Текст книги "Lа Cucina = Кухня"
Автор книги: Лили Прайор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)
Мне было тепло, уютно и хотелось, чтобы наше путешествие никогда не кончалось.
Глава 4
Когда мы приехали на fattoria, было утро. Деревья вдоль виа Рандаццо уже пожелтели, начался листопад. Виноград собрали и начали обрезать лозу. Земля отдала людям щедрый урожай пшеницы, овощей, поздних апельсинов и стала похожа на пустую тарелку после сытного обеда.
Мы уже приближались к дому, когда я увидела микроскопическую фигурку, шедшую нам навстречу. В маленьких городках новости распространяются очень быстро. Фигурка была еще малюсеньким пятнышком вдалеке, а я уже знала, что это мама. Мы подъехали ближе, и пятнышко превратилось в Маму Калабрезе. Худенькая в молодости, теперь она напоминала тыкву на ножках. Мама шла нетвердым шагом. Некогда черные волосы стали седыми.
Трудно было поверить, что это та самая вздорная женщина, которая правила всем и всеми на fattoria, как диктатор. Та самая, которая пристрелила своего второго мужа, Антонино Калабрезе. Та самая, которая без колебаний лупцевала работников фермы, если уличала их в отлынивании от работы или в обмане.
Машина остановилась, и я выбралась из нее в мамины объятия.
– Роза, figlia mía, – воскликнула мама, прижимая меня к себе, и слезы текли по ее морщинистым щекам.
Я тоже плакала. Выплакивала всю свою душу. Все те слезы, которые накопились за несколько месяцев, прошедших после исчезновения Англичанина, после пожара, потери здоровья и цели в жизни. Плакали и близнецы, обнимая меня и маму. А наплакавшись, мы стали смеяться, смахивая слезы. И снова плакали.
Пока мы стояли на дороге, обнимаясь, плача и смеясь, со стороны пастбища показались остальные мои братья – Леонардо, Марио, Джулиано, Джузеппе, Сальваторе – и придурковатый работник Розарио с вилами и мотыгами в руках. Возгласы, смех и объятия возобновились. Изабелла Калабрезе, несмотря на возраст отвесила пощечину придурковатому Розарио, когда тот осмелел настолько, что попытался меня обнять. Пока жива мама, никто из работников не позволит себе вольничать с ее единственной дочерью.
Проделав при помощи братьев остаток пути, я оказалась на fattoria.
От ароматов темного коридора по телу пробежала дрожь; знакомый, чуть затхлый запах дома заставил почувствовать себя ребенком со слабыми ногами и подгибающимися коленками. Все эти годы запах родного дома хранился в укромных уголках моей памяти и иногда навещал меня в воображении, когда ночью я лежала без сна в тесной квартирке на виа Виколо Бруньо. Но тогда я могла только вспоминать его.
Теперь же этот запах прохладных темных закоулков и потемневшей от времени штукатурки приветствовал меня, напоминал о себе и сообщал, что я дома.
La cucina, находившаяся в конце коридора, совсем не изменилась. Прошедшие двадцать пять лет не привнесли в ее облик ничего нового. Я мечтала найти ее такой, как в день моего отъезда, когда я сняла с крючка клетку попугая Челесте и ушла из дома. Я боялась любых изменений. И тут же нашла их, хотя они и были пустячными; новая подушечка на скамейке, хотя уже и не совсем новая; ножка стула, когда-то сломанная, починена. Но все остальное – как раньше. Казалось, я никуда и не уходила.
Повсюду царили духи моих предков Фьоре. Среди них теперь был и папа. Он сидел на своем любимом стуле и курил трубку. И на нем по-прежнему была его обожаемая высоченная шляпа.
– Итак, ты наконец решила вернуться домой, моя девочка? – спросил он между затяжками.
Была здесь и Бабушка Фьоре – пекла пироги. Рядом – Дедушка. Если вы помните, именно его, согласно семейному преданию, в четырехлетием возрасте я пыталась оживить при помощи раnеllе. Присутствовали и остальные тени. Призраки испокон веков обитали на кухне Фьоре.
Я бродила по кухне, гладила блестящую столешницу и висевшие на стене сверкающие сковородки и уговаривала себя, что мое возвращение домой – это не сон.
