Текст книги "Lа Cucina = Кухня"

Автор книги: Лили Прайор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Убедившись в том, что все спокойно и я не полосну его мясным ножом, вошел падре Франческо. Совершил подобающие случаю обряды, попутно измазавшись в крови. Она впиталась в подол его белоснежной ризы, волочившейся по полу, и, выходя из нашего дома, он был похож на священника, отпевавшего прямо на бранном поле.

Позже мы долго над всем этим смеялись, но я на всю жизнь запомнила, как братья заподозрили меня в убийстве мамы.

Глава 7

Похороны отложили на несколько дней, чтобы Луиджи успел прилететь на самолете из Чикаго. Самолет! У нас еще даже не слышали о том, чтобы кто-нибудь летал на самолете.

Отсрочка привела к определенным неудобствам, ведь мама лежала на кухонном столе. Во время еды мне, братьям и работникам приходилось рассаживаться на одном конце стола, другой занимала мама.

Я хорошо потрудилась над маминым телом. Надела на него лучшую одежду, вплела в волосы искусственные цветы. Разложила по бокам пахучие листья и ягоды. Цветов в это время года было мало, а я отлично знала, что мама не одобрила бы ненужные траты. Свечи горели днем и ночью. К счастью, было холодно, и того одеколона, которым я опрыскала тело, оказалось вполне довольно, чтобы оно не воняло.

Рождество выдалось печальное, хоть мы и делали вид, будто нам весело. Свинина получилась сочной, с хрустящей корочкой и даже лучше, чем я надеялась. Я подала ее с соусом из наших яблок, жареной картошкой с розмарином и горным шпинатом. Хрюшка была нежная, все ее нахваливали.

И правильно зарезана, с этим все согласились. Семья единодушно решила, что я – лучший в мире специалист по разделыванию мяса.

Наконец, в канун Рождества, из Америки прибыл Луиджи с женой, барменшей из Лингваглоссы. Они были похожи на кинозвезд. На ней даже была шуба, которую она сунула мне под нос, едва переступив порог. Барменша теперь слишком важная дама для нашего старого дома. Она морщила нос при виде грязи, паутины и того, как я веду хозяйство. У нее в Чикаго была горничная.

Увидев труп, она вскрикнула и заявила, что он выглядит нелепо и как хорошо, что она не взяла с собой детей: им бы потом всю жизнь снились кошмары. Она привезла с собой столько багажа, что Розарио, таская его в дом, чуть не заработал грыжу. Уж кто-кто, а он привык к тяжелой фермерской работе. По-моему, барменша считала эту поездку чем-то вроде показа мод. Пока они с Луиджи жили на ферме, она переодевалась по меньшей мере четыре раза в день.

Луиджи относился к жене снисходительно. Его занимали более серьезные дела. На чикагских пиццах он отрастил брюшко и ни на секунду не выпускал изо рта сигару. В промежутке между его приездом и отъездом к дому все время подкатывали сверкающие автомобили. Из них выходили незнакомые мужчины в костюмах, и Луиджи часами разговаривал с ними наедине, так что нам просто некогда было поболтать с братом.

Похороны больше нельзя было откладывать, и они состоялись в первое утро нового года. Было на редкость холодно, когда процессия поднималась по склону холма к церкви Святой Марии, откуда проследовала на кладбище. В третий раз я совершала этот путь – сначала провожая моего возлюбленного, потом пустой гроб человека, который теперь оказался мне не отцом, и, наконец, маму. Скоро настанет и мой черед.

Мы прошли мимо могилы Бартоломео. Он улыбнулся мне с фотографии на памятнике, совсем еще мальчишка. Как забавно: он останется юным, а я состарюсь. Какой странной парой мы бы теперь стали, подумала я.

Процессия остановилась возле участка семьи Фьоре. Земля возле пустой папиной могилы уже была разрыта – поджидала маму.

Падре Франческо приступил к своим обязанностям. Он хорошо заработал, отпевая тех, кого я любила.

– In nomine padre, filii et spiritu sanctus…[29]29
  29 Во имя Отца, Сына и Святого Духа… (искаж. лат.)


[Закрыть]

Луиджи нанял профессиональных певцов, приехавших из Агридженто, и под пение «Ave Маriа» гроб опустили в могилу.

