Текст книги "Lа Cucina = Кухня"
Автор книги: Лили Прайор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)
La cucina – сердце fattoria, фон, на котором разворачиваются события жизни нашей семьи, семьи Фьоре. Так было всегда и так будет впредь. Кухня – свидетельница наших радостей и бед, рождений и смертей, браков и прелюбодеяний на протяжении не одной сотни лет.
Даже сейчас призраки наших предков собираются на кухне, они присоединяются к нам, как старые друзья, участвуют в спорах и выносят свои суждения по жизненно важным вопросам.
La cucina хранит ароматы прошлого, и каждое событие ее истории заносится в памятный список запахов. Здесь – ваниль и кофе, мускатный орех и семейные тайны; там – молочный запах грудных детей, старая кожа, овечий сыр и фиалки. В углу, в кладовке, пахнет табаком – это запах прошлых лет и смерти. А солоноватый аромат вожделения и удовлетворения пропитывает воздух и на ступеньках погреба смешивается с ароматом мыла, чеснока, воска, лаванды, ревности и разочарования.
La cucina тянется по всей боковой стене нашего дома. Вдоль одной стенки стоит большая плита с самыми разными духовками и множеством конфорок. Над ней висит целая коллекция вертелов, шампуров, чайников и котелков.
Стены кухни утратили первоначальный цвет из-за табачного дыма и топления свиного сала, теперь они темно-бурые. Такого же цвета и плитка на полу. Окошки маленькие и расположены очень высоко, чтобы в летнюю жару было прохладно, а в зимний холод – тепло. Зимой на склонах вулкана лежит глубокий снег, и продрогшие работники после трудового дня в полях приходят сюда, чтобы выпить по стаканчику маминого крепкого пива.
В самом центре кухни стоит массивный дубовый стол, принадлежащий нашей семье со времен пирата Паскуале Фьоре. Говорят, будто он был сколочен из обломков палубы его корабля «Герцогиня» после страшного шторма, погубившего и самого Паскуале, и его пиратов.
На этом-то столе я и родилась. В день моего рождения, зимой 1915 года, мама готовила на завтрак sfincionе, и воды отошли как раз в тот момент, когда она месила тесто. Мама осталась одна fattoria – папа и старшие сыновья работали на самом дальнем поле. Помочь или сбегать за подмогой было некому.
Тогда мама влезла на стол и еще до того, как тесто было готово, сама родила меня, перерезав пуповину тем же ножом, которым за несколько секунд до этого готовила филе анчоусов.
Разомкнув тонюсенькие губки, чтобы издать свой первый крик, я продемонстрировала полный комплект зубов с широкой прорехой между двумя передними. Это сочли добрым предзнаменованием. Будто бы Роза Фьоре родилась везучей.
Моя страсть к кулинарии, видимо, связана с обстоятельствами моего рождения. Даже совсем маленькую, меня всегда можно было найти на кухне – я училась своему искусству и готовила кукольные порции блюд в игрушечных кастрюльках и горшочках.
На этом же столе выставляли каждого усопшего из рода Фьоре, обрядив его в лучшие одежды, чтобы родственники, друзья и соседи могли отдать покойному последний долг, прежде чем он отправится в свой последний путь – к кладбищу на холме.
Когда умер Дедушка Фьоре, его тоже по традиции положили на этот стол, и утром перед похоронами я кормила мертвое тело свежими panelle-изысканными пирожками с курицей, которые я отлично умела готовить. Я верила, что они вернут к жизни моего дедушку. И была страшно разочарована, когда выяснилось, что panelle не воскрешают мертвых. На короткое мгновение моя вера во всемогущество еды пошатнулась. А Дедушку Фьоре так и похоронили с жиром на бакенбардах, его беззубый рот был битком набит пирожками.
Глава 6
Для меня не было в новинку после трагедии искать убежища в la cucina, но никто не ожидал от меня такого разгула кулинарного катарсиса.
Я начала с приготовления макаронных изделий: мои ловкие маленькие пальчики вылепливали замысловатой формы ригатони, равиоли, спиралли, спагетти, каннеллони и лингвини. Потом я взялась за соусы с сардинами, анчоусами, цуккини, овечьим сыром, шафраном, кедровым орехом, смородиной и фенхелем. Их я подолгу варила в тяжелых чугунках, и они побулькивали на огне. Имею полное право сказать, что мои макаронные изделия славились на всю округу, и одних ароматов моих соусов, разносимых ветром, было достаточно, чтобы наполнить желудок бедняка.
