Текст книги "Lа Cucina = Кухня"
Автор книги: Лили Прайор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)
Лили Прайор
Lа Сucinа = Кухня
Моей маме, Джанет
Хочу поблагодарить моего мужа,
Кристофера, которому всегда
удавалось воодушевлять
и поддерживать меня.
Без него эта книга не была бы написана.
Спасибо также моему агенту, Джен Нэггер,
за ее веру в меня и в «Lа Сиcinа»,
за ее неоценимую помощь, тяжкий труд
и доброту.
Еще я хочу поблагодарить
моего редактора, Джулию Серебрински,
за благосклонное отношение к этому творению.
И наконец, всех тех,
кто ободрял меня и помогал мне в работе.
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
(в порядке появления):
Я, Роза Фьоре
Англичанин (Рэндольф Хант), мой любовник
Бабушка Кальцино, моя бабушка с материнской стороны
Бартоломео Соньо, моя первая любовь
Донна Изабелла (Мама) Фьоре, урожденная Кальцино, во втором браке – Мама Калабрезе, моя мать
Дон (Папа) Филиппо Фьоре, мой отец
Мои шесть старших братьев:
Луиджи Фьоре
Леонардо Фьоре
Марио Фьоре
Джулиано Фьоре
Джузеппе Фьоре
Сальваторе Фьоре
Гуэрра и Паче, сиамские близнецы, мои братья
Маргарита Дженгива, повивальная бабка
Падре Франческо, священник
Фасколо Байкале, виноградарь
Сперато Маддалони, хозяин овцеводческой фермы
Мафальда Прунето, сыровар
Сесто Фиссаджи, хозяин оливковой фермы
Донателло Манчини, мальчик, прислуживающий в алтаре
Антонино Калабрезе, второй муж Мамы Фьоре, мой отчим
Дедушка Фьоре, мой дедушка с отцовской стороны Авентина Валенте, барменша из Лингваглоссы, которая вышла замуж за моего брата Луиджи Фьоре
Паоло Альбони, раnеttеге (булочник) из Франка-виллы
Мьеле, моя свинья
Челесте, мой попугай
Бабушка Фьоре, моя бабушка с отцовской стороны Крочифиссо, вахтер в Национальной библиотеке Донна Мария (Бабуля) Фролла, бакалейщица и моя квартирная хозяйка в Палермо
Неро, мопс Бабули Фролла
Дон Серджио (Дедуля) Фролла, муж донны Фролла
Констанца, библиотекарша
Сестры донны Изабеллы Фьоре, мои тетки:
Катерина Кальцино
Ида Кальцино
Рита Кальцино
Лучия Кальцино
Братья донны Изабеллы Фьоре, мои дядья:
Гульелмо Кальцино
Лоренцо Кальцино
Пьетро Кальцино
Розарио, придурковатый рабочий с фермы
Лучано, пастух
Дон Умберто Соньо, отец Бартоломео, уважаемый человек
Донна Эванджелина Соньо. мать Бартоломео
Галло Карло, петушок
Донна Рубино Соньо (Бабушка Соньо), бабушка Бартоломео с отцовской стороны
Донна София Бакки, невеста Бартоломео
Дон Фредо Бакки, друг дона Умберто Соньо, уважаемый человек
Донна Тереза Бакки, мать Софии
Эрнесто Томби, владелец похоронного бюро в Кастильоне
Сестры Бартоломео
Донна Джиневра Соньо
Донна Перла Соньо
Донна Маргарита Соньо
Донна Лучия Соньо
Донна Анна Соньо
Барезе и Пироне, прихвостни дона Умберто Соньо
Синьор Раймондо Бандьера, директор Национальной библиотеки
Синьора Бандьера, его восхитительная супруга Квинто Кавалло, ювелир
Синьор Риволи, управляющий в банке, «Любопытный Том»
Синьора Росси, жена вахтера Крочифиссо
Реституто Раймондо, одноглазый вахтер, преемник Крочифиссо
Бальбина Бургондофара, доярка на ферме и любовница Антонино Калабрезе
Вдова Палумбо, подружка дона Серджио Фролла
Бьянкамария Оссобуко, супруга близнецов
Банко Куниберто, портной из Кастильоне
Доктор Леобино, врач семейства Фьоре
Мои племянницы:
Малютка Роза
Розита
Розина
ПРОЛОГ
Я роскошно возлежу на дубовом столе, и прохладная шелковистая столешница прилипает к моему обнаженному телу. Крестец, бедра, ягодицы. Эта ночь-кульминация, завершающий урок. При свечах я вижу, как Англичанин осторожно бродит среди теней в дальнем конце кухни, и позвякиванье его кастрюль изредка перемежается звуками летней ночи – жужжанием москитов и криками ослов.