На обратном пути процессия распалась на группы по двое-трое. Говорили о том, о чем обычно говорят после похорон. Я оказалась рядом с Луиджи. К счастью, нас никто не слышал. Зычный голос барменши из Лингваглоссы раздавался где-то вдалеке.

Мне было о чем спросить Луиджи. Из всех братьев он скорее всего мог знать правду.

– Луиджи, мама успела немного поговорить со мной перед смертью.

– В самом деле? – переспросил он с американским акцентом.

– Да.

– Ну, и что же она сказала?

– Было трудно разобрать, она очень неровно дышала, была при смерти. Но я уверена, что она сказала, будто бы папа – не мой настоящий отец.

– А, значит, она все-таки тебе призналась.

– Это что, правда?

– Да, правда.

У меня было такое ощущение, словно меня ударили кулаком в живот, точно под грудной клеткой. Я чуть не задохнулась. Значит, это правда. Я наивно надеялась, что Луиджи скажет, мол, перед смертью у мамы помутился рассудок и она просто все это выдумала.

– Я понимаю, Роза, для тебя это удар, но это правда. Ты действительно появилась на свет не от семени Филиппо Фьоре.

– А ты знаешь, кто мой настоящий отец?

– Конечно, я кое-что слышал. Папа всегда считал тебя своей дочерью. Он свято в это верил. Скорее всего, он вообще ни о чем не знал, даже не догадывался. Ты, без сомнения, была его любимицей. Скажи, ты уверена, что через столько лет действительно хочешь узнать правду?

– Конечно, хочу. Мне это необходимо. Назад пути нет. Говори, кто это.

– Вот как все получилось. В молодости наша мама была страстной женщиной. Обожала общество мужчин. Это не значит, что она не любила папу. Вовсе нет. Просто в те годы ей было трудно устоять, если мужчина оказывал знаки внимания. Впрочем, для нее это ничего не значило. Совсем ничего. Просто физическое удовольствие.

– Так кто же это? Не мучай меня, Луиджи.

– Да, да. Я как раз подхожу к самому главному. Просто объясняю, в чем причина.

– Луи! – взмолилась я.

– Хорошо, будь по-твоему. Это священник.

– Падре Франческо?

– Да.

– Мой отец – падре Франческо?

– Да. Извини, что вот так обрушиваю на тебя эту новость, но ты сама меня вынудила. Всем нам это совершенно безразлично. Ты все равно наша маленькая сестренка.

Падре Франческо, священник-извращенец. Я не могла в это поверить. По телу побежали мурашки. Луиджи отстал, чувствуя, что мне нужно побыть одной, переварить неприятную новость. Нет, этого не может быть. Тут какая-то ошибка. Священник был мне отвратителен. Я его всегда не любила, особенно после того, как умер Бартоломео и он надругался над моим доверием, отказал мне в заступничестве церкви и онанировал, слушая мой рассказ. С тех пор я не перемолвилась с ним ни словечком и отвернулась от церкви, которую он представлял. Оказаться дочерью такого человека – что может быть ужаснее? А тот, кого я всегда считала отцом, – добрый, родной и тихий Филиппо Фьоре – всего лишь рогоносец. А вдруг он ненавидел меня, живое свидетельство измены своей жены?

Поначалу я хотела, расспросив об отце, не останавливаться на достигнутом и узнать у Луиджи, что он знает про Англичанина. Но я была слишком потрясена и других новостей попросту бы не выдержала. По дороге на fattoria я слышала позади себя дробный топот близнецов. Я обернулась, и они нагнали меня, смущенно улыбаясь.

– Роза, нам нужно тебе кое-что сказать. Порадовать тебя в этот скорбный день. Мы хотим, чтобы ты узнала это раньше всех. Мы скоро станем отцом.

– Ой, мальчики, как здорово! Я так за вас рада. За всех троих. – Я старалась изобразить счастье, но получалось плоховато: очень уж хотелось закричать и вопить долго-долго.

– Спасибо. Мы сами узнали только сегодня утром. Бьянкамария Оссобуко носит ребенка. Нашего ребенка. И неважно, кто из нас отец. Этого не узнаешь, и потом, мы ведь одно целое. Он будет нашим ребенком. Доктор говорит, у него есть все шансы родиться нормальным. Если будет девочка, мы назовем ее в твою честь.

– Я польщена. И очень за вас рада, честное слово. Нам так нужны хорошие новости, ведь в мире столько горя.

Близнецы заковыляли прочь – поделиться радостью с остальными братьями. Как бы возмутилась мама!