Все здесь было по-прежнему. Даже чай, который мне налила мама, – из буроватой колодезной воды, и вкус у него особенный, ни с чем не сравнимый.
Вскоре приготовили завтрак, и я уселась за стол вместе с братьями и работниками. От божественного запаха маминого домашнего хлеба у меня впервые за несколько недель разыгрался зверский аппетит.
Мама убедилась, что руки у всех чистые, и выставила на стол дымящиеся миски с наваристым фасолевым супом, тарелки с копченой ветчиной, яйцами, козьим сыром, оливками и чашки с черным кофе.
После завтрака близнецы ушли заниматься своими делами, а работники отправились в поля. Мы остались на кухне вдвоем – я и мама. Потом я вышла во двор, чтобы покормить собак объедками завтрака. Наступило чудесное утро, тихое, свежее и ясное. Собаки были отпрысками тех, которых я знала и кормила в прошлой жизни. Они отскочили от незнакомки, вынесшей им еду, и подошли только тогда, когда я вернулась в дом.
Налив себе еще по чашечке свежего солоноватого чая, мы с мамой сели за стол и стали разговаривать обо всем, что случилось за годы разлуки.
– Скажи, мам, что все-таки произошло с Антонино Калабрезе? – спросила я, выводя узоры на полированной столешнице, как делала в детстве.
Мама ответила не сразу.
– Это было так давно, что я и не помню. Дай подумать. Он, конечно, был не из фермерской братии. Наша жизнь для него не годилась. Он не любил работать, а меня не устраивал мужчина, который так относится к делам. Короче, наши отношения постепенно портились. Мы все чаще ссорились, и он стал допоздна пропадать в городе, в таверне. Начал сильно пить, и чем больше он пил, тем чаще мы ругались. С той ссоры, которая стала последней каплей, прошло, должно быть, лет двадцать.
Да, теперь я припоминаю, это было во вторник. А я-то думала, что забыла. Во вторник днем я пошла на маслодельню – проверить масло. Там стояло две кастрюли с маслом и две-с сыром. Этой потаскухи – доярки, Бальбины Бургондофара, нигде не было видно. Она бросила без присмотра мой сыр и мое масло и скрылась в неизвестном направлении – видимо, чтобы быстренько перепихнуться с кем-нибудь из работников. Я еще подумала: застукаю ее, раз она оставила протухать мое масло и портиться мой сыр. Устрою взбучку ей и ее полюбовнику. Я тихонько прокралась в коровник-тот самый, в котором ты оставила все те бочки с рикоттой, – и там, в дальнем углу, на груде свежего сена наткнулась на наших молодых. Мужик с торчащей вверх голой задницей был никакой не работник. Нет. Розовая задница принадлежала моему муженьку, Антонино Калабрезе.
Я не проронила ни звука, хотя и была вне себя.
Поборов острое искушение сразу же напасть на них, я ничем не выдала своего присутствия. Тихо, как мышка, выбралась из коровника и пошла домой, за папиным ружьем. Я всегда держала его заряженным возле своей постели – на случай появления бандитов. А еще прихватила крепкий кнут.
В коровник я вернулась на цыпочках, вооруженная и в полной боевой готовности. Любовнички все дергались. Одним движением я всунула дуло ружья в задницу Антонино Калабрезе и спустила курок. Эта дура Бальбина не сразу и врубилась, так опьянела от мастерства моего супружника. А когда поняла, что произошло, на ее полное ужаса лицо было любо-дорого смотреть. Я до полусмерти отходила мерзавку кнутом, а потом добавила еще – за бесстыдство.
Твои братья унесли труп и закопали его между деревьями на верхнем выгуле. Зачем нам объясняться с полицией? А в городе сказали, мол, подался обратно в родные края. Больше нас никто ни о чем не спрашивал. Вот так все и кончилось. Конечно, после этого у меня были мужчины, но с возрастом я поняла, что хочу ночевать одна.
Когда мама рассказывала, ее глаза горели.
– Скажи, Роза. – обратилась она ко мне, наливая себе еще чаю, – а что случилось с тем Англичанином, о котором телеграфировал Луиджи?