L’Invеrnо Зима
Глава 1Поставить пакет с мукой на стол. Старый дубовый стол, наследство Бабушки Кальцино, за многие годы ежедневного использования отполированный до бриллиантового блеска. Не слишком много муки. Но и не слишком мало. Столько, сколько нужно. Отличной муки, которую смолол из твердой пшеницы папаша Грацци в Маскали. Добавить морскую соль в правильной пропорции. Потом свежие яйца и вдобавок яичные желтки, в соответствии с количеством муки. Хорошее оливковое масло и чуть-чуть холодной воды.
Пальцами смешивать жидкости с мукой до получения теста без комков. Яйца могут показаться липкими на ощупь, но так и должно быть. Хорошенько помесить тесто кулаками: вниз-вверх.
Месить пока не заболят руки и пока ручейки пота не заструятся по спине, образуясь где-то в области лопаток и стекая в район ягодиц.
Это, конечно, зимой. А летом пот льет по лицу и телу, пропитывает одежду, капает на стол и на каменные плиты пола.
Когда тесто станет однородным и тягучим, смазать его небольшим количеством масла, накрыть влажной тряпочкой, и пусть отдохнет, потому что оно очень устало.
А пока ваше тесто отдыхает, можете полистать журнальчик, ознакомиться с сезонной модой или, выглянув в окно, понаблюдать за тем, как на углу юная Мария заигрывает с почтальоном. Посмотреть, как Фредо катается на велосипеде или как стая собак улепетывает от собаколова. И вообще на жизнь, идущую своим чередом.
Теперь можно раскатывать. Слегка посыпьте стол мукой и разделите тесто на восемь равных порций. Возьмите первую и начинайте раскатывать ее скалкой движением от себя, нажимая равномерно, чтобы получился прямоугольник. Продолжайте до тех пор, пока лист теста не станет толщиной с лезвие ножа. Ножа, перерезавшего горло Бартоломео. Разрезавшего его прекрасную юную плоть, как coltello[1]1
1 Нож (итал.).
[Закрыть] разрезает свиной жир.
Разрежьте лист надвое по горизонтали и отложите его в сторонку на пять минут, чтобы подсох. Проделайте то же самое с оставшимися порциями теста, и у вас получится шестнадцать листов. Теперь каждый из них порежьте в длину на полоски, как можно более узкие. Отложите просушить еще на пять минут. Вот и готовы ваши спагетти. Приправив их восхитительным соусом из спелых помидоров, базилика, баклажанов и рикотты, вы съедите их на обед, когда чиновники, ловкачи и мясники возвратятся домой на сиесту и неугомонный город впадет в спячку на несколько быстротечных часов.
После убийства Бартоломео я готовила макароны днем и ночью. Я укрылась в кухне, как иные женщины укрываются в монастырях. Так поступила Паскуала Тредичи, когда ее возлюбленного, Роберто, забодал бык.
Я всегда любила готовить, а в те мрачные дни это было единственное занятие, которое могло меня успокоить. Я очень долго не возвращалась из добровольной кухонной ссылки. Заглушала в себе боль тем, что стряпала, стряпала и снова стряпала.
Я тогда еще жила с моим семейством на ферме в долине Алькантара, у подножия крепости Кастильоне, на востоке острова Сицилия, рядом со склоном великого вулкана.