Шлюха носит под сердцем дитя. А вдруг ребеночек унаследует отцовское уродство? Эта мысль тяжким грузом давила мне на плечи.

Вскоре мы добрались до дома, я приготовила чай и подала его в переднюю гостиную. Перекусили ветчиной из мяса той самой свиньи, хлебом и разными соленьями. Ели без удовольствия: ветчина напоминала о дне маминой смерти. Одна барменша из Лингваглоссы съела столько, что могла и занемочь. Дальние родственники и знакомые лишь слегка перетупили. На столе был еще и холодный фазан, а на десерт – яблочный пирог с айвой. Как только все разошлись, я убрала посуду и легла спать. Нужно было о многом подумать. Горький выдался денек.

На следующее утро Луиджи и барменша из Лингваглоссы уезжали в Штаты. Когда они уже садились в автомобиль, чтобы отправиться в аэропорт, я вдруг решилась: сейчас или никогда. Нужно спросить Луиджи, что ему известно об Англичанине.

– Он плохой человек, Роза. Мне не понравилось, когда я услышал, что ты с ним связалась. Никуда негодное отребье, вот он кто. Поэтому я его устранил.

Шофер завел мотор.

– Устранил? – переспросила я. ничего не поняв.

Машина тронулась с места. Я шла рядом с открытым окошком. Все стали махать им вслед.

– Мне пришлось убрать его, – услышала я слова Луиджи сквозь прощальные крики и рокот мотора. – Больше ты его не увидишь.

Я уже не могла угнаться за автомобилем.

– Ты хочешь сказать, что он мертв? Ты убил его? – закричала я вдогонку. Но было поздно, Луиджи уехал. Больше я с ним не виделась. Год спустя его нашли в подземном гараже с пулей в черепе. Но я опять забегаю вперед.

Я поспешила на кухню и замесила тесто для хлеба к ужину. Итак, мой брат убил моего возлюбленного. Отличное начало дня.

Я месила, месила тесто с такой силой, что преклонного возраста стол ходил ходуном. Мама умерла, священник – мой отец, брат убил моего любимого. Впервые в жизни я испугалась за свой рассудок. И вдруг почувствовала, что все валится из рук. Мой кулак, чвакнув, упал в тесто. Какие еще испытания готовит мне судьба?

Итак, мое предположение верно: подручных Луиджи интересовала не я, а Англичанин. Но почему? Зачем?

Откуда Луиджи о нем узнал? Это может означать только одно: Англичанин был как-то связан с мафией. В конце концов, Луиджи так и сказал. Но что могло быть между ними общего?

Почему Луиджи назвал Англичанина никуда не годным? Что он о нем знал, чтобы составить такое мнение?

Я частенько размышляла над словами Англичанина: что он не скажет мне, куда уезжал из Палермо, когда убили Крочифиссо, и чем там занимался, «для моей же собственной безопасности».

Он сказал: когда опасность минует, он мне все расскажет. Ясно, что это не может быть связано с написанием кулинарной книги. Как жаль, что я тогда не надавила на него, не заставила признаться. Но я была так влюблена, что соглашалась со всем на свете.

Теперь я уже ничего не узнаю: мой брат убил Англичанина. От Луиджи не добьешься ни слова, даже если я смогу найти его в другом полушарии. А еще я знала, что, даже если сойду с ума от всего этого, Англичанин все равно не вернется.

Он мертв. Я давно это чувствовала. Сердце подсказало. Пропавшие никогда не выживают. И все-таки, вплоть до сегодняшнего дня, когда я узнала правду, я тешила себя глупыми надеждами на чудо. Мечтала о том, что когда-нибудь, пусть очень нескоро, мы снова будем вместе. Теперь не осталось даже мечты. Он мертв. Такой живой и полный жизни человек умер. Я силилась представить это, но ничего не получалось. Старалась вообразить себе его труп, чтобы поверить. Разве можно, как пламя свечи, загасить такую сильную жизнь, которая была в нем? Я не могла с этим смириться. И ненавидела Луиджи. Я била тесто так, как будто это лицо моего брата. Со смерти Бартоломео я ни разу не месила тесто с таким остервенением.

Глава 8

На следующий день я отправилась в город: у меня было важное дело к папочке-священнику. Смятение чувств придавало сил моим ногам, и к chiesa я почти подбежала.