– Хорошо, что ты заговорила об этом, мама. Давно хочу спросить: откуда Луиджи о нем узнал?
– Он не говорил.
– А что он говорил?
– Только то, о чем я тебе написала. Погоди, я найду его телеграмму. Она где-то здесь.
Затаив дыхание, я ждала, пока мама шарила в огромном серебряном чайнике Бабушки Кальцино, в котором хранила всякий хлам. А вдруг телеграмма разрешит все мои вопросы? Я чуть не лопнула от нетерпения, глядя, как мама извлекает на свет рваные фотографии и ключи от несуществующих замков, сопровождая все это соответствующими полузабытыми историями. В куче высыпанного на стол хлама не оказалось ничего, похожего на телеграмму.
– Мама, где же телеграмма? – напомнила я. Она стала гораздо забывчивее.
– Ах да, телеграмма, – спохватилась мама, выплывая из туманных воспоминаний. – Ее здесь нет. Наверно, я ее использовала, когда разжигала огонь.
Я чуть не закричала. Телеграмма могла стать ключом к тайне, волновавшей меня все это время. Что Луиджи узнал про Англичанина? И откуда? Что их связывало? Имеет ли Луиджи отношение к исчезновению Англичанина? Знает ли, что с тем случилось?
– Погоди-ка! – встрепенулась мама, увидев, как я расстроилась. – Сейчас вспомню, что было написано в телеграмме. Секундочку. Дай подумать. – Она закрыла глаза, пытаясь напрячь ослабевшую память, и через минуту гордо объявила: – Вспомнила.
Там было написано: «Мама! В Палермо говорят. Роза связалась с Англичанином и ведет себя как рuttanа. Позорит семью. Останови ее. Посылаю пятьсот долларов. Луи».
– И это все? Ты уверена, что больше ничего?
– Может, я и старуха, – ответила мама, обиженно прищурившись, – но голова еще варит. Больше там ничего не было.
Итак, я не узнала ничего нового. Зацепиться было не за что. Может, я придавала телеграмме Луиджи слишком большое значение, а он просто услышал сплетню о своей сестре. И с Англичанином это никак не связано. Может, я ошибалась. И теперь даже не знала, что и думать. Все долгие недели, проведенные в больнице, я только об этом и размышляла. И страшно устала от своих мыслей.
– Так что с ним случилось-то? С Англичанином? – не унималась мама.
– Он пропал. Как папа. Я поехала к нему, в его дом, а его нет, и все вещи на месте. Я искала его, искала, но его и след простыл. Знаю только, что он исчез навсегда.
– Может оно и к лучшему, Роза. Луиджи это не нравилось. Очень не нравилось.
– Луиджи это не касается, мама. Совершенно не касается. Я уже не ребенок и могу делать что захочу.
От злости я даже закашлялась. А еще оттого, что давно так много не разговаривала. Пришлось выпить несколько чашек воды. Снова заболело в груди.
– Но ведь все хорошо. Роза. Не убивайся понапрасну. Теперь это неважно.
– Я и не убиваюсь.
– Нет, убиваешься. Вон вся покраснела. Ты и в детстве краснела, когда расстраивалась.
– Пожалуйста, мама, не надо спорить.
– Хорошо, Роза, только успокойся. Расскажи мне о чем-нибудь другом. Отчего случился тот пожар? Я слышала, вроде это был поджог.
– Нет, не поджог. Я замечталась…
– Так я и знала… – перебила мама, закатывая глаза.
– Поставила в духовку отличный sfincionе и не заметила, как он начал гореть. Очнулась, когда ворвались пожарные и вынесли меня на улицу. Я угорела. «Скорая» отвезла меня в больницу. Там я провалялась очень долго, пока за мной не приехали Гуэрра и Паче.
– Знаю. Луиджи прислал из Чикаго телеграмму о том, что с тобой случилась беда. Велел близнецам съездить и привезти тебя домой.
– А откуда он узнал? – Меня уже начала пугать осведомленность Луиджи.
– Это его работа-знать обо всем на свете. Говорят, у него повсюду шпионы. Ни одно событие на острове не проходит для него незамеченным. Это избавляет меня от необходимости писать ему, ведь о моих делах он узнает раньше, чем я сама. А я всегда терпеть не могла писать письма.