Долина Алькантара славится своим плодородием. Здешние оливки мясистее, апельсины сочнее, а свиньи жирнее, чем где-либо еще. Благодатность края сказалась и на людях. Они, как правило, здоровы, крепки и энергичны.
Неоднократно отмечалась повышенная потенция наших мужчин и плодовитость наших женщин. Семьи здесь всегда большие, а потребность спариваться чрезвычайно сильна как у людей, так и у животных.
И еще один странный феномен: для наших женщин многоплодные роды так же обычны, как для свиней. У нас часто рождаются двойни, тройни, а то и четверни, и классы в местной школе заполнены одинаковыми мордашками.
Мы так привыкли видеть двойняшек и тройняшек среди фермеров, домохозяек и козопасов, что никто, кроме приезжих, уже не обращает на них внимания. Впрочем, приезжие здесь большая редкость.
Про нашу цветущую долину говорят, что огонь в чреслах ее обитателей подпитывается искрящейся горой, которая возвышается над равниной. Пэра обволакивает своими чарами всех, кто живет в ее тени, где миллионы лет копилась жизненная сила, превратившаяся в откосы из черной лавы.
Глава 2
Начну с начала. Меня зовут Роза Фьоре. Я из тех самых Фьоре, которые, как говорят, живут здесь со времен греков.
Семья моя состояла из родителей – Мамы и Папы Фьоре – и, вплоть до девятого года моей жизни, из шести старших братьев: Луиджи, Леонардо, Марио, Джулиано, Джузеппе и Сальваторе. Когда мне было восемь, появились на свет двое младших братьев – Гуэрра и Паче.
Пожалуй, мы – самая что ни на есть типичная сицилийская семья – большая и шумная.
Моя мама, Изабелла Фьоре, была миниатюрной, но грозной женщиной и командовала на fattoria[2]2
2 Ферма (итал.).
[Закрыть] подобно ангелу-мстителю, который смотрит вниз с фронтона собора Святого Петра. Ее боялись все. Папа говорил, что ее черные глаза могут источать яд, как гадюки, хотя я ничего подобного не видела.
Мой папа был огромный, добродушный и запуганный мамой. Милый папочка. Даже в доме я никогда не видела его без высоченного колпака; наверно, он и мылся в нем. Впрочем, мылся он крайне редко. Он в нем даже спал – на случай ночного пожара или, что вероятнее, извержения вулкана. А еще папа всю свою сознательную жизнь носил сзади на шее большой горчичник. Под ним зрел нарыв, но так и не вызрел.
Когда мне было двенадцать, папа исчез. Хотя погодите… Я чересчур забегаю вперед.
Мама и папа ни разу не обменялись ни словом, во всяком случае при мне. Они держались друг от друга на почтительном расстоянии, пытаясь скрыть непреодолимое желание немедленно насладиться телами друг друга. Желание это было столь сильно, что их частенько заставали совокупляющимися на сеновале, в коровнике или в поле. Я не понимала, чем они занимаются, пока сама не повзрослела. В детстве я была чиста, как младенец, ведь мама меня вырастила такой. Поэтому многочисленные случаи, когда я заставала родителей за исполнением супружеского долга, не производили на меня никакого впечатления и вспомнились лишь много позже.
Удовлетворив, хоть и наспех, изголодавшегося дракона, живущего у нее между ног, мама оправляла юбки. Потом она одаривала папу презрительным взглядом, вызывавшим полную его парализацию и заставлявшим стыдливо обвиснуть его и без того уже скукожившийся член. Проделав все это, мама возвращалась к бесконечной череде обязанностей жены фермера.
От этого счастливого союза, когда мне было восемь лет, и появились на свет мои братья-близнецы Гуэрра и Паче, Война и Мир.
В ночь их рождения над долиной ярко сияла низкая луна, и в ее свете местные жители собрались перед fattoria. Они пришли, потому что поползли слухи: якобы в доме Фьоре идут противоестественные роды. В то утро на соседской ферме свинья принесла поросенка с двумя хвостами, а это верный знак, что нарушено природное равновесие.
