Люди не считали его опасным человеком – во всяком случае, не таким, как его младшего брата Блейза, – но он заставлял окружающих нервничать и был идеальным «козлом отпущения», если таковой требовался, а в таком городке, как наш, они требовались часто. Единственное, что удерживало его от изгнания из города – его старший брат Кинан, харизматичный пастор нашей маленькой церкви. Братья были близки, и люди, похоже, думали: если Кинан считает, что с Дексером всё в порядке, значит, они могут его потерпеть. Все привыкли закрывать глаза на то, что Кинан немного буянил в юности, стоило им увидеть его во всем его великолепном сиянии на кафедре воскресным утром, когда он одаривал их своей сногсшибательной улыбкой. Когда Творец, кем бы он ни был, раздавал внешность и обаяние, он или она щедро наделил ими братьев Леджеров. Кинан об этом знал, Блейз этим пользовался, а Дексер, казалось, и понятия не имел.

Сейчас Дексер не стоит так прямо, как раньше. Всё его лицо и обнаженные руки в крови и грязи, пыльная футболка превратилась в лохмотья. На бедрах низко висит оружейный пояс, но кобуры пусты. Его светло-зеленые глаза блуждают по мне, рассматривая лицо, волосы и желтую футболку.

– Красавица? Какого хера ты здесь делаешь? – его голос глубокий и хриплый, он смотрит на меня в почти пьяном замешательстве.

Красавица?

Глаза Дексера закатываются, и он оседает на землю.

– Нет, не надо… – я обхватываю его за талию в тщетной попытке удержать на ногах. Ему нужно стоять, чтобы я могла затащить его за забор, пока мы разбираемся с Мутагентом, но этот мужчина тяжелый. Его колени первыми касаются земли, увлекая меня за собой, и он валится на меня.

– Ру, берегись! – кричит один из охранников. Они стреляют, но Мутагент поглощает пули, словно те ничего не значат.

Я вскидываю голову и вижу, как Мутагент несется на меня и выжившего, обнажив брызжущие слюной челюсти. Мужчина на мне без сознания и весит, кажется, как слон. Страх пронзает меня, и я каким-то чудом нахожу силы столкнуть его с себя в сторону. Я переворачиваюсь на живот, вскакиваю на колени и направляю гарпунное ружье прямо в пасть монстру, который находится всего в паре футов от нас.

Моя последняя мысль перед выстрелом: «Если промахнусь, я никогда не узнаю, выживет ли Дексер».

Я нажимаю на спуск, и гарпун вылетает из ружья. Оно работает на сжатом воздухе, выстреливая наконечник с безумной скоростью; если в тебе семьдесят килограммов и ты твердо стоишь обеими ногами на земле, с тобой, скорее всего, всё будет в порядке. Во мне пятьдесят в прыжке, я стою на коленях, и меня снова сбивает с ног и швыряет в пыль. Я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как гарпун раздирает бок Мутагента; тот взревел от боли и проскользил по земле.

Он замер всего в нескольких футах от меня и Дексера.

Из моих легких выбило весь воздух. Охранники продолжают стрелять, но с тем же успехом они могли бы забрасывать зверя цветами. Пуская слюни, Мутагент поднимается, поджимает мускулистые лапы и прыгает к ближайшей добыче.

К Дексеру, лежащему беззащитно на земле.

К Дексеру, которого я не видела годами и которому я не позволю умереть сегодня. Столько хороших, сильных мужчин было заражено или убито, я не вынесу, если то же самое случится с ним.

Я хватаю запасной гарпун. Времени заряжать его в ружье нет. Когда Мутагент кидается на Дексера, я бросаюсь вперед. Не знаю, откуда во мне взялись силы и скорость. Должно быть, я действую на чистом адреналине и слепой панике. Я из Башни, а Башня – это выживание. Я не буду смотреть, как Дексера Леджера разрывают на части на моих глазах.

С криком я вгоняю гарпун прямо в череп Мутагента.

Мутагент замирает, его капающие слюной челюсти – всего в дюймах от горла Дексера. Я выдергиваю гарпун, и нас обоих окатывает иссиня-черной кровью. Язык монстра высовывается с ужасным хрипом, прежде чем он валится на землю. Мертв.

Мои дрожащие ноги подкашиваются, и я падаю на колени. Кровь Мутагента повсюду на открытых ранах Дексера, но, к счастью, она не заразна, в отличие от крови Оскверненных.