Еще я пекла хлеб и готовила самые лучшие pane rimacinato, самые вкусные ciabbata и focaccia[5]5
5 Пшеничная лепешка (итал.).
[Закрыть], которые когда-либо пробовали в наших краях. Иногда я добавляла в тесто дикий тимьян или свежий розмарин.
Нежности и воздушности хлеба можно добиться только тщательным и добросовестным замесом, и очень скоро я накачала такие бицепсы и четырехглавые мышцы, что могла бы помериться с некоторыми работниками фермы, а мои грудные мышцы подчеркивали и без того щедрый размер груди.
Однажды поздним вечером, когда я отбивала тесто, звук ударов переполошил других обитателей faitoria: Луиджи, предававшегося любви в одиночку, и маму с Антонино Калабрезе в их супружеском блаженстве.
Мама вскочила с постели, оставив молодого супруга опадать, потому что думала, будто Луиджи опять притащил к себе в комнату шлюху из locanda[6]6
6 Гостиница (итал.).
[Закрыть] в Лингваглоссе. В любой другой раз она бы навесила ему оплеух за его грехи, но тогда успокоилась, обнаружив, что он предается плотским утехам в одиночестве.
Мама промчалась по коридору босиком, в распахнутом халате, желая убедиться, что под крышей ее дома никто не творит греха, угрожающего спасению души ее единственной дочери и семерых сыновей.
Близнецов Гуэрру и Паче она нашла мирно спящими на матрасе в их маленькой коморке. Леонардо, Марио, Джулиано, Джузеппе и Сальваторе тряслись от страха под своими одеялами, потому что решили, что началось извержение вулкана.
– Роза, figlia mía, ложись спать, – устало произнесла мама, когда вошла на кухню и увидела меня за работой: мускулистыми руками я месила очередную порцию теста.
– Потом, мама, потом, – ответила я, хотя, честно говоря, устала так, что едва держалась на ногах, привалившись к столу.
Замешивание теста, конечно, отнимает много сил, но оно приносило мне ни с чем не сравнимое облегчение. Я чувствовала легкость и спокойствие.
Я пекла хлеб такого высокого качества и в таких количествах, что Паоло Альбони, городской panettiere, побаивался, как бы я не оставила его без работы. Когда моя семья, соседи, друзья и дальние родственники по всей провинции Катанья уже не могли его съесть, мне приходилось избавляться от хлеба, оставляя его на общем столе по дороге в Рандаццо, чтобы странники могли подкрепиться, проходя мимо. Вскоре возле двери кухни стала выстраиваться длинная очередь из бедняков и нуждающихся, которые ждали моих даров. Их гнали прочь, а если они упорствовали, мама раздавала им тумаки.
В конце концов, я истратила на муку и прочие ингредиенты все свои сбережения, предназначавшиеся мне в приданое. Тогда я решила взять взаймы, запрягла повозку и отправилась в Рандаццо, чтобы купить все необходимое на черном рынке, заплатив втридорога и став жертвой множества городских мошенников.
С горя я готовила не только макаронные изделия и хлеб. Я варила томатный соус, причем в таком количестве, что вполне могла соперничать с томатной фабрикой «Пронто» во Фьюмефреддо, которой в те годы покровительствовали громилы из мафии.
Однажды утром я обнаружила возле черного входа голову одной из пастушьих овчарок с запиской, в которой мне советовали прекратить производство томатного соуса, если я не хочу нанести ущерб бизнесу автора письма и вызвать его недовольство. Я расценила это как предупреждение от мафии, но оно меня ничуть не обеспокоило. В то время меня вообще не беспокоили ничьи угрозы. Поэтому я бросила собачью голову в огонь и полностью отдалась консервированию.
Я засаливала оливки и огурцы, мариновала грибы, перец, артишоки и спаржу в жбанах с оливковым маслом.
Я варила варенье, консервировала ягоды и фрукты, а потом расставляла банки на полках в погребе, все с этикетками, надписанными моим почерком, с указанием даты моих мучений.
Когда поток свежих фруктов и овощей иссяк, я переключилась на мамину домашнюю скотину.
