Текст книги "Lа Cucina = Кухня"

Автор книги: Лили Прайор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

L'Autunno Осень

Глава 1

Лето кончалось.

Наступило особое время – межсезонье. Обычно оно длится не больше двух-трех дней. Воздух теряет свою нежность, как некогда пушистое банное полотенце после многочисленных стирок. Дни еще жаркие, а вот ночи уже прохладны, и по утрам бывает немного грустно, ведь длинные жаркие дни скоро кончатся.

Была вторая половина воскресенья. Я шла к вилле Англичанина на виа Бельмонте. Сегодня моя очередь готовить. Я несла корзину с говядиной, салями, помидорами, сыром качкавалло и пекорино, изюмом, кедровыми орехами и луком.

Я собиралась приготовить Англичанину bгасiolettinе. Ему наверняка понравится.

Послеполуденное солнце сильно припекало, и, взбираясь на гору, я начала задыхаться. В горле бился пульс, я чувствовала запах своего разгоряченного тела. По спине побежала струйка пота.

Единственным звуком было мое учащенное сердцебиение. Город спал. Скоро я, обнаженная и распростертая, как изысканная бабочка, буду лежать в постели Англичанина, на льняной простыне, под антимоскитной сеткой, и меня будет обдувать прохладный ветерок от вентилятора под потолком.

Может быть, он привяжет мои руки и ноги к решеткам кровати. Мне нравилось быть перед ним беззащитной.

А может, будет гладить меня белым пером, начиная с подошв ног, пока я не начну кричать.

Или завяжет мне глаза, чтобы я не могла окунуться в прозрачные воды океана чувственного блаженства, в воды, заполняющие каждую клеточку моего напряженного тела.

От предвкушения у меня стало влажно между ног.

Я шла к вилле по длинной гравийной дорожке. Белое здание мерцало на солнце, как мираж в пустыне. Под ногами поскрипывали мелкие камешки. Шустрые ящерицы шныряли в стороны; даже их собственные тени не могли за ними угнаться.

Вдоль аллеи росли карликовые пальмы, ивы и лимонные деревья.

Вокруг – только тишина, жара, шуршание гравия и биение пульса в ушах.

Я думала. Англичанин выйдет из дома или сада мне навстречу. Бывало, он сбегал по ступеням в одной рубашке и широкополой шляпе, а порой – только в шляпе. На лице играла безумная улыбка, голубые глаза сияли. Но он не появился. Не услышал меня. Наверно, колдовал на кухне, чтобы удивить меня чем-нибудь вкусненьким. Или погрузился в чтение.

А может, задремал в гамаке. Я решила устроить ему сюрприз: тихо подкрасться и разбудить нежным поцелуем. Буду целовать его сонные веки и разнеженные губы. Возьму в рот его спящий орган и оживлю. А он будет притворяться, что все еще спит, продлевая чудесное пробуждение. Я улыбнулась своим мыслям.

Поднялась по ступенькам и открыла дверь. В доме было пусто. Я это почувствовала, но не сразу осознала.

– Дорогой! – позвала я. В мраморном холле мне ответило эхо.

Ну конечно, он в саду. Я пошла по тропинке вдоль моря, она вела к небольшой церквушке. Но Англичанина нигде не было.

«Он спрятался», – подумала я.

Игра в кошки-мышки. Я найду его раньше, чем он меня. По телу пробежала дрожь предвкушаемого удовольствия. Он наблюдает за мной из укромного местечка, готовый выскочить и напугать. Он на меня охотится. Напрыгнет сзади, застав врасплох, опрокинет на землю и изнасилует. Я представила, какие следы оставит гравий на моих коленях, ладонях, щеках; в рот набьется пыль. От силы его толчков я громко закричу, ведь меня все равно никто не услышит.

Я присела на корточки за кустом гортензии и, прищурившись, внимательно изучила сонные окна виллы. Все закрыто, ничего не видно. Крадучись, пробралась вдоль живой изгороди, пригибаясь, чтобы меня не заметили. Так же осторожно прошла через розовые сады к фонтану.

Англичанин не дремал в гамаке. Не было его и в лимонной роще. И под виноградными лозами тоже. Где же он?

Прежде чем войти, я обошла дом снаружи.