Я смотрю на Дексера, и на меня накатывает отчаяние. Он не шевелится, и я даже не уверена, дышит ли он. Прошло так много времени с тех пор, как в Башню приходил выживший – потерять его было бы сокрушительно.

И это ведь Дексер.

Столько ночей я смотрела на Оскверненные леса и видела крошечные тлеющие угли костров. Было утешительно знать, что там есть люди, хотя огни гасли с каждой ночью. Я была уверена, что один из этих костров должен принадлежать братьям Леджерам. Я скорее поверю, что мир снова подошел к концу, чем представлю, что чье-то из сердец братьев Леджеров перестало биться.

Я прижимаю два пальца к горлу Дексера, нащупывая пульс. Секунда паники, но затем я чувствую его – слабый, учащенный. Не здоровый, уверенный стук, но я рада и этому.

– Только не вздумай сейчас сдаваться. Я не позволю тебе, – яростно шепчу я ему. Я оборачиваюсь и кричу застывшим охранникам через плечо: – Помогите мне с ним! Нужно занести его в Башню.

Глава 2

ДЕКСЕР

Одиннадцать лет назад

Лицо ноет после последнего избиения, пока я вызывающе кладу отцовский пистолет на обеденный стол – среди смятых пивных банок и окурков, плавающих в мисках со вчерашними хлопьями. Отец уже пьян, но не настолько, чтобы не суметь нанести тяжелый удар. Сегодня тот самый день.

Я хожу взад-вперед, с нетерпением ожидая, когда он вернется из сарая с новой упаковкой пива. Краем глаза я замечаю движение и резко оборачиваюсь, сердце бешено колотится – но это лишь мое тощее отражение в зеркале над пустым камином. Слипшиеся волосы падают на лоб. Радужки настолько темно-зеленые, что глаза кажутся черными. Я дышу носом часто и тяжело, крылья носа напряжены и побелели. На подбородке ни единого волоска. В свои одиннадцать я костлявый и слабый – совсем еще мальчишка, никак не мужчина.

Задняя дверь скрипит и захлопывается, я выпрямляюсь, предвкушение пробегает по позвоночнику. Сегодня тот день, когда он меня убьет. Я, черт возьми, не могу дождаться.

Когда отец ковыляет через кухню в футболке с пятнами пота под мышками, он ловит мой взгляд и рычит вместо приветствия. Я шагаю к нему, сердце колотится в самом горле.

– Снова нажрался, вонючий ублюдок?

Отец ставит пиво и разворачивается ко мне.

– Что ты мне сейчас сказал?

– Я сказал, что от тебя воняет, – огрызаюсь я.

Лицо отца наливается багровым гневом, и он замахивается. Я не хочу этого делать, но инстинктивно пригибаюсь, и он промахивается. Мне нужно разозлить его так, чтобы пути назад не было. Я бы сам всё закончил, если бы не был таким чертовым трусом.

– Пацан, лучше следи за языком, а то тебе не понравится то, что я могу сделать, – ревет отец, тыча мне в лицо мясистым пальцем. Я смахиваю его руку, адреналин зашкаливает. Нет нужды в завуалированных угрозах, когда я на собственной шкуре знаю, что его кулаки могут сделать с человеком.

– Ты ничего не можешь, чертов трус, – шиплю я, косясь на пистолет на столе рядом с ним. Давай, возьми его.

Отец хватает меня за шиворот и тащит на улицу. Он толкает меня так, что я едва удерживаюсь на ногах, и бьет в челюсть. В глазах взрываются искры. Так лучше. Но мало.

– Прикончи меня так же, как прикончил маму! – кричу я во всю глотку.

Лицо отца бледнеет, он смотрит на меня липким взглядом. Что, он настолько пьян, что забыл? Забыл, что я знаю? Что я видел? Он оживает с ревом, ненависть и ярость искажают его черты. Он хватает меня за горло, начинает трясти и что-то орать. Я едва различаю слова из-за собственного крика и шума крови в ушах, но это звучит как «я убью тебя». Наконец-то, блядь.

Раздается пронзительный крик, и что-то золотистое несется к нам. Оно оказывается между нами, извиваясь и брыкаясь, как рассерженный хорек. Я открываю глаза ровно настолько, чтобы увидеть, кто это, и не верю своим глазам. Ру Адэр, тощая блондинка из школы, пытается защитить меня от отца?