Для начала зарезала свиней, даже свою любимицу Мьеле, которая глядела на меня маленькими, полными боли глазками, очевидно сомневаясь в том, что я намерена прикончить ее своим мясницким ножом.
Но она ошиблась: во мне теперь не было, ни капли жалости. Взяв в руки нож, я почувствовала, хоть и ненадолго, что моя злость покидает меня, и на несколько мимолетных мгновений обрела покой.
Каждой свинье я перерезала горло и слила кровь в ведра, чтобы приготовить колбасу, которую потом можно украсить фенхелем.
После этого я заготовила впрок грудинку и ветчину, развесив их на крючках в холодной кладовой. Затем принялась за пирожки с мясом, котлеты, рагу, паштеты и сочное жаркое. Помню, что на протяжении нескольких недель мои руки и лицо были перепачканы впитавшейся в них кровью. Я, как заправский macellaio[7]7
7 Мясник (итал.).
[Закрыть], носила заляпанный кровью фартук. Мне нравилось так ходить: в этом было что-то дикое и опасное, кровь на одежде стала символом моей кровоточащей души.
Покончив со свиньями, я посворачивала шеи курам. Нести яйца стало некому, и Луиджи срочно командировали на рынок в Рандаццо за ящиком цыплят и тремя-четырьмя взрослыми курами, чтобы обеспечить яйца для завтрака Антонино Калабрезе.
Приготовленным мною pollo alla Messinese, роскошным блюдом из куриного мяса, тушенного в майонезе, можно было накормить три сотни гостей на свадьбе. Увы, никакой свадьбы не намечалось. После инцидента с курами мама запретила мне забивать животных, и пришлось довольствоваться молочными продуктами.
Я приготовила соленую рикотту, вскипятив овечье молоко с солью и по старой традиции сняв сыворотку пучком ивовых веток, как учила Бабушка Фьоре. Рикотты я тоже сделала немерено, а бочки с ней поставила на чердаке коровника.
Наконец мамино терпение лопнуло. Урожая фермы не хватало на мои кулинарные порывы: макаронные изделия и хлеб приходилось выкидывать, потому что съесть такую прорву не мог никто: работники растолстели от обжорства и обленились; не осталось про запас ни одного фрукта или овоща; бочки из-под масла и уксуса опустели; уцелели только овцы, потому что свиней и кур я порешила. Мама сделала вывод, что у меня мания убийства. После обнаружения в канаве безголового трупа овчарки Боли мне приписали еще более страшное злодеяние. Удручало и то, что с потолка коровника капала рикотта. Наиболее суеверные из работников заподозрили, что там завелся дьявол, и отказывались туда заходить.
Мама собрала всю семью: моих братьев Луиджи, Леонардо, Марио, Джулиано, Джузеппе и Сальваторе, близнецов Гуэрру и Паче и своего молодого супруга Антонино Калабрезе. Луиджи поручили привести меня в гостиную, но я отказалась покидать кухню.
– Мам, она не идет, – услышала я отчет Луиджи перед собравшимися в гостиной. – Говорит, что очень занята, потому что готовит dolci, cassata, cannoli и torta di ricotta[8]8
8 Сладости, фруктовый торт, вафельные трубочки и пироги с рикоттой (итал.).
[Закрыть].
Маму это не остановило, и она во главе процессии направилась на кухню.
– Роза, – начала мама, – так больше продолжаться не может. Ты должна прекратить эту бесконечную готовку.
Я ничего не ответила, но в тот же день сложила в чемодан скромные пожитки и, сняв с крючка клетку с моим попугаем Челесте, отправилась из Кастильоне в Палермо.
Все семейство много-много лет питалось плодами моих сердечных мук. В войну, когда с продуктами было туго, моя семья благодаря моей боли стала единственной в округе, не страдавшей от голода.
То, что мама сочла бедствием, оказалось благом, и она на каждой воскресной мессе возносила хвалу Господу.
Ветчину подавали на свадьбе Луиджи с барменшей из Лингваглоссы, состоявшейся через много лет после смерти Бартоломео и моего отъезда. Когда подросли дети моих братьев, они частенько лакомились абрикосами или артишоками из найденных ими бочек или бутылей, датированных годом трагедии в жизни их тети Розы.