Ну конечно, он ждет меня в спальне! И спросит: «Что вас так задержало, синьорина?» Иногда он все еще называл меня «синьориной».

Я возьму его в рот и наемся досыта. Жадно наслажусь упругостью, гладкой кожей, теплом, тяжестью, размером, непроизвольным вздрагиванием, йогуртовым вкусом, запахом, стонами, вздохами, мучительным удовольствием.

Я взбежала по ступенькам и, задыхаясь, распахнула дверь.

Его не было. Кругом – тишина. Постель нетронута. Тикают часы. В воздухе – его запах. Одеколон с ароматом мятной свежести и мужчины.

Без сомнения, он на кухне – готовит что-нибудь изысканное, чтобы подкормить меня после занятий любовью, которые отнимают все силы, оставляя ощущение воздушности и эйфории. Насытившись друг другом, мы становимся похожи на моллюсков без раковин: мягкие, беззащитные, воспринимающие мир как нечто новое, непривычное для нашей нежной розовой кожи.

Что, если он накормит меня устрицами или икрой? А может, приготовит свое фирменное блюдо – яйца, обжаренные в масле на медленном огне, с луком; или ломтики сыра с lollo rosso и с хрустящими тостами. Пища любовников, которую он будет есть с моего обнаженного тела, щекотать усами, кормя меня из уст в уста и выбирая самые сочные кусочки.

От предвкушения рот наполнился слюной.

Я сбежала по ступенькам в кухню, да так быстро, что ноги едва ли не опережали тело. Замечательная кухня с длинным столом напоминала мне о том сказочном вечере, когда мое тело было частью банкета, а наша страсть к кулинарным изыскам перерастала в жажду обладания плотью друг друга.

Но и там его тоже не было. Да где же он? На крючках в стене поблескивали медные кастрюльки. Одинокая муха зигзагами носилась под лампой. Пахло жженым сахаром и ванилью. Хотелось только одного – его объятий. Я раздвинула шторы, впустив свет. Снаружи ворвались тепло, насекомые, солнце и зной. Как же сильно я его любила! Каждой клеточкой своего тела. Где он?

И тут меня охватила паника. Я вдруг поняла, что Англичанин исчез и я его больше не увижу. Стало больно где-то внутри, как будто в животе лежал огромный гладкий камень и тянул книзу.

Но так уж устроены влюбленные: я прогнала прочь страшную правду и убедила себя в том, что он непременно появится, причем скоро.

Я сходила за корзиной, которую оставила на крыльце, притащила ее на кухню и выложила содержимое на стол. Начну-ка я стряпать, готовиться к его возвращению.

Я обжарила лук, а пока он томился на сковородке, тоненькими ломтиками нарезала говядину.

Когда лук стал мягким, сняла сковородку с огня и положила в нее панировочные сухари, сыр пекорино, изюм, кедровые орехи, помидоры, соль и перец. Хорошенько перемешав все это, я разложила получившуюся смесь поверх говядины – по столовой ложке на каждый ломтик, – добавила по кубику сыра и по кусочку салями. Потом свернула мясо в маленькие рулетики, насадила на шампуры, смазала маслом и разложила пропекаться на печке.

Когда мясо было готово, от него распространился дразнящий аромат. Вот только Англичанин все не возвращался. Было уже около четырех, солнце перестало нестерпимо печь. Я вышла в сад, прихватив с собой книжку, и осторожно забралась в гамак. Пока я лениво перелистывала страницы, меня сморил сон. Веки отяжелели и сомкнулись, а вскоре мое тихое похрапывание слилось с треском цикад и жужжанием пчел.

Гораздо, гораздо позже прохладный ветерок оторвал меня от красочных снов с участием клёцок и толстых сосисок. Руки покрылись мурашками. По всему телу пробежал озноб. Уже почти стемнело. Я выбралась из гамака и пошла к дому. Никаких признаков появления Англичанина. Braciolettine остыли и скукожились. Бронзовые кастрюльки смеялись надо мной, отражая ужасную маску на моем лице.

Я сидела и ждала его до глубокой ночи. Пожалуйста, приди, думала я. Пожалуйста, приди и посмейся над моими дурацкими мыслями.