Он отпускает меня и замахивается на нее кулаками, и мое тело заполняет страх. Это первое чувство с тех пор, как умерла мама, которое не было гневом или болью. Ру визжит и отскакивает, но лишь на мгновение – она тут же снова бросается на него.

– Оставь его в покое, большой задира!

Эта девчонка сама себя погубит. Я хватаю ее за руку и тащу прочь.

– Беги!

Она секунду сопротивляется, но, когда отец снова замахивается, мы бежим в лес, рука об руку. Я крепко держу ее, чтобы она не споткнулась о ветки и камни. Сердце заходится.

– Я думала, он тебя убьет, – задыхаясь, говорит Ру, когда я наконец останавливаюсь. – Я должна была его остановить.

Я разворачиваюсь и отшвыриваю ее руку. Эта тощая пылинка сломалась бы как куриная косточка. Я могу вынести побои – она нет.

– Ты тупая? У тебя вместо мозгов дерьмо, девочка?

Ру смотрит на меня огромными голубыми глазами, ее рот упрямо сжат, подбородок выдвинут вперед.

– Наверное, ты хотел сказать: «Спасибо», Дексер Леджер.

Я моргаю. А потом взрываюсь смехом. Усталым, отчаянным смехом. Я прислоняюсь к дереву и сползаю по нему вниз, пока ноги не оказываются вытянутыми передо мной. Ру стоит надо мной, нахмурившись в замешательстве.

– Что смешного?

– Абсолютно ничего, черт возьми.

– Ты должен сказать ему, чтобы он перестал.

– О, спасибо, мне это и в голову не приходило, – бормочу я.

Она ищет другую идею.

– Тогда… тогда ты должен позвонить в полицию.

Я качаю головой. Эта девочка понятия не имеет, как устроен мир. Копам плевать на таких, как я. Им было насрать, когда отец забил маму до смерти и заявил, что она упала.

– Тебе совсем некуда пойти? – умоляет она.

Я вытираю кровь с носа и подбородка и смотрю на нее. Единственное место, куда я хотел пойти – это в небытие, желательно так, чтобы не гореть в аду вечность. Мама всегда была за церковь, и я знаю, что ее сердце там, за гробом, разобьется, если я сам себе причиню вред. Вот почему я хотел, чтобы отец сделал это за меня.

– Я никому не нужен.

– Мне нужен, – говорит она, и в ее глазах вспыхивает гнев. – Ты можешь… можешь жить в нашей гостевой комнате. Мама не будет против.

Доктор Адэр была бы против. Очень даже против. Но слова «гостевая комната» заставляют меня проглотить резкий ответ – я вспоминаю то, что Кинан сказал мне на похоронах мамы, его красные от горя глаза. Ты можешь прийти и пожить у меня. Там есть гостевая комната.

Я смотрю на Ру Адэр – хорошенькая, как кукла, с золотыми волосами и большими голубыми глазами. Словно принцесса из сказки, только спасает она меня. Она чуть не получила по лицу ради меня. Я поднимаюсь и отряхиваю джинсы от земли и листьев, глядя на нее и не зная, что сказать.

– Эм. Всё будет нормально. Спасибо, – бормочу я. Я никогда не умел красиво говорить. Я разворачиваюсь в сторону церкви и ухожу, оставляя Ру смотреть мне вслед.

Кинан забирает меня к себе – мой восемнадцатилетний брат, который учится на пастора. Места у него немного, и если он и жалеет, что предложил мне жить вместе, то старается этого не показывать. Мы с Кинаном спрашиваем Блейза – ему восемь, он ровесник Ру, – не хочет ли он тоже жить с нами, но он просто показывает нам средний палец и уходит. Я смотрю ему вслед, и грудь сжимает от беспокойства. Единственное, что меня удерживает – я никогда не видел, чтобы отец хоть пальцем тронул Блейза. Его грушей для битья был я, а потом я стал тем, кто знал.

Проходят годы, я почти не разговариваю с Блейзом. Я почти ни с кем в этом городе не разговариваю и бросаю школу. За нас двоих говорит Кинан – когда он не читает проповеди, он ходит и репетирует их, болтает по телефону или треплется с соседями. Человек никогда не затыкается. Большую часть дней я охочусь, снимаю шкуры и продаю мясо и мех, чтобы на столе была еда. Занимаюсь своим делом.