Я вошла и увидела падре Франческо возле алтаря, как и тогда, двадцать шесть лет назад, после ночи любви с Бартоломео. Запах ладана, мерцание свечей и статуя плачущей Девы Марии словно вернули меня в тот страшный день.

Годы сгорбили padre, его жгучие черные волосы поседели и поредели. Лицо избороздили морщины, глаза потускнели.

– Здравствуйте, отец, – позвала я с невольной иронией.

– Кто здесь? – он аж подпрыгнул, услышав за спиной незнакомый голос.

– Это Роза.

– Роза? – удивленно переспросил он. – Роза… – повторил задумчиво, себе под нос.

Шаркающей походкой он подошел ближе и впился в меня взглядом замутненных катарактой глаз. Не сразу, но узнал.

– О, дитя мое. Я тебя знаю. Мне знакомо твое лицо, хотя имени не помню…

– Меня зовут Роза Фьоре, – тихо сказала я.

Мне показалось или он действительно на долю секунды потерял самообладание?

– Ах да. Роза. Роза Фьоре. – Он повторил это самому себе, как будто хотел освежить память. – Я знал твоих родителей.

– Вы хорошо знали маму, не так ли, падре?

– Ну да. А почему ты спрашиваешь?

– Потому что мне нужно кое-что узнать. И я хочу вас кое о чем спросить.

– Понятно. Ну, тогда пройдем в ризницу, дитя мое. Там мы сможем поговорить.

Я сомневалась, стоит ли идти с ним. Странно, но я боялась оставаться с padre наедине. Что-то в священнике пугало меня. И все-таки я последовала за ним в ризницу. Он подошел к скамье, и мы сели.

– Так что же я могу для тебя сделать, дитя мое? – спросил он, лукаво поглядывая на меня. – Ты пришла исповедаться?

– Нет, не исповедаться, – ответила я, растерявшись от того, что воспоминания ничуть его не смутили. Жаль, что тогда я не устроила скандал из-за его поведения. Но на сей раз я пришла с иной целью, и нужно было немедленно собраться.

– Перед самой смертью, – начала я, – мама пыталась мне что-то сказать об отце. Она успела сообщить, что Филиппо Фьоре не настоящий мой отец. Но умерла раньше, чем назвала имя настоящего.

– Понятно.

– Потом я поговорила с моим братом Луиджи.

– Ну и?

– И он сказал…

– Да?

Я сглотнула.

– Он сказал, что мой отец – вы.

Я не отрываясь следила за его реакцией. И остолбенела, когда он начал хрипло смеяться.

– Я твой отец? Ха-ха-ха! Смешно. Очень смешно. – Он все хохотал и хохотал, издавая звук, похожий на шум воды, падающей в водосток.

– А что тут смешного?

– То, что у меня вообще может быть ребенок. Ха-ха-ха. Видишь ли, моя милая, за всю свою жизнь я ни разу не спал с женщиной. Они меня никогда не интересовали, если ты понимаешь, что я имею в виду.

– Значит, вы мне не отец. Это точно?

– Увы, Роза. Жаль тебя разочаровывать, но это так.

– Я вовсе не разочарована, падре. Вы мне отвратительны, – сказала я и тут же ушла.

Он все еще смеялся, когда я вышла из chiesa. Сердце мое ликовало: этот извращенец мне не отец. Луиджи ошибся. И ничего-то он не знает. Но если это не Филиппо Фьоре и не падре Франческо, тогда кто? Несли Луиджи ошибся в этом, мог ли он ошибаться, говоря об Англичанине? Может, он вообще все наврал?

Когда я вернулась на fattoria, Розарио слонялся по двору, ковыряя землю носком ботинка, и курил трубку, выпуская в воздух клубы синего дыма.

Увидев меня, захромал навстречу: явно поджидал.

– Чего ты хочешь, Розарио? Я очень устала, и у меня куча дел.

– Розарио поговорить с Роза, – ответил он.

– Хорошо. О чем?

– Розарио сказать Роза кое-что.

– Ну?

– Розарио Роза папа.

Пресвятая Богородица!

– Что ты говоришь, Розарио? О чем ты? Он разволновался и стал бормотать себе под нос что-то нечленораздельное.

– Розарио идти в la cucina. Идти. Идти и поговорить с Роза.

Я привела его в дом, усадила за стол и налила ему пива, чтобы прочистить мозги.