Я покинула виллу уже за полночь и грустно побрела к виа Виколо Бруньо. В голове была пустота.

На следующий день, проведя бессонную ночь, я вернулась на виллу. Ничего не изменилось. Увидев на серванте в кухне его широкополую шляпу и полупустую пачку сигарет, я впервые заплакала. Холодные braciolettine по-прежнему лежали на столе.

Наверху, в его комнате, все осталось, как было целую жизнь назад, до нашей встречи. Стопки книг возле кровати. Среди них – выписки, которые он сделал из рукописей в тот понедельник в библиотеке. Поля изрисованы фигурками, похожими на нас с Англичанином. Я прикоснулась к ним кончиками пальцев и вспомнила тот день, с которого все началось.

Его одежда по-прежнему висела в стенном шкафу. Я зарылась в нее лицом, вдыхая запах Англичанина. Внизу парами стояла обувь, готовая к тому, чтобы ее надели.

Я провела там много времени. Весь день, до поздней ночи, сидела на краю кровати, на которой получала ни с чем не сравнимое удовольствие. Теперь все это казалось сном, призрачными воспоминаниями о другой жизни. Простыни все еще хранили запах наших тел.

Я оплакивала Англичанина и то время, что мы провели вместе. Оплакивала себя, настоящую себя, в которую я превратилась рядом с ним, мгновенно, как бабочка, и какой уже никогда не буду.

И я вдруг представила себе летний день. Как слепят белые лучи полуденного солнца, когда выходили» на свет. Я снова на fattoria, выглядываю во двор из двери, ведущей в la cucina. Вытираю о фартук перепачканные мукой руки. Откуда-то доносятся детские голоса. Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть, кто это там стоит в воротах? Навязчивая летняя оса злобно жужжит возле моего лица, возвращая меня к реальности – к одиночеству и к тому, что Англичанин исчез.

На следующий день я опять пришла на виллу. И обнаружила, что двери заперты. Проникнуть внутрь невозможно.

Нежданно-негаданно в сад пришла осень. Цветы завяли, поникли и сбросили лепестки на садовые дорожки. Фонтан больше не бил: его закрыли на зиму. Виноград созрел, и вокруг него роилась мошкара, стаями взметаясь вверх, когда я проходила мимо. Гамак исчез. Повсюду – упадок и уныние.

Я ушла, твердо зная, что больше никогда не увижу эту виллу. Я чувствовала, что этот этап моей жизни кончился.

Глава 2

Я бродила по улицам, как и в первый день моего пребывания в Палермо. Тогда я оплакивала потерю Бартоломео, теперь – потерю самой себя.

В конце концов, ноги привели меня к моей маленькой квартирке на виа Виколо Бруньо. Я, как робот, вошла на кухню и начала готовить успокоительное sfincfone. Именно это блюдо стряпала мама в ночь моего рождения.

Я зажгла плиту, чтобы она разогрелась, потом развела дрожжи в тепловатой воде и оставила до тех пор, пока сверху не образовалась пена. Запах дрожжей напомнил мне, как пахло тело Англичанина после занятий любовью. Этот запах наполнил мои ноздри, и, закрыв глаза, я почти поверила, будто вновь оказалась в объятиях любимого и мы лежим, сплетясь телами после любви.

Очнувшись от воспоминаний, я вылила дрожжевую пену в лунку, которую сделала в кучке муки, смешанной с солью. И начала месить. Ничто так не успокаивало мою душу, как замешивание теста. Бух-бух-бух. Шмяк-шмяк-шмяк. В висках пульсирует кровь, по спине струится пот. Как же хорошо! Я месила тесто долго-долго, пока вконец не ослабела. Мой гнев на время поутих.

Я подлила в тесто немного оливкового масла, а потом начала раскатывать прямоугольнички и класть на них нарезанный кубиками сыр качкавалло, филе анчоусов, passata[28]28
  28 Овощное пюре (итал.).


[Закрыть] и очень жгучий репчатый лук. Как славно было поплакать от луковых испарений: они оправдывали мои скорбные слезы. Вытирая нос тыльной стороной руки и громко всхлипывая, я перемешала гренки из хлеба двухдневной давности с измельченными листьями орегано, пучок которых висел на окне, и посыпала этой смесью sfincfone.