– Что ж, это хорошо, что он прислал близнецов.
Я так обрадовалась, когда они вошли в палату в своем шикарном костюме, похожие на настоящих бизнесменов. Видно, что дела у них идут хорошо.
– Гм. … – недовольно хмыкнула мама и заметно помрачнела. – Выглядят они отлично, да и денег куры не клюют, это уж точно. Но я за них боюсь, Роза. Впутались в какие-то темные делишки, в какую-то грязь. Они плохо кончат, Роза, нутром чую. Да и живут со шлюхой. Они тебе говорили? Спят втроем в огромной постели, привезенной на заказ из-за границы. Спаси и сохрани, Пресвятая Дева! Трое в одной постели!
– Вряд ли они смогли бы спать порознь, мама, разве не так?
Мама скроила презрительную гримасу.
– Не нравится мне это. Роза. Такой позор для всей семьи – сыновья Фьоре живут с грязной потаскухой. Бьянкамария Оссобуко! Да во всей округе не найдется мужчины, который бы с ней не спал. Она же берет меньше всех. У нее даже нет постоянных клиентов. А мои сыновья ввели ее в свой дом, как будто она знатная дама. Позор. Стыд и позор. Ноги ее не будет в моем доме. Я им так и сказала. Не пущу. Пусть даже и не приводят. Не пущу, и все тут.
– По-моему, ты несправедлива, мама. Если они с ней счастливы, нам должно быть довольно этого. Бедным мальчикам выбирать не приходится. Давай не будем про это забывать.
– Вот и Луиджи говорит то же самое. Но я не могу. Роза. Не могу с этим смириться.
Глава 5
За неделю я настолько окрепла, что выбралась в город. Стоило мне выйти на площадь, как меня окружили школьники в форменной одежде и стали приплясывать вокруг.
– Роза Фьоре вернулась домой. Это Роза Фьоре. Роза Фьоре. Роза Фьоре, – щебетали они писклявыми голосами.
Как странно: юное поколение знает, кто я такая, хотя я уехала отсюда, когда их родители еще сами были детьми. Но даже не это самое удивительное. История моей жизни превратилась в народное предание, и бабушки рассказывали ее внукам, сидя долгими зимними вечерами перед горящим камином. В одних версиях я убегала с бродячим цирком, отправлявшимся на полуостров: в других становилась пиратом, как мой предок Паскуале Фьоре: в третьих и вовсе оказывалась в Париже, где меня ждала слава знаменитой танцовщицы с сомнительной репутацией. Ни в одной из версий я не садилась в автобус до Палермо и не работала библиотекарем. Как бы то ни было, дети очень обрадовались, когда увидели, что живая легенда ходит среди них, живет и дышит.
Пересекая площадь, я заметила падре Франческо. Он как раз входил в chiesа. За эти годы он сгорбился и поседел. Я ни разу не исповедовалась после того дня, как священник онанировал под впечатлением от моих занятий сексом, в то время как мой любовник уже лежал мертвый, потому что его родной отец собственноручно перерезал ему горло.
Я медленно поднялась на холм, к кладбищу. Легкие все еще болели от усилий, приходилось останавливаться и отдыхать. Я распахнула ворота кладбища, и тут же нахлынули воспоминания. Я вспомнила, как много лет назад, в день похорон, лежала на земле перед этими самыми воротами, потому что внутрь меня не пустили. Тогда легкие тоже болели – от бесконечных рыданий.
Я шла мимо рядов белых надгробий с надписями и фотографиями. Мертвые смотрели на меня и улыбались. Интересно, когда люди фотографируются в студии, они думают о том, что снимок пригодится для памятника?
Я направилась прямиком к могиле Бартоломео. Она была ухожена: камень отполирован, нигде ни пылинки. Ни один сорняк не проник из-за ограды. На других могилах лежали искусственные цветы вопиющего синего и красного цвета; здесь же лежали свежие, со вкусом подобранные и явно принесенные этим утром. Интересно, кто здесь за всем ухаживает? Мне очень хотелось поблагодарить этого человека.
Я опустилась на колени перед могилой моего Бартоломео. Трудно поверить, что со дня его смерти прошло так много времени. После возвращения мне стало казаться, будто это случилось совсем недавно. Я провела рукой по надписи на камне: его имя, даты рождения и смерти. Края букв уже не были острыми, их сгладило.