– Ты сказал: «Розарио Роза папа». Так объясни мне, о чем ты. Не спеши. И не бойся. Просто расскажи то, что хотел.

Розарио потер лоб ладонью. Он всегда так делал, когда волновался и хотел собраться с мыслями.

– Ну, давай же, – ободрила я. – Нас никто не услышит. Здесь только Розарио и Роза. И Розарио расскажет Розе все, что знает.

– Ночь. Темно, холодно. Розарио в коровнике. Там тепло, да?

– Да-

– Розарио нельзя в коровник. Она сказала. Но он не хотел плохо. Только погреться, да? Да. Продолжай, Розарио. Никто тебя не обидит.

– Она пришла. Я не знал, что она. Темно, да?

– Да, темно. Продолжай.

– После зажгла фонарь. Очень злая. Била Розарио. Кнутом.

Сказала: ошиблась, перепутала. Сказала: если Розарио болтать, в тюрьму его, да? Не хочу в тюрьму. Tы меня не в тюрьму, да?

– Нет, Розарио, не беспокойся. С тобой ничего не случится, я обещаю.

– Потом bambina. Bambina Розарио. Она сказала: он не знать bambina. Или любить ее. Не разрешила. Не трогать, не любить, не разговаривать, а не то посадит Розарио в тюрьму. Но Розарио любит Роза. Всегда любит. Теперь ее нет. Умерла. Не посадит Розарио в тюрьму. Розарио Роза папа. Роза Розарио bambina.

Боже милостивый! Так этот полоумный и есть мой отец.

– Не волнуйся, Розарио. Никто не будет тебя бить, сажать в тюрьму и вообще обижать. Я не позволю. А теперь мне нужно хорошенько все обдумать. Так что иди, Розарио, дай Розе подумать. Все будет хорошо. Обещаю. Тебе не сделают ничего плохого. Иди и работай. Ъя нужен в поле.

Он допил пиво и ушел из la cucina. Я немножко побилась головой об стол в надежде, что физическая боль пересилит душевную.

Я – дочь полудурка. Как мама могла так со мной поступить? Без сомнения, Розарио сказал правду. Когда он говорил, я была поражена нашим физическим сходством. У него такой же нос, как у меня, и глаза тоже зеленые. Те же изогнутые брови, зубы и фигура. Раньше я этого не замечала. Сказать по чести, я к нему никогда не приглядывалась. А еще выражение его лица, движения, жесты.

Я как будто смотрелась в зеркало. Мой отец – полоумный. Что может быть хуже?

Я бросилась к плите и подогрела несколько panеllе, которые приготовила на второй завтрак. Стала запихивать их в рот и ела до тех пор, пока гнев не остыл. Нужно сохранять спокойствие. В моей жизни были трагедии и посерьезнее.

Глава 9

Я и не заметила, как прошел год после моего возвращения в Кастильоне. Теперь я занималась фермой вместо мамы. Кое-что изменила и, признаться, гордилась своими нововведениями. Организовала строгую бухгалтерию и записывала все расходы в специальные журналы, вроде тех, что были в библиотеке. Устроила себе маленький кабинет и обставила его внушительными шкафами, купленными в Рандаццо. Обзавелась острыми карандашами, всяческими ручками, бумагой, конвертами всевозможных размеров, папками и резиновыми печатями. Мне все это очень нравилось.

Впрочем, изменения касались не только управления делами. Я провела и хозяйственные улучшения: проложила трубы, соединившие ферму с ближайшим водоемом, и оборудовала систему канализации.

Отремонтировала несколько домиков на дальнем конце фермы и вселила в них Розарио и еще нескольких работников с семьями. В конце концов, не может же мой отец жить в хибаре.

Я переборола депрессию, начавшуюся, когда я выяснила, кто меня породил. Да, Розарио умственно отсталый, но добрый и честный, и я была очень тронута его преданностью. Любовь ко мне, которую он скрывал, пока была жива мама, теперь проявлялась у него тысячью разных способов. Он приносил то цветы, которые сорвал с живой изгороди, то свежее яйцо, прямо из-под курочки. После еды мыл посуду, не обращая внимания на шуточки, которые отпускали в его адрес мои братья и работники. Короче говоря, со временем он меня победил, и я помимо своей воли прониклась к нему симпатией.

Вскоре я купила трактор, первый в округе, и грузовик, чтобы возить товар на рынок. Соседи брюзжали, что от таких расходов мама переворачивается в гробу, но они попросту завидовали. Я была убеждена, что нужно развиваться, а не работать по старинке.