Потом полила блюдо оливковым маслом и оставила его на час подниматься в тепле кухни. На это время Англичанин снова вернулся ко мне в мыслях.

Он просто на несколько дней уехал из города по делам и не смог меня предупредить. За время поездки он даже ни разу не переоделся и пришел грязным, пыльным и потным. А еще он не брился, и трехдневная щетина делала его похожим на человека, попирающего общественные нормы. Глаза у него покраснели – он наверняка много пил. Взгляд его был голодным: он изголодался без меня, соскучился по главным отношениям между мужчиной и женщиной.

Я вдыхала его неотразимый запах, аромат возбужденного мужчины: сильный, мускусный, ни с чем не спутаешь. Он был готов взять меня, тут уж никаких сомнений. Господи, как же я соскучилась! И так хотела его, что вся дрожала.

Подняв меня на руки, словно я весила не больше новорожденного поросенка, он стал страстно меня целовать. От него пахло адской смесью виски и табака. Потом он опрокинул меня на стол, причем моя голова угодила в поднимавшийся sfincfone, который, как подушка, смягчил удар. Англичанин сорвал с меня разноцветный фартук, тесную розовую блузку и коричневую юбку но не успел снять чулки и туфли на высоком каблуке.

Стоя перед столом во весь рост, он рывком насадил меня на себя. Я заорала так громко, что услышали все соседи. Говорят, даже на вечерней молитве в соборе не на шутку всполошились.

Бабуля Фролла, ее мопс и муж, постоянные покупатели бакалейной лавки и остальные жильцы выбежали из комнат и столпились в коридоре перед моей дверью, обсуждая, нужно ли вышибать дверь. Синьор Риволи думал о том же и в своей комнате в доме напротив упивался неожиданным поворотом в моей судьбе, доставляя себе удовольствие ритмичными движениями руки.

Настал черед Англичанина завыть волчьим воем: я сжала его своими мышцами, потом еще раз и еще. Толпа ответила ободряющими криками – все, кроме Бабули Фролла. Она фыркнула с лицемерно-стыдливым видом, а вот мопс Неро впервые в жизни издал хоть какой-то звук. Нет, это был не лай, лаем его никак не назовешь, но как бы то ни было, этим звуком он заявлял о том, что одобряет происходящее в квартире библиотекарши. Этим поступком он заслужил некоторое уважение жильцов, которые ранее считали его не более чем предметом интерьера.

До оргазма было еще далеко. Несмотря на сумасшедшее вожделение, которое мы испытывали во время нашего долгожданного и мучительного воссоединения, нам удалось продлить совокупление до глубокой ночи. Не обошлось без обязательных антрактов, когда шторм затихал, чтобы потом обрушиться на скалы с новой силой.

Но толпа за дверью не отдыхала ни минуты, следя за уроком, который им преподавали.

Впрочем, иногда их ряды ненадолго редели: кто-нибудь из слушателей, почувствовав сильнейшее возбуждение, уходил, чтобы тоже вкусить плотских утех. То там, то здесь происходили торопливые случки, завязывались новые отношения.

Квинто Кавалло, ювелир с виа д’Оро, сблизился с помощницей драпировщицы Паулой Кьяккероне, и парочка скрылась в общественной ванной. Через некоторое время разыгралась дурацкая сцена: синьору Плачидо приспичило в туалет, и он пытался пробиться туда, высадив дверь мощным плечом.

Дедуля Фролла и тот поддался искушению: супруга обнаружила его под лестницей в жарких объятиях вдовы Палумбо. Напряжение в доме, порожденное нашим воссоединением с Англичанином, долго не спадало. Впервые за сто лет Бабуля Фролла решила отказать мужу в его вторничных правах, а соседи еще несколько месяцев пребывали в состоянии войны.

Только когда страсти в коридоре чуть поутихли, в толпе заметили, что из-под моей двери сочится черный дым. Все стали в панике покидать здание, и мопса Неро затоптали. Синьор Плачидо застрял на лестнице, создав пробку, и только общими усилиями его удалось протолкнуть вперед. Кашляя и шумя, жильцы выбежали на свежий воздух.