Тех зим, которые я прожила без него.
И я стала рассказывать Бартоломео обо всем, что случилось после моего отъезда. С самого начала, ничего не упуская. Рассказала о том, как ехала на автобусе в Палермо. О работе в библиотеке. О квартирке на виа Виколо Бруньо. О Бабуле Фролла и ее бакалейной лавке. О директоре, Крочифиссо, Констанце и синьоре Риволи.
А потом и об Англичанине. Я знала, Бартоломео не обидится на меня за то, что я полюбила другого. Его я все равно люблю и всегда буду любить. Сначала я немного смущалась, описывая ему последние события, но постепенно осмелела и поведала все-все. Как Англичанин первый раз пришел в библиотеку, как я увлеклась им, но боролась с собой. А когда устала бороться, все получилось просто замечательно, я ожила и впервые в жизни почувствовала себя женщиной. Я рассказала о том, как мы занимались любовью и кулинарией. Каким веселым, необузданным и страстным оказался Англичанин. Как заставлял меня вытворять такое, чего я никогда бы не сделала. И как я его любила. А потом он исчез. И теперь я опять одна. Изо всех сил стараюсь держаться.
Потом я замолчала и немножко поплакала. Но затем решила, что Бартоломео не должен видеть моих страданий, ведь тогда он тоже будет страдать. Поэтому я перестала плакать и рассказала о пожаре в моей квартирке и о том, как лежала в больнице. И о том, как за мной приехали близнецы. А еще про то, как мама пристрелила Антонино Калабрезе, как близнецы нашли свое счастье с Бьянкамарией Оссобуко и как Луиджи стал чикагским миллионером.
Когда я окончила свой рассказ, было уже поздно. Я несколько часов простояла на коленях возле могилы, у меня онемели ноги и спина. Тогда я поцеловала юношескую фотографию Бартоломео и похромала прочь.
Я возвращалась на fattoria. радовалась тому, что исповедалась перед Бартоломео. Мне была приятна эта симметрия: Англичанину я рассказывала о Бартоломео, а Бартоломео – об Англичанине. Я считала, что между первой и второй моей любовью должен быть этот мостик.
Когда я вернулась домой, ноги сами понесли меня в la cucina. Не отдавая себе отчета в своих действиях, я закатала рукава и повязала фартук. Пришло время снова почувствовать себя дома на этой кухне. Примостившиеся в корзинке блестящие баклажаны навели меня на мысль приготовить сароnаtа, вкусное и сочное овощное рагу.
Порезав и посолив баклажаны, я на время оставила их, чтобы вышел горьковатый сок. Пока ждала, порубила на старом столе лук, немного помидоров и сельдерей. В моих натренированных руках лезвие ножа превратилось в быстро мелькавшую тень. Я мстила за Бартоломео, чья юная и прекрасная жизнь бессмысленно прервалась таким же ножом. Я мстила за Англичанина, потому что чувствовала: его уже нет в живых.
А еще я мстила за себя, за то счастье, которое у меня снова отняли. Очень скоро овощи превратились в однородную массу.
Потом я обжарила баклажаны в мамином лучшем оливковом масле и выложила их сохнуть, пока жарила щедро посоленный лук с помидорами. Когда соус загустел, добавила пригоршню каперсов, сельдерей, две пригоршни зеленых оливок и оставила все это немножко покипеть. Из кухни на улицу потянулся дивный аромат. Слонявшийся по двору старый Розарио сказал: «О-о! Роза уже дома». Сколько себя помню, Розарио всегда слонялся по двору. Когда придет время, нужно будет здесь его и похоронить.
Наконец я положила в соус баклажаны, немного сахара, плеснула виноградного уксуса и держала на огне, пока уксус не выпарился.
Еле дождалась, когда caponata остынет, и съела его со свежим хлебом. Как же хорошо дома!
Глава 6
Ласковые дни золотой осени становились все короче и прохладнее. Потом начали сереть. Солнце слабело, его лучи больше не пригревали землю. Я уже привыкла к тому, что вернулась в Кастильоне; судьба дописала главу моей городской жизни. И я ничуть не страдала, снова оказавшись на ферме.