В самом деле, за последние несколько недель мамин живот раздуло так, что даже племенная кобыла с нижнего выгула смотрела на нее с жалостью. Без сомнения, мама носила не одного ребенка: возможно, даже больше чем двоих, хотя для нашей долины это и было в порядке вещей.
Толпа с нетерпением ждала новостей. Люди передавали друг другу фляжку с граппой, виноградной водкой, чтобы согреться. Дышали на замерзшие пальцы, распространяя вокруг облака пара. Вдалеке тихонько ворчал вулкан, и было слышно, как народ перешептывается: Изабелла Фьоре вот-вот разродится чудовищем.
Самые набожные перебирали четки и пылко бормотали молитвы, другие зажигали фонари, отгоняя злых духов.
Нас с братьями заперли на кухне и велели играть перед огнем. Мы понимали – творится что-то странное, о чем нам знать не положено. Поразительно, как в детстве мы чувствуем запретное – интуиция подсказывает нам, о чем можно спрашивать, а о чем лучше даже не заикаться. Мальчишки уселись играть в покер, иногда прерываясь на драку, а я пекла медовое печенье, чтобы успокоить мои восьмилетние нервы.
И вдруг, как раз когда я добавляла грецкие орехи в кипящий мед, ночной воздух огласился пронзительным криком. Потом раздался еще один и еще. Мы в страхе переглянулись.
На улице кое-кто из деревенских вынужден был заткнуть уши, такими громкими и жалобными были эти вопли.
А крики все продолжались. Печенье было испечено и съедено, и мы уже спали в тепле очага, когда еще один крик, куда громче предыдущих, прорезал тишину, и все смолкло. От этого крика я в ужасе проснулась и грохнулась на пол со своего маленького стульчика. Я выглянула через щелку в двери, увидела собравшуюся во дворе толпу и что многие осеняют себя крестным знамением.
Ближе всех стояла одна женщина, и я услышала, как она сказала:
– Изабелла Фьоре как пить дать померла. Ни одна женщина, даже самая крепкая, не вынесет этаких долгих и мучительных родов.
Ее соседка согласно кивнула и снова перекрестилась.
Что все это значит? – спрашивала я себя. Бред какой-то. Я машинально начала замешивать тесто. Ничто не успокаивало меня так, как погружение кулаков в теплое и податливое месиво.
Потом тишину нарушил крик одного ребенка, к которому тут же присоединился второй.
Какая-то женщина в толпе пробормотала, мол, дета хотя бы не мертворожденные. Хвала Создателю! Крики, безусловно, человеческие.
Вскоре в окошке второго этажа показалась голова Маргариты Дженгива, беззубой повитухи, принимавшей все роды в округе.
– Это чудовище! – возвестила она, капая от восторга слюной с мягких десен. Перекрикивая орущую толпу, она довершила картину эффектным штрихом: – У него две головы, одно туловище, две руки и три ноги.
С этими словами она несколько вызывающе помахала собравшимся косыночкой и скрылась в доме. Даже с шумом захлопнула за собой окно.
Милостью архангела Гавриила, существо с двумя головами и одним туловищем!
Состоялось незапланированное собрание старейшин, самых лысых в толпе, оказавшихся к тому же и самыми пьяными. Образовав делегацию, они пересекли двор и направились к дому – требовать, чтобы чудовищу перерезали глотку, а тело сожгли на костре во избежание распространения злых духов по всей долине.
Наш священник, падре Франческо, поднялся на крыльцо, чтобы утихомирить толпу. Он сотворил крестное знамение и прочел молитву:
– Benedicat et custodia! nos omnipotens et misericors Dominus, Pater, et Filius, et Spiritus Sanctus. Amen[3]3
3 Да благословит и сохранит нас Всемогущий и Милосердный Господь, Отец. Сын и Святой Дух. Аминь (лат.).
[Закрыть].
– Amen, – ответствовали верующие и неверующие.
– Эта младенцы не больше чудовище, чем я сам… – начал падре Франческо.