Бабуля Фролла в давке сломала ногу, пытаясь спасти своего мопса. Когда ее, бьющуюся в истерике от горя и боли, унесли на носилках, изуродованное тельце Неро выбросили на улицу через разбитое окошко. Оно еще долго валялось в сточной канаве, и оттуда торчали четыре окоченевшие лапки, пока кто-то не выкинул его в урну.

Зеваки и жильцы, собравшиеся на виа Виколо Бруньо, наконец увидели, что дым вырывается из окон моей квартиры. Пока пожарные докуривали свои сигареты и играючи поливали из шлангов окна последнего этажа, Квинто Кавалло и его новоиспеченная пассия Паула Кьяккероне, в чем мать родила, пошатываясь, вышли из здания и сорвали бурные аплодисменты.

– А где Роза? – воскликнул Квинто, прикрывая мужское достоинство сложенными лодочкой ладонями.

– Роза! Где Роза? – наперебой закричали все.

– Она все еще там! – заорали они на пожарных.

– Выведите ее. Вы должны ее спасти.

– Сделайте же что-нибудь!

– Быстрее! Быстрее!

– Нужно ее вытащить. Она там с Англичанином. Может, они уже погибли.

Самые сильные и храбрые из пожарных ворвались в здание, задыхаясь в черном дыму, и побежали вверх по лестнице к моей квартире. Толпа вдруг замолчала.

Неужели мы все еще живы, если остались там? Приходилось признать, что наши шансы ничтожно малы. Все стояли тихо, представляя себе обуглившиеся трупы двух любовников, все еще в интимных позах, посреди адского пламени. Вот она, кара за безнравственное поведение. Наутро «L'Orа» выйдет с заголовком «Похотливая библиотекарша умирает в адском любовном гнездышке». Было совершенно ясно, что это расплата за грехи.

Впрочем, очень скоро пожарные, спотыкаясь, вышли из здания. Они вынесли чье-то тучное тело и положили его на тротуар. Тело казалось безжизненным. Один из пожарных опустился рядом с ним на колени и стал делать искусственное дыхание. Появилась робкая надежда. Кто бы это ни был, пока он жив. Толпа рванулась вперед, чтобы через плечи пожарных рассмотреть, кого именно спасли.

– Пожалуй, это Роза, – пробормотали в толпе.

Действительно, было похоже на меня.

Тело начало дергаться, кашлять и что-то бормотать. Это была я, причем живая. Кое-кто аплодировал, когда меня на носилках несли в «скорую помощь», чтобы отправить в больницу.

– А как же Англичанин? – напомнил Квинто Кавалло, который к этому моменту где-то раздобыл штаны, правда слишком короткие, доходившие ему до колен, и заношенную рубашку.

– Больше никого не было, – ответил офицер пожарной команды с почерневшим от гари лицом.

– Но он должен быть там. Ее любовник, Англичанин. Мы их слышали. Они оба были там.

– Синьор, мы все осмотрели. В квартире больше никого нет. Она была одна на кухне. Загорелась плита. Никакого мужчины, это точно. Если бы он там был, мы бы его нашли. Там была только она и обуглившийся попугай. Он заживо сгорел в клетке.

– Странно, – сказал Квинто, смущенно потирая лоб.

Остальные жильцы тоже не могли в это поверить.

– Тогда куда же он делся? – спросил кто-то из них.

– Он не мог уйти, ведь мы стояли здесь, – подтвердил другой.

– Конечно, не мог. Если бы он вышел, мы бы его увидели.

Правда заключалась в том, что мужчина, который, как им казалось, только что растаял в воздухе, на самом деле пропал еще три дня назад. Пока пекся sfincione, я погрузилась в одну из своих фантазий и так зримо представила себе воссоединение с Англичанином, что сперва sfincfone, а за ним и плита загорелись, а я сама наглоталась дыма.

Лежа на белой больничной койке по соседству с Бабулей Фролла, попавшей на вытяжение, я проливала горькие слезы по покинувшей меня прекрасной мечте, а Бабуля Фролла безутешно рыдала, оплакивая погибшего мопса.

Глава 3

Я была серьезно больна. Дым, которого я наглоталась, сильно повредил моим легким, и меня бил такой кашель, что содрогались все внутренности. Я провалялась в больнице несколько недель, мне давали только жидкую овсянку и немного фруктов. Медсестры считали, что это единственная пища, которую я смогу переварить. Я результате я основательно похудела. В один прекрасный день, когда нянечки помогали мне забираться в ванну, я впервые почувствовала себя худой.