Я заметно окрепла на свежем воздухе и домашней деревенской пище. Даже начала набирать вес, сброшенный после несчастного случая. На щеках заиграл румянец, да и выглядела я теперь моложе. Говорят, кое-кто в округе был готов приударить за мной, но я пресекала любые попытки ухаживания как смехотворные. Никогда больше не полюблю. Разве можно сравнить кого-то с Англичанином? Второго такого нет. Пока мои глаза не ослепли, разве могу я польститься на того, кто ему в подметки не годится? Нет, не могу.
Я по-прежнему грезила об Англичанине. С нетерпением ждала ночи, чтобы сбежать от суеты фермерских забот в свою прежнюю комнатку и погрузиться в сладкие сны. Но даже во сне Англичанин все время ускользал от меня. Я стремилась к нему по зыбучим пескам, через пустыни и суровые моря, шла вдаль под палящим солнцем; но стоило мне приблизиться к цели путешествия и с неописуемой радостью увидеть, как он протягивает ко мне руки, – и я тут же просыпалась, не успев к нему прикоснуться. И потом, смертельно разочарованная, хотела вернуться в свой сон, дождаться счастливой развязки, которой меня лишили. Я страстно желала дотронуться до него, почувствовать его, поцеловать, обнять, окунуться в восторг нашего воссоединения. Но чары сна рассеивались, и мое воображение не могло их вернуть. Мне опять остается пустота, холод и одиночество.
Такими были изнуряющие ночи. Дни проходили менее напряженно. Не нужно было преодолевать зыбучие пески и бороться с бурными морями. Только макаронные горы и суповые моря, которые нужно приготовить для проголодавшихся работников.
Пришла зима с ее утренними заморозками и вечерами в la cucina перед очагом, когда все болтали и обменивались сплетнями. Неизменно присутствовал и призрак Бабушки Фьоре, забавлявший собравшихся смешными, а порой и непристойными рассказами о жизни на fattoria прошлом столетии. Иногда Бабушку приходилось выгонять, особенно если приходили гости, – так отвратительно она себя вела.
Последние дни перед Рождеством прошли в суматошной подготовке к праздникам. Как и в юности, я с головой окунулась в ощипывание фазанов, выпекание пирогов, марципанов, кексов и прочих рождественских атрибутов.
Мама наконец приняла решение, какую именно свинью мы принесем в жертву. Честь зарезать ее предоставили мне. Я долго точила ножи, оглашая дом лязгом металла о металл. Пахло раскаленной сталью и моим потом, выступившим от чрезмерных стараний.
Я заколола волосы, чтобы не перепачкались в крови – ее нужно до капельки собрать для приготовления колбас, – и закатала рукава до локтей. Потом, надев резиновые сапоги и кожаный фартук, взяла ножи, пилу, чистые миски, ведра с горячей водой и вынесла все во двор, к загону, где несчастная хрюшка, разлученная с собратьями, ждала моего появления.
Свинья обреченно взглянула на меня, увидела в моих глазах свою смерть и жалобно хрюкнула. С тех пор как я в последний раз резала животное, прошло больше двадцати пяти лет, но волнения я не испытывала. Взяла ее за голову и всадила самый острый нож ей в шею, точно под грудной костью. Почувствовав, что нож уперся в кость, я подсунула его под грудину и углубила еще на пару дюймов, направив острие вверх, к голове. Когда я перерезала артерию, хрюшка вдруг ожила, задергалась и стала лягаться. Из раны фонтаном хлынула кровь, и я тут же подставила заранее приготовленное ведро, чтобы собрать все до капельки для моих колбас. Отодвигала полные ведра и подставляла новые.
Потом, положив мою свинку на бок, я начала ее брить. Для этого нужно вылить горячую воду на небольшой участок туши, а когда щетинки размякнут – яростно счистить их специальным ножом. Секрет в том, чтобы выскоблить все дочиста.
Свиные ножки я опустила в ведро с горячей водой и хорошенько их оттерла. Теперь можно было специальным крюком отделить копытца. После этого я окатила свинью холодной водой, чтобы смыть приставшую кожу, щетинки и пятна крови.