Глава 7
Приготовив на ланч pasta alla Norma, я выпита из своей маленькой квартирки и отправилась на работу в Национальную библиотеку, что в самом центре города. Одолев ступеньки, я оглядела здание, которому отдала последние двадцать пять лет жизни. В этом году на приеме у директора мне должны вручить памятную табличку с указанием имени и стажа работы.
С тех пор, как двадцать пять лет назад я покинула fattoria, моя фигура стала гораздо весомее. Груди, всегда бывшие крупными, теперь обвисли. Еще несколько лет и они дотянутся до того, что осталось от талии. Волосы, когда-то имевшие блеск и цвет воронова крыла, тронула седина, а годы работы с книжными каталогами ослабили зрение, и я стала носить очки с толстыми стеклами.
Нет, я не жила в печали все эти годы. Сказать по правде, стоило мне покинуть la cocina в Кастильоне, как моя ярость тут же прошла. На протяжении четверти века я вообще ничего не чувствовала. И даже перестала скорбеть от потери Бартоломео. Моя жизнь меня вполне устраивала и не причиняла боли.
Я приехала из Кастильоне на автобусе вместе с попугаем и худеньким чемоданчиком, чтобы начать новую жизнь в большом городе, подальше от родного захолустья, где я выросла и где все хорошо знали, чем я занимаюсь. И в тот же день явилась в библиотеку.
В Палермо у меня не было прошлого: никто не знал ни меня, ни мою семью, ни моей трагедии. Они знали только то, что поведала я сама, а будучи уроженкой провинции Катанья, я рассказала очень мало.
В ту зиму 1933 года, когда я вышла из автобуса у Каполинеа в центре Палермо, шел сильный дождь. Не зная, куда податься, я целый день бродила по арабскому кварталу, размышляя о том, как бы подыскать приличную работу и как выжить в здешнем шуме, суете и неразберихе, ведь ничего подобного мне видеть еще не доводилось. Даже во время редких поездок в Рандаццо, самый крупный город в наглей местности, я никогда не чувствовала себя такой потерянной и одинокой среди бурлившей вокруг жизни.
Проходя мимо библиотеки, я заметила на стеклянном стенде написанное от руки объявление: требуется сотрудник на вполне приемлемую зарплату.
Я собрала все свое мужество и вошла. Расспросив о работе – оказалось, что нужно в основном расставлять книги по полкам, – и оставив попугая и чемодан на попечение вахтера Крочифиссо, я воспользовалась приглашением и вошла в кабинет старшего библиотекаря. Ему понравилось, как я отвечала на вопросы, и он предложил мне притупить к работе на следующий день. Во время месячного испытательного срока я буду получать двадцать лир в неделю.
Я покинула библиотеку в приподнятом настроении и мысленно хвалила себя за смелость. Теперь передо мной стояла новая задача – подыскать жилье. Но и тут мне улыбнулась удача. Чуть дальше по корсо Витторио Эмануэле я наткнулась на бакалейный магазинчик, в окошке которого висело объявление: «Сдается квартира. Только для солидных людей. Восемь лир в неделю».
Бакалейщица, донна Мария Фролла, оказалась старушкой невысокого роста, никак не меньше восьмидесяти лет. Она сидела за прилавком, окруженная копченой ветчиной, салями, разномастными сырами, ciabatta, свежими макаронами, panettone и biscotti[9]9
9 Булочками и печеньем (итал.).
[Закрыть]. Донна Фролла смерила меня испытующим взглядом косых глаз, поглаживая сидевшего у нее на коленях толстого черного мопса.
– Prego, синьорина?
– Синьора, я к вам насчет квартиры, – запинаясь, выговорила я.
Донна Фролла недоверчиво уставилась на меня, глядя в одну точку.
– Вы замужем? – спросила она без всяких предисловий. – Квартира годится только для одного человека.
– Нет, не замужем, – ответила я, полоснув ножом по незажившей ране.
– Тогда на что вы рассчитываете? – продолжала бакалейщица. – У меня приличный дом, синьорина, и я не собираюсь впускать сюда одинокую девицу.
– Я работаю в библиотеке, синьора, и ищу жилье поближе. Я веду тихую жизнь и обещаю, что не доставлю вам никаких хлопот.
После этих слов nеgоziantе[10]10
10 Лавочница (итал.).