Бабуля Фролла, лежавшая на вытяжении рядом со мной, без умолку трещала весь день и почти всю ночь. Задушила бы ее, будь у меня силы.

Список посетителей не отличался разнообразием. Дедуля Фролла только что не переселился в больницу, и дежурные сестры относились к нему как к домашнему животному. Каждый день он приносил Бабуле Фролла очередную розу, но все еще находился в опале из-за эпизода с вдовой Палумбо в ночь пожара. Бабуля явно решила, что он еще долго будет за это расплачиваться.

Несмотря на предостерегающий шепот посетителей, сопровождавшийся отчаянной жестикуляцией и кивками в сторону моей кровати, Бабуля никак не могла успокоиться по поводу Англичанина.

– Куда же он делся? – снова и снова спрашивала она меня. – Не понимаю, почему он не приходит тебя навестить.

Болезнь позволяла мне закрыть глаза и притвориться спящей.

По ночам Бабуле снился мопс. Просыпаясь на рассвете, она громко звала его, отказывалась верить в его смерть и требовала от Дедули, чтобы тот привел песика в больницу. Боясь правдой причинить жене боль, Дедуля зашел в этих фантазиях еще дальше: он стал придумывать про мопса всякие забавные истории, как будто пес все еще жив. Бабуля Фролла с восторгом и слегка приукрашивая пересказывала эти байки посетителям, сидевшим возле ее кровати. Они, разумеется, знали о смерти мопса и о том, что его окоченевший труп до сих пор покоится в урне на углу их улицы. Но они потакали Бабуле и прощали ей эти фантазии.

Мне теперь снились черно-белые сны с вкраплениями серого. Я была так слаба, что меня покинули живые фантазии и мечты, приведшие к пожару и его последствиям. Видения ограничивались серым фоном с черными и белыми полосами. Лица строили мне гримасы. Фигуры прятались в тень. Было трудно дышать: во сне я забывала, как это делается.

Мне хотелось только одного – спать, чтобы не встречаться с реальностью, с одиночеством в серых коридорах моего омертвевшего сознания. Но даже сон и тот ускользал от меня. Я не могла спать ночью, потому что это было единственное время, когда можно поразмышлять, ведь днем в палату постоянно заходили посетители, и мне мешала их непрерывная болтовня.

Все Бабулины постоянные покупатели являлись хотя бы раз в день. Жильцы тоже. Синьор Риволи, извращенец и банковский служащий, приход ил исключительно для того, чтобы взглянуть на меня, когда я почти раздета.

Меня тоже навещали: приходили все без исключения сотрудники библиотеки. Реституто, одноглазый вахтер, преемник Крочифиссо, принес в подарок землянику, виноград и книжку кроссвордов, которые я отродясь не разгадывала. Он попытался расшевелить меня беседой о постоянных читателях, студентах и сплетнях, но мне было неинтересно. Хотелось, чтобы оставили в покое, дали отдохнуть. Позже я узнала, что Реституто замкнул круг, женившись на синьоре Росси, вдове Крочифиссо, и они произвели на свет еще двух bambini, чтобы добавить себе забот.

Библиотекари во главе с Констанцей приходили один или два раза. Сама она явилась из любопытства. Ей хотелось заполучить пищу для сплетен обо мне в библиотеке. Я упорно молчала и прилагала все усилия к тому, чтобы не слышать их болтовни и притворного смеха. Библиотекарши быстро переключились на Бабулю Фролла, и та охотно поделилась интересовавшими их подробностями. Коллеги принялись полушепотом перемывать мне косточки, но даже это меня не обеспокоило. Я лежала молча, не шевелясь, и пыталась представить себе, как это – быть мертвой. Констанца суетливо опекала Дедулю Фролла и даже плюхнулась к нему на колени. Ревнивая Бабуля отвесила ей пощечину, после чего библиотекарши пулей вылетели из палаты и больше не появлялись.