Я не настаивала на том, чтобы возглавить ферму, но мои братья совершенно не умели вести хозяйство. Каждую минуту кто-нибудь из них врывался в la cucina спрашивал, как бы в этом случае поступила мама. Поэтому вся ответственность естественным образом перешла ко мне. Именно я решала, на каком поле что сеять. Я выбирала, какую скотину разводить, а какую зарезать. Я командовала, что из урожая оставить на складе, а что продать. У нас в роду всегда были сильные женщины – я подозреваю, что мужчины попросту не брали на себя труд работать головой.

В отличие от Англичанина. Вот кто был мужчиной в полном смысле этого слова.

Впрочем, несмотря на навалившиеся обязанности, я не пренебрегала и кухней. Пожалуй, никогда еще ни мои братья, ни работники, которых становилось все больше, не питались так хорошо. Я готовила для них завтраки, обеды и ужины. Кормила то тушеной говядиной, то молочным поросенком. По-прежнему пекла домашний хлеб, обязательно подавала вкусный десерт или свежий сыр и яблоки.

Я была по-своему счастлива. У меня не было любовника, поэтому я не испытывала любовных взлетов и крахов. Могла только вспоминать, как чувствовала мужчину внутри себя, как стонала, когда его твердый член проникал в меня, и как обхватывала его тело, подобно сомкнувшимся цветочным лепесткам.

Я очень часто вспоминала Англичанина, особенно когда готовила те блюда, которые мы когда-то творили вместе. Уплетая спагетти, я всегда улыбалась своим воспоминаниям о той ночи. И не переставала по нему скучать. Иногда думала о том, как бы все обернулось, если бы он не пропал. И спрашивала себя: продлилась бы наша любовь дольше, чем-то лето, или нет? Здравый смысл подсказывал мне, что рано или поздно он все равно вернулся бы к себе в Оксфорд, Лондон или в один из тех английских городов, о которых я читала в библиотечной книжке.

А если бы не уехал, что тогда? В такие минуты мои руки замирали в миске с тестом, взгляд становился мутным и воображение начинало свой полет.

Однажды я увидела нас на ступенях кафедрального собора Палермо. Было начало лета. Пожалуй, май, когда свет кажется серебристым, а ветерок еще прохладен. На мне розовый костюм, которым я так гордилась, и маленькая шляпка-«таблетка» с вуалью. В лицо летит яркое конфетти, и я смеюсь. Англичанин, одетый в строгий костюм, стоит рядом и улыбается своей обманчивой улыбкой.

Мы садимся в поджидающий нас экипаж, и я подбрасываю в воздух букет оранжевых цветов. Девушки визжат, протягивают руки, но его ловит развязная Констанца.

Сотрудники библиотеки, постоянные читатели, бедные студенты – все здесь, даже директор и signora в дорогущем костюме. Все, кроме синьоры, которая слишком хорошо воспитана, смеются, кричат, хлопают в ладоши и подбадривают нас, когда мы уезжаем.

Я даже слышала цокот копыт по гравию. Англичанин нагибается и целует меня, его усы щекочут мне губы.

– Что у нас на обед. Роза? – спрашивает он.

Вот только это не Англичанин. Это Джулиано зашел на кухню.

Я мысленно отчитала себя за то, что зря тратила время, увлекаясь фантазиями, и тут увидела: утро-то уже кончилось. О, ужас! Скоро работники придут на обед, а сардины, которые нужны мне для pasta con sarde, сами не вынут из себя кости.

Я быстро почистила целую гору печальных рыбин, лежавших передо мной на столе. Мне было приятно думать, что, по-видимому, в этот раз я побила все рекорды скорости чистки рыбы. Быстро отрезала головы и обваляла сардины в пикантном кляре по моему собственному рецепту.

Обжарила лук в оливковом масле, добавила несколько пригоршней свежайших листьев фенхеля, немного изюма и кедровых орехов и несколько минут держала эту смесь на медленном огне. В другой сковородке обжарила уже размякшие сардины.

Когда работники, распрямляя ноющие спины и отирая пот, вошли в дом, сардины были готовы и посыпаны мелкими гренками.

Хоть обед и поспел вовремя, тот случай стал для меня хорошим уроком: я дала себе слово фантазировать только тогда, когда у меня нет никаких дел.