Затем я распилила грудину и подвесила свинью за сухожилия задних ног. Осторожно разрезав тушу между ляжками, вывалила кишки в миску. А потом вылила внутрь несколько ведер холодной воды, хорошенько обмыла тушу снаружи и оставила ее открытой, расперев палками.
Пусть окоченеет за ночь. Бросив легкие собакам в качестве деликатеса, я унесла в дом ведра с кровью для колбасы, вместе с кишками и прочими внутренностями, которые нужно было промыть.
Когда, покончив с этим делом, я вошла в дом, мое лицо и руки были перемазаны кровью. Всклокоченные волосы, вылезшие из пучка, в который я их стянула, лезли в глаза. В кухне я увидела маму, тяжело навалившуюся на стол.
– Мама! – закричала я, выронив нож и ведро с кровью. Кровь растеклась по полу, залив мне ноги и подол платья.
– Мама!
Я подбежала и приподняла мамину голову, лежавшую на подушечке из свежего теста. Мама издала тихий стон, значит, она еще жива.
– Мама, мамочка, скажи что-нибудь. Не умирай. Пожалуйста, не умирай, – молила я, глотая слезы.
Мама снова застонала, как будто пыталась заговорить.
Что, мама? – спросила я. – Что ты хочешь мне сказать? Может, позвать священника?
Мамины глаза вспыхнули: нет, ей нужно не это.
– Роза, – наконец пробормотала она скрипучим голосом, показывавшим всю глубину ее страданий. – Девочка моя, – медленно говорила она, прерывисто дыша, – я должна тебе кое-что сказать.
Тут ее передернуло от внезапной резкой боли.
– Ничего не говори, мама. Не надо говорить, лучше отдохни, а я сбегаю за доктором.
– Нет Роза, поздно звать доктора. Слушай. Я должна тебе кое-что сказать, пока еще жива.
– Ты не умрешь, мама. Пожалуйста, отпусти меня за подмогой и за доктором.
– Нет, Роза. Слушай меня. У нас мало времени. Я должна сказать тебе что-то очень важное. – Она тяжело дышала. – Роза, твой отец тебе не отец.
– Что?
– Тот, кого ты считала отцом, то есть Филиппо Фьоре, на самом деле тебе не отец.
От изумления я открыла рот.
– Да, доченька. Любой, у кого есть глаза, заметит, что ты не его ребенок. Твоим настоящим отцом был… – Мамино дыхание сделалось еще более частым и затрудненным. – Им был…
Теперь она дышала так, что заглушала все прочие звуки. В ее горле уже застрял предсмертный хрип. Сделав последнее, невероятное усилие, содрогаясь всем телом, она проговорила:
– Роза, твоим отцом был…
Но закончить эту фразу мама не успела. Ее шея ослабла, и голова упала обратно в тесто, которое уже хорошо поднялось.
– Мама, мама, мама! Нет! Нет! – кричала я, баюкая ее безжизненное тело и поворачивая его из стороны в сторону, как будто пытаясь разбудить.
– Нет, нет, нет… – всхлипывала я. Пусть это будет неправда. Ошибка. Мамин час еще не пробил. Я долго стояла, обнимая маму. Я не могла дать ей уйти. И плакала, плакала самыми горькими слезами. Они стекали по моим щекам и капали на мамины.
Мама только что вернулась в мою жизнь, мы только-только стали понимать друг друга, чего не было в детстве. И вот ее нет. Еще одна смерть. Еще одна потеря. Сколько же скорби может выпасть на долю одной женщины? Мне казалось, что ее уже и так слишком много.
Возможно, я все это придумала, но точно помню, что, когда я в полутьме баюкала маму, рядом появился призрак Бабушки Кальцино.
– Отпусти ее, Роза, – сказала Бабушка. – Ей пора.
Я все еще плакала и обнимала маму, когда с полей на ужин вернулись братья-Леонардо, Марио, Джулиано, Джузеппе и Сальваторе.
Увидев на кухне последствия страшной бойни – нож с окровавленным лезвием и огромную лужу крови на полу, – а также и свою сестру в полубезумном состоянии, обнимавшую мамино тело, они сразу же решили, что случилось самое страшное.