В один прекрасный день, вскоре после того, как я угодила в больницу, навестить меня пришли директор библиотеки и его супруга, утонченная синьора Бандьера. Перед этим она нанесла еженедельный визит в парикмахерскую, и у нее даже хватило времени сделать маникюр. Все в палате не отрывали от нее глаз. Впрочем, на это и было рассчитано.

Signora принесла мне кое-что из своих старых вещей: шелковый шарфик, подпорченный неаккуратной прачкой, нитку искусственного жемчуга со сломанной застежкой, несколько заколочек для волос и флакон дешевых духов – подарок бережливой подруги, которым синьоре не позволила воспользоваться ее утонченность. Я с благодарностью приняла эти дары. Когда чопорная беседа стала совсем уж натянутой, супруги Бандьера удалились с чувством глубокого удовлетворения от исполненного долга.

В больнице я быстро утратила ощущение времени. То есть я понимала, что сейчас должна быть осень, но не знала, который сейчас месяц, день или час. Дни в больнице превратились в непрерывную череду серых рассветов, белых простыней, жидкой овсянки, лекарств, неприятного запаха дезинфицирующих средств, докучливой болтовни Бабули Фролла и неотступного ощущения опустошенности.

Я смотрела на дверь в ожидании Англичанина, хотя прекрасно знала, что он не придет.

Я представляла себе, как однажды он пройдет по палате и его лукавые глаза будут единственным голубым пятном в моем сером мире. Он обнимет меня, и все будет хорошо. Я вернусь к жизни, и мы будем счастливы. Будем жить, смеяться, любить, готовить еду, как в то долгое жаркое лето, еще совсем недавно. Но сердцем я чувствовала, что никогда его не увижу.

Однажды ночью, вскоре после визита четы Бандьера, Бабуля Фролла не разбудила меня, подзывая мопса; она не храпела и не бормотала во сне, а система ремней и шкивов, растягивавшая ее ногу, не гремела и не скрипела при каждом ее движении. В палате стояла непривычная тяжелая тишина.

– Бабуля, как вы себя чувствуете? – прошептала я, и мой голос показался мне ужасно громким.

Ответа не последовало.

– Бабуля!.. Бабуля?…

Я свесила ноги с кровати и коснулась пола. Проверила, держат ли они меня. С той ночи, когда приключился пожар, я никуда не ходила без посторонней помощи и теперь чувствовала себя тряпичной куклой на ватных ногах.

– Бабуля? – снова позвала я, отдергивая белую занавеску между нашими кроватями.

Бабуля лежала тихо, неподвижная и мертвая. Впервые за сто одиннадцать лет ее остренькое личико замерло.

Вскоре медсестры вынесли Бабулю из палаты, а еще через несколько минут никто бы не догадался, что она вообще здесь лежала.

Коричневатую фотографию мопса и вазу с розами убрали, как и все прочие вещи: очки для чтения, библиотечную книгу, запасные рубашки и туалетные принадлежности. Кровати застелили свежим накрахмаленным белым бельем, и когда остальные пациенты проснулись утром, от Бабули не осталось и следа.

Рано утром пришел Дедуля Фролла, неся в шишковатых пальцах дежурную розу, и нашел кровать пустой. Нянечки вывели его в комнату отдыха и сообщили, что женщина, бывшая его спутницей на протяжении восьмидесяти лет, покинула своего супруга. И отправили его домой, вручив бумажный пакет с Бабулиными вещами.

Я настояла на том, чтобы присутствовать на похоронах. Меня отвезли туда в старом кресле на колесах, десятилетиями служившем для мытья больных.

Отпевали ее в церкви Святой Марии Магдалины, где Бабуля крестилась, причащалась и венчалась. Ее съежившееся тело покоилось в открытом гробу, окруженное облаками белого шелка и лепестков роз. На ней было свадебное платье цвета слоновой кости. Бальзамировщики насладились полной свободой, предоставленной им явным старческим слабоумием Дедули Фролла. Они нарисовали Бабуле алые губки бантиком, нарумянили щеки, покрыли веки голубыми тенями, а волосы завили игривыми кудряшками. Общее впечатление было оскорбительным.

Впервые после смерти Бабули я заплакала, когда увидела, в какой фарс превратили ее похороны специалисты из похоронного бюро.

Слезы вызвали приступ кашля, и нянечки, сопровождавшие мое банное кресло, вывезли меня из церкви и отвезли обратно в больницу еще до начала похорон.