Некоторые из тех, кто слегка переборщил с граппой, толкали друг друга локтями и фыркали.
– Впустите их в свои сердца, добрые люди, ибо они так же нуждаются в Божьей любви, как и вы сами.
– Эй, падре, а ежели мое вино превратится в уксус прямо в бочонках? – спросил Фас-коло Байкале.
– А мои овцы заблудятся в горах и пропадут? – добавил Сперато Маддалони.
– А мой сыр протухнет на сыроварне? – поддержал Мафальда Прунето.
– А мои оливки покроются плесенью? – подал голос Сесто Фиссаджи.
– …Тогда мы будем знать, что это нам наказание за то, что впустили в наш круг демонов в обличии младенцев, – заключил Фасколо, одним глазом злобно поглядывая на священника.
– О, Мадонна, защити нас от чудовищ и гоблинов, – изрек Сперато.
Споры и ругань продолжались до самого рассвета, пока толпа наконец не разошлась.
Глава 3
В деревне искали объяснения этой истории, гипотезы множились. Ничего подобного здесь раньше не видали. Очень скоро поставили под сомнение моральные устои мамы и папы.
Поговаривали о том, что папа непотребным образом сожительствовал со свиньей. Некоторые обвиняли его в интимных связях с гомосексуалистами.
Маме досталось и того хлеще. Правда ли, что Джакомо Мелетти видел, как она спаривается в бараном? Или это была овца? Чем дальше, тем больше тянуло на экзотику: предлагались антилопа и буйвол, но самые продвинутые из жителей напоминали прочим, что эти животные в нашей местности не водятся. А если и водятся, их все равно никто не видел, кроме балабола и не вполне надежного свидетеля, алтарного мальчика Донателло Манчини.
Мамины отношения с падре Франческо, приходским священником, тоже вызывали вопросы. Разве их не застукали в звоннице висящими на колокольных веревках? In flаgrаntе[4]4
4 На месте преступления (лат.).
[Закрыть], возле главного престола? Может, рождение чудовища есть наказание этой парочке за надругательство над обетом безбрачия и супружеской верностью? И не нужно ли сообщить обо всем епископу?
А еще маму обвиняли (я уверена, что безосновательно) в том, что она спала со своими сыновьями Луиджи, Леонардо, Марио, Джулиано, Джузеппе и Сальваторе.
Слухов было столько, что я бы их не запомнила, если бы через много лет мне не пришлось пережить все это снова. Впрочем, я опять забегаю вперед.
Какова бы ни была причина наказания (а это, вне всякого сомнения, было наказание), следствие было налицо: Изабелла Фьоре произвела на свет чудовище с двумя головами и одним туловищем.
Даже мамино природное хладнокровие заметно изменило ей, когда она увидела, каким плодом разродилось ее чрево. Сперва она подумала, что это галлюцинация, вызванная болевым шоком или дьявольским коктейлем из лекарств, которыми ее поила повитуха Маргарита Дженгива.
– Господи Иисусе! Что за черт? – воскликнула мама.
– Это младенец, с которым немножко не все в порядке, – ответила я. Меня наконец-то пустили наверх, посмотреть на новорожденных братиков.
Пытаясь смириться с уродским видом близнецов, завернутых в одеяльце, я очень серьезно спросила:
– Ты уверена, мамочка, что правильно смешала ингредиенты для микстуры?
Папа стыдливо опустил голову. Он чувствовал, что тоже повинен в трагедии. Впрочем, не в его характере было долго о чем-либо раздумывать, и вскоре он продал весьма прилизанную версию рождения близнецов в «Сицилию», главную газету города Катаньи, дополнив текст фотографиями. Это принесло ему мимолетную славу и несколько сотен лир.
Увы, публикация статьи в газете привела к попытке похищения близнецов цыганами из Венецианского цирка. Как выяснилось, они хотели показывать мальчиков за деньги во время своих выступлений. У них ничего не вышло, и я горжусь тем, что это лишь благодаря моей храбрости и бдительности.