[Закрыть] смягчилась, потому что очень уважала науку и книги и теперь могла с гордостью сообщать покупателям, зашедшим за кофе, что сдает квартиру не кому-нибудь, а библиотекарше.
Донна Фролла оставила лавку на попечение мужа, который оказался еще старше и морщинистее, взяла мопса на руки и повела меня с попугаем и чемоданом на корсо Витторио Эмануэле, в сторону кафедрального собора. Потом свернула налево, в узенькую виа Виколо Бруньо, поперек которой на веревках сушилось белье.
Возле дома 53 бакалейщица достала из кармана ключ и проводила меня на второй этаж. Там оказалась довольно просторная кухня, спальня с небольшим балкончиком и ванная, совмещенная с туалетом. Было чуть темновато и неприятно пахло, но мне нужна была крыша над головой и ужасно не хотелось снова слоняться по улицам, среди незнакомых людей, и подыскивать себе что-нибудь получше.
Когда синьора Фролла ушла, я распахнула балконную дверь и выглянула наружу. Улочка была такой узкой, что можно было дотянуться до балкона дома напротив. Какой разительный контраст с величественным пейзажем, открывавшимся из окна моей спальни на fattoria, где глаз скользил по бескрайним зеленым полям и белеющим вдалеке склонам вулкана.
Вот так началась моя новая жизнь и карьера расстановщицы книг. За годы тяжелой работы я дослужилась до моей теперешней должности помощницы младшего библиотекаря и настолько довольна своей жизнью, насколько может быть ею довольна женщина в моем затруднительном положении.
Я знала, что молоденькие библиотекарши смеются надо мной. Они передразнивали мой провинциальный выговор, хихикали над одеждой-самостроком и особенно над необъятных размеров серым бельем, которое я как-то раз опрометчиво продемонстрировала безжалостной Констанце, когда снимала зимние ботинки и слишком высоко задрала ногу.
Они высмеивали мою страсть к еде, мою тучность, мой огромный бюст.
Но больше всего они смеялись из-за того, что у меня нет мужчины, и за глаза, а иногда и в лицо называли меня lа zitellа, старой девой и lа vеrginе[11]11
11 Холостячкой, девственницей (итал.).
[Закрыть].
Но я не была девственницей. Несмотря на все мамины старания верить в мою чистоту, я знала, что такое близость с мужчиной.
С раннего возраста мама запирала меня на ночь, опасаясь, как бы мое целомудрие не пострадало в доме, полном мужчин, а днем не спускала глаз с похотливого Луиджи, его братьев Леонардо, Марио, Джулиано, Джузеппе и Сальваторе, даже с несчастных близнецов Гуэрры и Паче, а также с работников фермы, почтальона, священника падре Франческо и (с каждого – в свое время) с обоих супругов: с бедного папочки и с его преемника, Антонино Калабрезе.
Мама не доверяла ни единому мужчине с момента достижения им половой зрелости и вплоть до полного одряхления потому, что отлично знала мужчин и не любила ту сущность, которую в них видела.
И, тем не менее, я познала любовь. До сих пор, хотя прошел не один десяток лет, я помню ту единственную ночь с Бартоломео, которая раз и навсегда изменила мою жизнь.
Я точно помню, что случилось это очень жарким летом 1932 года, когда на склонах вулкана расцвело небывалое, а некоторые считают – неестественное количество львиного зева.
Мама совершила беспрецедентный поступок – одну ночь ночевала вне дома. Ее мать, то есть моя Бабушка Калкцино, умирала от геморроя в Ад рано, по ту сторону вулкана, а мама не доверяла ни своим сестрам Катерине, Иде, Рите и Лучии, ни братьям Гульелмо, Лоренцо и Пьетро, считая, что те не станут защищать ее интересы в деле с il testamento[12]12
12 Завещанием (итал.).
[Закрыть].
Мама знала, что деньги попрятаны по всему дому: в чайниках и горшочках на кухне, в матрасах, в погребе, под карнизами, в гардеробе. Не в мамином характере было сидеть сложа руки, пока родственнички обворовывают ее и ее потомство.