– Что ты натворила, Роза? – спросил Леонардо, и в глазах его застыл ужас, потому что он видел перед собой не просто убийцу, а того хуже – убийцу родной матери.
– Мама умерла! – заголосила я, и слезы с новой силой хлынули из глаз, потому что я понимала: сейчас придется объясняться с братьями. – Я пришла сюда, когда зарезала свинью, и увидела, что мама упала на стол.
Все произошло так быстро, что я даже не успела позвать вас или доктора. Я обнимала ее, а она умерла.
Братья переглянулись, подумав одно и то же: я свихнулась и убила нашу маму. Леонардо кивком показал Марио, Джулиано, Джузеппе и Сальваторе, чтобы они вслед за ним вышли из кухни.
– Марио, бери Джулиано – и быстро в город, за доктором. Сальваторе, ты с ними – за полицией. Скажешь, что Роза зарезала маму. Джузеппе, приведи пару-тройку ребят – на случай, если ситуация станет опасной. А я попробую ее угомонить до вашего возвращения. Торопитесь.
Марио, Джулиано, Сальваторе и Джузеппе помчались со всех ног, а Леонардо вернулся на кухню – разбираться со сбрендившей сестрой.
– Роза, почему бы тебе не отпустить маму? – спросил он так, как все мы разговаривали с придурком Розарио.
– Я хочу еще немного побыть с ней, Лео. Она может замерзнуть.
– Давай-ка, Роза, отпусти ее. Мы должны разложить ее на столе, иначе она окоченеет в такой позе, и мы не сможем положить ее в гроб. Ты ведь этого не хочешь, правда?
Я неохотно разжала объятия и помогла Леонардо уложить тело на стол. Увы, труп испачкался в крови – видимо, от соприкосновения со мной, грязной после операции со свиньей.
Кровавые следы моих рук остались на маминых щеках, руках и одежде.
Стоило мне отвернуться, как Леонардо поднял с пола нож и спрятал его за спину. Потом он объяснил, что сделал это на случай опасности. Он вполне допускал, что я могу на него напасть. Прошла целая вечность, прежде чем вернулись его посыльные. Леонардо вздохнул с явным облегчением.
Старый семейный врач, доктор Леобино, вошел в кухню, а двое полицейских застыли в дверях: вдруг я захочу сбежать? Пистолеты они держали наготове. За их спинами, на безопасном расстоянии, маячил жалкий падре Франческо.
– А теперь, Роза, – сказал доктор Леобино, робко подходя к столу, на котором лежала мама, а рядом стояла я, сложив руки на груди, – расскажи мне, что здесь произошло.
– Доктор, мама умерла.
– Можно мне на нее взглянуть?
– Да, доктор, но мне кажется, ей уже не поможешь.
– Хорошо, я только взгляну.
Он тщательно осмотрел тело в поисках ран, но, конечно, ничего не нашел.
– Ты права, Роза. Ей уже не поможешь. Расскажи, как она умерла.
– Я резала свинью для рождественского обеда. Вошла со двора и увидела, что мама навалилась на стол. Она месила тесто, и ее голова упала прямо в него.
Я поняла, что дело плохо. В панике опрокинула ведро с кровью, из которой собиралась приготовить свою фирменную колбасу…
– Да, Роза, с твоими колбасами не сравнится ничто на свете, – поддакнул доктор.
– Кровь разлилась по полу. Я подбежала к маме. Думала, что она мертвая, но оказалось – живая. Подняла ее голову с теста. Мама хотела мне что-то сказать, но едва дышала. Я просила ее подождать, пока сбегаю за вами и за братьями. Но мама сказала, что времени нет. Она дышала так, как будто подавилась, и издавала смешные горловые звуки, а потом ее голова запрокинулась, и я поняла, что мама умерла. Я долго обнимала ее, не хотела отпускать. Я что-то сделала не так, доктор?
– Нет, Роза, все правильно. Мне очень жаль тебя. Твоя мама была замечательная женщина. Да упокоится она с миром.
Повернувшись к полицейским, он сказал:
– Пойдемте, господа. Нам здесь делать нечего. – И вышел, пройдя мимо братьев, которые выглядели весьма бледно. – Да уж, «сестра маму зарезала», – буркнул он, поравнявшись с Сальваторе.