В тот день, о котором идет речь, я сидела на крылечке и наблюдала за близнецами, которые спали в своей колыбельке. И тут во двор вошли два странных человека. На них были пестрые штаны с рюшами, блестящие башмаки и остроконечные шляпы. Я никогда раньше не видела на ферме таких типов.
Я долго разглядывала их, пока они шли ко мне.
– Вы кто? – спокойно спросила я.
– Не бойся. Мы пришли, чтобы забрать малышей. Твоя мама говорит, что так надо. Пойдем, ты отдашь их нам.
– Не отдам, – дерзко ответила я.
Один из них хотел было взять колыбельку.
Я тут же прокусила ему руку. Он подпрыгивал от боли, кровь капала на землю, и человек говорил какие-то непонятные слова. (Мама не позволяла ругаться на кухне.)
Я вцепилась в колыбельку и стала звать на помощь. От моих криков проснулись близнецы, и к моему голосу прибавились их недовольные визги.
Второго мужчину это не остановило, и он попытался вырвать у меня колыбельку, но я повисла на ней и продолжала орать.
Наконец из коровника выскочил папа. Одной рукой он застегивал штаны, в другой держал вилы. Он кинулся к похитителям, и те при виде блестящих зубьев бросились наутек.
С тех пор мы ни на секунду не оставляли близнецов без присмотра, а мне еще долго снились страшные люди в пестрых одеждах. И в цирк я никогда не ходила.
К сожалению, мама так и не смогла перебороть отвращение к близнецам. Настоящей матерью для маленьких уродцев стала я. Перекраивала детские вещички, которые сшила, когда мама была беременна, меняла подгузники.
Глава 4
Когда мне было двенадцать. Папа Фьоре исчез.
В те годы на Сицилии исчезновение людей было обычным делом. Их тела никогда не находили.
Они попадали в закладку новых дорог, железнодорожных путей или зданий; их прятали в заброшенных колодцах или шахтах, расчленяли и скармливали собакам, растворяли в ваннах с кислотой.
Такие исчезновения называли lupara bianco, или «белая смерть»: так мафия избавлялась от людей, которые становились опасны, неудобны или доставляли много хлопот.
Случаи lupara bianco были особенно мучительны для родственников, потому что трудно было понять, исчез любимый человек по собственному почину или принудительно. Как знать?… И эти докучливые сомнения никогда не рассеивались до конца.
Несколько дней мама отказывалась верить в папино исчезновение. Тут какая-то ошибка, говорила она. Он не был связан с мафией. Но через неделю и ей пришлось признать то, что другие уже знали: он пропал и больше не вернется. Я знала, что он мертв. Он ни в коем случае добровольно не расстался бы со своим высоким колпаком, который я нашла во дворе в день его исчезновения.
Несмотря на то что папино тело не нашли, мама договорилась о пышных похоронах и всех нас нарядила в черное. Четырехлетних близнецов облачили в костюм с тремя штанинами и в черные треуголки. Их уговорили семенить рядом с гробом и играть роль талисмана. Они не обронили ни слезинки.
Чтобы выглядеть сообразно случаю, мама рыдала от горя, которого не испытывала, ей даже удалось весьма впечатляюще рухнуть в обморок у самого края могилы и изобразить непереносимую муку, скрыв лицо за густой вуалью.
Луиджи, Леонардо, Марио, Джулиано, Джузеппе и Сальваторе хоть и несли гроб, умудрялись все время шутить. Я сжимала в кулаке папин колпак и скорбела в одиночестве.
Впрочем, жизнь продолжалась, и месяца через три на fattoria стали захаживать поклонники, ведь мама была богатой вдовой и могла, согласно молве, удовлетворить мужчину, не только наполнив его кошелек.
Пробы шли все жаркое лето 1927 года. Старших сыновей не было – они работали в поле. Гуэрру, Паче и меня отсылали из дома, когда приходили мамины женихи.
Претендентов принимали строго по расписанию – утром, днем и вечером. Когда кончалось отведенное им время, они выходили fattoria, обливаясь потом, отирая лоб носовыми платками и разглаживая смятую одежду.