Кроме денег ей были обещаны льняное белье и кое-какая мебель, ковры и кухонная утварь, одежда и фаянсовая посуда, а также немного серебра, принадлежавшего семье с тех пор, как в Средние века их род обеднел и утратил знатное положение. Мама гордилась своей родословной. У папиной семьи была земля, а мама могла щегольнуть разве что несколькими реликвиями, свидетельствующими о былой славе. Она любила сообщать о том, что ее брак – это мезальянс. И вот она отправилась к смертному одру бабушки Кальцино с твердым намерением заполучить все. За то, что ей не отдадут добром, она будет сражаться.
Мама уехала в легкой повозке, взяв с собой Розарио, придурковатого работника фермы, чтобы тот защищал ее от bannditti, которые промышляли в горах. Перед отъездом маму, видимо, одолевали дурные предчувствия, потому что она вознесла молитву Деве Марии, защитнице невинных, и строго-настрого наказала своему мужу, Антонино Калабрезе, в ее отсутствие охранять целомудрие ее единственной дочери, Розы.
Заметив озорное выражение лица Луиджи, мама отвесила ему оплеуху. Гулкий удар получился таким сильным, что выбил из головы Луиджи все похотливые мыслишки, и они не вернулись до тех пор, пока мама, благодарение Святой Деве, благополучно не возвратилась домой.
С наступлением ночи Антонино Калабрезе напрочь позабыл о своем обещании блюсти мое целомудрие и решил, воспользовавшись маминым отсутствием, притащить из погреба бочонок граппы.
Он и его приемные сыновья Луиджи, Леонардо, Марио, Джулиано, Джузеппе и Сальваторе предались пьянству на кухне, а Гуэрра и Паче были предоставлены самим себе.
Близнецам тогда было по девять лет, и они уже не первый год успешно занимались собственным бизнесом. С самого раннего возраста у них обнаружились сверхъестественные способности: ясновидение, предсказание судьбы и лозоискательство. Те же деревенские жители, которые в ночь рождения мальчиков жаждали их крови, теперь советовались с ними, как в древние времена – с оракулом. Страдавшие от неразделенной любви спрашивали, как вызвать у своего предмета ответное чувство. Родители непослушных детей интересовались, как урезонить сорванцов. Наследники хотели знать, что делать с никак не умирающими завещателями. Женам нужно было вернуть в лоно семьи загулявших мужей.
Близнецы могли сказать пастуху, куда подевалась пропавшая коза, или помочь фермеру найти его мула. Они предсказывали даты рождений, смертей, эпидемий чумы и прочих катастроф. Они могли точно сказать, когда будет следующее извержение вулкана и в какую сторону потечет лава. За все эти ценные сведения они получали приличное вознаграждение.
Их услуги, конечно, стоили недешево, а близнецы были от природы очень бережливы.
В те часы, когда они оказывались свободны от консультаций в старом свинарнике, ставшем чем-то вроде офиса, мальчики пересчитывали свое золото, любовно потирая монетки маленькими пальчиками и улыбаясь.
К девяти годам они скопили внушительное состояние и в качестве побочного бизнеса занялись ростовщичеством. С работников нашей фермы они получали неплохую прибыль. В день получки работники собирались в баре Лингваглоссы, где за стойкой торговала зазноба моего брата Луиджи. Они пили, играли в азартные игры, и к ночи их кошельки пустели. И тогда в баре появлялись близнецы – ссужали работников деньгами, чтобы те могли дотянуть до следующей получки. Но под проценты, никак не ниже пятидесяти.
Еще одним направлением их деятельности было посредничество между влюбленными – им можно было полностью доверять в этом секретном деле. Они знали всех в округе, их одновременно уважали и побаивались, а поскольку они говорили между собой на своем, только им понятном языке, их считали едва ли не чокнутыми.
Достигнув половой зрелости, близнецы решали свои сексуальные проблемы, тратя часть прибыли на еженедельные посещения публичного дома в Кастильоне. Именно там они и повстречали свою будущую невесту. Но я опять забегаю вперед.
В делах сердечных близнецы выступали посредниками для всех нас, включая и меня, но скидок для родственников не делали.
В конце концов, бизнес есть бизнес, и они не могли позволить себе поддаваться чувствам. Даже то, что я была для них скорее мамой, чем сестрой, не давало мне никаких льгот.
Итак, близнецы работали почтальоном между мной и моим возлюбленным, Бартоломео, и даже нашей бдительной маме ни разу не удалось их выследить.