Весь следующий день я дремала. Без Бабули в палате стало гораздо тише, да и посетителей поубавилось. Постоянные покупатели бакалейной лавки вообще пропали, за исключением Квинто Кавалло, который продолжал приносить мне замусоленные журналы мод, а иногда что-нибудь из сладостей. Он привык ходить в больницу и никак не отвыкал. Забегал и синьор Риволи. Он настолько освоился, что усаживался в пластиковое кресло рядом с моей кроватью, и оно все время жутко скрипело. Я предпочитала не замечать его, закрывала глаза, едва он возникал в дверях палаты, и до его ухода притворялась спящей. Бывало, он просиживал час, а то и все два, так и не обменявшись со мной ни единым словом. Ему было достаточно просто находиться рядом.

Так вот, в тот день я лежала в своей белой постели и вдруг сквозь полузабытье услышала звук, который тут же опознала как зов из далекого прошлого. Разумеется, он привлек мое внимание. Что-то давнее и забытое шевельнулось во мне и ответило на этот зов. Я услышала шаги, но не простые шаги. Это были шаги трех ног, которые ни с чем не спутаешь: шаг, за ним быстрый топот двух ног, снова шаг, и опять топот Я открыла глаза и увидела, как ко мне через всю палату приближаются совсем взрослые сиамские близнецы.

Я не видела их больше двадцати пяти лет, но тут же узнала: это братья Гуэрра и Паче.

Милые мои мальчики! Неужели это и правда они? Все долгие годы разлуки я не переставала думать о них, и вот они, взрослые, стоят передо мной посреди больничной палаты. Я долго смотрела на них и не верила, что это те самые малыши, которых я когда-то нянчила.

Они были очень хорошо одеты: в красивом двубортном костюме, коричневом в полоску.

– Мальчики! – выдохнула я, еле справившись с изумлением. – Неужели это вы?

– Других таких на свете нет, сестренка, – мгновенно нашлись они.

По моему лицу текли слезы, когда мы обнимались, окруженные бледными нянечками, которые истово крестились, и остальными пациентами, которые с сомнением терли глаза в полной уверенности, что все это им снится. Как же хорошо было очутиться в объятиях двух сильных рук моих братьев! Я заставила их сжать меня покрепче, чтобы убедиться, что это не наваждение.

– Дайте на вас посмотреть! – снова и снова просила я, отодвигая их на расстояние вытянутой руки и разглядывая – действительно ли это те самые хитрые мальчишки, превратившиеся в крепких взрослых мужчин. Я никак не могла перестать плакать. Все это было чересчур в моем ослабленном состоянии.

Мы говорили, не умолкая ни на секунду: столько восторгов, столько вопросов!

Говорили несколько часов. Обо всем, что случилось после того, как я уехала в большой город. Дела у них явно шли хорошо: они уверенно чувствовали себя в ладно сидящих фетровых шляпах, с прилизанными волосами, в красивых ботинках ручной работы. Да, они теперь богаче всех в городе, купили прекрасный дом, некогда принадлежавший герцогу. Живут с рябой проституткой по имени Бьянкамария Оссобуко, и она ублажает их обоих на безразмерной кровати с пуховой периной.

Ни один человек, ни одно событие в истории Кастильоне не осталось без внимания в тот день в больничной палате. Такой оживленной я не была с тех пор, как вспыхнул злополучный пожар. Я стала почти прежней. Наконец, когда уже темнело и сгущались тени, близнецы хором сказали:

– Мы приехали, чтобы забрать тебя домой, Роза.

Я не возражала. Пришло время вернуться в Кастильоне. Нянечки помогли мне надеть то немногое, что принесли сердобольные соседи. Все мое имущество погибло в огне. Близнецы вывели меня на улицу, где нас ждал автомобиль – их собственный, последней модели, приплывший на корабле из Америки. За рулем сидел водитель, который должен был отвезти нас домой. Я никогда не ездила на такой машине и почувствовала себя важной дамой, когда раскинулась на кожаном сиденье, а шофер накрыл меня специальным пледом. Мотор заурчал, и мы двинулись по темным улицам. Я то засыпала, то снова просыпалась.