Мы сидели на воротах и смотрели, как они приходят и уходят: судья, член местного совета, аптекарь, свечных дел мастер. Всем им здорово досталось.
И вот как-то в среду утром, во время школьных каникул, явился новый соискатель: он был нездешний и гораздо моложе своих предшественников. Даже моложе мамы.
Как всегда, прежде чем впустить его в дом, мама выгнала на улицу меня и малышей. Но на сей раз случилось нечто необычное. Очень скоро мы услышали какие-то звуки: сначала – рвущейся материи, потом как будто мебель возят по полу или швыряют по комнате; все это сопровождалось повизгиванием и ударами.
Затем прибавились человеческие звуки: стоны, рычание, крики и, наконец, вопли.
Мама никогда не издавала таких звуков, если не считать ночи рождения близнецов за четыре года до этого. Я ужасно испугалась, но не могла допустить, чтобы мальчики это заметили, и продолжала с ними играть, стараясь отвлечь их от звуков, доносившихся из дома.
Когда раздалась серия особо громких воплей, близнецы бросились к окнам и заглянули внутрь. На своих трех ногах они бегали весьма шустро, и я не могла за ними угнаться.
– Нет, мальчики, нельзя туда смотреть, – крикнула я, но их было уже не остановить.
Расплющив о стекло свои носики, они увидели на столе в комнате странное четвероногое существо.
Сначала они подумали, что это нечто родственное им самим: тоже с неправильным количеством ног, со странным туловищем, и ему тоже нет места в этом мире.
Когда стекло, запотевшее от их дыхания, расчистилось, они увидели, что одной частью этого существа является их совершенно голая мамочка, а другой – тот мужчина, который недавно пересек двор и вошел в дом.
Они все еще пытались постичь увиденное, когда мама их заметила и прогнала от окна, раздраженно жестикулируя, словно отгоняла мух.
В отличие от своих предшественников, этот ухажер застрял у нас надолго. Крики и треск мебели продолжались все утро, весь день и весь вечер. А мы торчали во дворе и ждали, когда нам разрешат вернуться в дом. Близнецам наскучили игры, и они занимали себя тем, что тремя ногами чертили в пыли какие-то фигуры. Их художество очень напоминало монстра, которого они увидели через окно.
Когда зашло солнце, я пробралась на кухню, чтобы приготовить ужин для старших братьев и холостых работников, иногда столовавшихся на fаttoriа.
Перед моими глазами предстала картина чудовищной разрухи.
Стулья были перевернуты вверх дном, некоторые даже сломаны; бутыль с пивом опрокинута, и пиво залило весь пол; полки перекошены, и с них попадали и разбились все банки с вареньем, которое я так старательно варила; тарелки перебиты; ящики буфета выдвинуты, их содержимое раскидано по всей кухне. Кувшины с родниковой водой, стоявшие возле раковины, разбиты; огромный тяжелый котелок лежит на боку, огонь в очаге погас.
Я тут же принялась за уборку, и вскоре огонь снова пылал, ужин был готов. Потом я ополоснула близнецов в кухонной раковине и спела им колыбельную.
Вечером, когда мы с Луиджи, Леонардо, Марио, Джулиано, Джузеппе, Сальваторе и с работниками сидели за длинным столом и ужинали, в дверях кухни, ничуть не испытывая смущения, появились мама и ее новый воздыхатель.
Он выглядел настолько изможденным, насколько ему и полагалось. Мама же, напротив, сияла. Ей нельзя было дать больше семнадцати.
– Дети, это Антонино Калабрезе, – сказала мама. – Он теперь будет жить здесь и станет вашим новым папой.
Значит, Антонино Калабрезе успешно сдал экзамен.
Через четыре месяца после похорон нa fattoria взяла старт свадебная процессия, она проследовала по крутым улочкам Кастильоне к церкви Святого Антонио.
Теперь близнецы были наряжены в белый матросский костюмчик, но вышагивали не так бойко, как в прошлый раз. Мама стала синьорой Калабрезе, а синьор Калабрезе – молодым богачом.