Но я вижу её. Вижу часто. Как только появляется Ру, я ныряю в переулок или прячусь за машину, сердце в груди колотится, и я даже не знаю почему. Может, мне стыдно, что она видела меня в худший день моей жизни. Как только я скрываюсь из виду, я подглядываю за ней из-за угла или кустов, как чертов маньяк.

Она превращается в настоящую красавицу. Прекрасна, если честно. Все в городе ее знают. Все здороваются и хотят поговорить, и у нее есть улыбка для каждого. Больно смотреть на то, как она красива. Один взгляд на нее вызывает щемящую боль в груди. Воспоминания о ней преследуют меня во снах, и по утрам я чувствую вину – ведь Ру пришла бы в ужас, узнай она, что такой грязный ублюдок, как я, гадает, так ли мягки ее губы, как кажутся, и какова она на ощупь, если прижать ее к груди.

Однажды ночью я иду домой в темноте, перекинув через плечо тушу кабана, и натыкаюсь на машину, стоящую на пустынной дороге. Багажник открыт, кто-то катит запаску к заднему колесу. Кто-то с золотыми волосами, заплетенными в тяжелую косу. Я замираю прежде, чем она успеет меня увидеть или услышать. Прошли годы. Теперь она высокая и стройная, как ивы у реки.

– Что ты здесь делаешь одна-одинешенька, Красавица? – шепчу я себе под нос. Именно так я называю ее про себя. Красавица. Как в той сказке. Не знаю в какой точно, но уверен, что там есть принцесса с таким именем.

Она несколько минут возится с домкратом, а потом отшвыривает его. Он со звоном падает на асфальт, и она ругается. Ну, она говорит «черт возьми», отчего я улыбаюсь в темноте. Кинан тоже так говорит. Я же говорю просто «блять». Через минуту она поднимается и идет пешком в сторону города.

Я выхожу на дорогу, глядя ей вслед. Я даже открываю рот, чтобы окликнуть ее, но я грязный, в крови и не брился четыре дня. Я, скорее всего, напугаю девчонку и заставлю ее с криком бежать прочь. Я кладу добычу и беру домкрат. Она облегчила мне задачу, разложив все инструменты на дороге, да и запаска лежит рядом. Смена колеса занимает всего несколько минут, затем я убираю инструменты и пробитую шину в багажник. Я вижу Ру впереди на длинной прямой дороге, просовываю руку в окно водителя и нажимаю на гудок – громко и протяжно. Она оборачивается и спешит назад, но я уже вскинул кабана на плечо и скрылся в лесу.

Я наблюдаю за ней из зарослей. Когда она улыбается, видя замененное колесо, я прислоняюсь к дереву, чувствуя в груди теплое жжение. Приятно спасти ее хоть немного – так же, как она когда-то спасла меня. Снова слышны цикады и ночные звуки, улыбка исчезает с моих губ. Теперь мы квиты, и я могу перестать о ней думать. Эта симпатичная девчонка с золотыми волосами больше никогда не должна занимать мои мысли.

Наши дни

Мои веки вздрагивают, и в череп тут же вонзается ослепительно белый свет. Тело кажется тяжелым, руки и ноги что-то сковывает. Поморгав, я опускаю взгляд и понимаю, что это… простыня? Белоснежная простыня и нежно-голубое одеяло крупной вязки. Свет, сверлящий мне голову, исходит от люминесцентной лампы, стены вокруг выкрашены в почти белый цвет. Ни одного кровавого отпечатка руки или разбитого окна.

Что ж, я мертв. Наверняка, потому что чистые простыни и опрятные комнаты остались в том времени, когда мир еще не сгорел дотла. Видимо, меня укусили, и это моя лихорадочная галлюцинация перед превращением, хотя я представлял, что всё будет куда забористее, учитывая, как люди потеют и кричат перед тем, как их глаза белеют, а зубы начинают щелкать.

За дверью слышны шаги. Легкие, целенаправленные – значит, человек жив, а не один из ходячих. Зрение всё еще затуманено, и когда из-за угла появляется фигура, я усиленно моргаю, пока она не обретает четкость. Эта девушка словно окружена ореолом прекрасного золотого цвета. Пряди светлых волос обрамляют нежное лицо, на плече лежит длинная толстая коса. На ней светло-голубой медицинский костюм, который оттеняет ее голубые глаза. Она мучительно красива, как первый солнечный день после суровой зимы. Увидев, что я очнулся, она улыбается.

– Добро пожаловать в Башню. Вы были ранены там, в Оскверненных землях, но теперь всё будет в порядке.