Текст книги "Lа Cucina = Кухня"
Автор книги: Лили Прайор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)
И вот вечером, после отъезда мамы в Адрано, я была готова ускользнуть с fattoria, чтобы в офисе Гуэрры и Паче воссоединиться с Бартоломео и побродить по лугам при мерцающем свете звезд.
Предыдущим вечером Бартоломео поручил близнецам передать мне сообщение с просьбой встретиться с ним на закате по чрезвычайно срочному делу. Как я ни обхаживала, как ни умасливала близнецов, мне не удалось выпытать у них, что же это за срочное дело. Только получив от меня серебряную монетку, они признались, что Бартоломео с ними об этом не говорил, и они из принципа не станут использовать свой дар ясновидения, чтобы это выяснить.
Я с превеликим трудом боролась со своим любопытством и всю ночь не сомкнула глаз, изобретая объяснения своего отсутствия на встрече, одно уважительнее другого.
Наутро я спустилась в кухню, пребывая в полнейшем отчаянии и надеясь, что приготовление сосисок из мяса дикого кабана освежит мой разум и я смогу что-нибудь придумать. Представьте себе мой восторг, когда выяснилось, что сразу после lа соlazionе[13]13
13 Завтрака (итал.).
[Закрыть] мама уедет в Адрано и останется там ночевать.
Весь день я летала как на крыльях. Меня переполняла такая бездонная любовь к Бартоломео, что я панически боялась впасть в истерику, если в скором времени что-нибудь не произойдет. Что именно должно произойти, я понятия не имела, ведь мама хранила меня в такой чистоте и невинности, что в семнадцать лет я все еще не знала, откуда берутся дети, и считала, что менструация – это ежемесячное следствие употребления в пищу чрезмерного количества артишоков.
Гуляя вместе с Бартоломео, я не могла не испытывать чувства триумфа от того, что перехитрила маму, которая в тот самый момент сражалась с сестрами в Адрано за пуховые одеяла; но меня не отпускал и страх, потому что я собиралась перейти границу, отделявшую меня от неизвестного. Я была одновременно и счастлива, и напугана.
Мы обнявшись бродили по оливковым рощам и полям за пределами нашей фермы. Вокруг распространялась почти осязаемая аура предвкушения. Ее тяжелый аромат был отлично знаком пастуху Лучано. В поле мы прошли мимо его стада, и он, должно быть, шепнул в ту ночь своей женушке, что Изабелла Калабрезе дорого заплатит за поездку в Адрано – куда как дороже, чем стоит льняное белье и кухонная утварь, которые она погрузит в повозку и привезет в Кастильоне.
– Ну, Бартоломео, – спросила я, – что это за очень важная вещь, которую ты должен мне сказать?
– Это очень важно, Роза, – серьезно ответил он. – Мне придется уехать отсюда.
– Уехать? – воскликнула я, и мое лицо сделалось похоже на смятое суфле.
– Да, я должен был уехать вечером. Мне не следовало оставаться здесь и сегодня. Просто хотелось перед отъездом увидеть тебя.
– Но почему? Куда ты едешь? – спросила я, и глаза мои наполнились слезами, а нижняя губа оттопырилась.
– Я собираюсь сесть на пароход до Чикаго, но ты не должна грустить потому, что очень скоро я пришлю за тобой. Ты приедешь ко мне, и мы поженимся.
– Правда? – переспросила я и просияла, но тут же снова помрачнела. – А почему ты уезжаешь?
– Я поругался с отцом и должен переждать, пока тучи рассеются. Ты ведь его знаешь. Это лучшее, что я могу сделать. Мы начнем там новую жизнь. Здесь для нас есть только поля, оливки и овцы. А в Штатах – большие города с высокими домами, достающими до облаков.
Все ездят автомобилях, носят красивую одежду, и у всех куча денег. Для молодых людей, готовых много работать, там полным-полно возможностей. Я еду к маминому брату, Цио Дженко, он мне поможет. А как только смогу, тут же пришлю за тобой. Но ты должна быть храброй и терпеливой. И никому ничего не говори, чтобы нам не помешали.
– Я никому не скажу, Бартоломео, – пообещала я, а сама уже видела себя на палубе парохода, плывущего в Америку, а потом еще в белом подвенечном платье, танцующей с Бартоломео на нашей свадьбе. Потом я представила себе, как разъярится мама, узнав, что я сбежала. Я ведь знала, что она хочет оставить меня при себе, помогать на ферме. А потом, когда она состарится, я займу ее место. Если разрушить ее планы, она превратится в настоящую фурию.
Мы подошли к развалинам замка Конте Руджеро. Его зубчатые стены обрамляли изумрудное небо. Здесь мы играли в детстве: Бартоломео был арабским принцем, а я – загадочной восточной королевой.
Бартоломео провел меня внутрь и сказал:
– Роза, прежде чем я уеду, мы должны еще кое-что сделать, чтобы по-настоящему принадлежать друг другу, и тогда никто не сможет нас разлучить.
Притянув меня к себе, он стал расшнуровывать мой лиф. Я не возражала. Не видела причины, почему бы ему этого не сделать. Потом он покрыл теплыми, влажными поцелуями мои губы, щеки и мочки ушей. Язык Бартоломео проникал мне в уши, словно изучая их, и его хлюпанье сливалось с учащенным дыханием.
Я вся горела от смущения и в то же время была нестерпимо счастлива.
Язык Бартоломео заскользил по моей шее, я ощутила нежное покусывание. Потом, обнажив мои груди, Бартоломео сжал губами сначала один сосок, затем другой, он целовал их, сосал и покусывал, пока они не затвердели, формой, размером и строением напоминая плоды шиповника.
Все это время Бартоломео что-то бормотал, нежно и вкрадчиво, как легкий бриз. Его слова струились, как ручеек, отдавались под сводами полуразрушенных башен и постепенно стихали, рассыпались, навсегда исчезнув и оставшись лишь в моей памяти.
Я помню, что испытывала в равной степени и возбуждение, и чувство вины. Мне хотелось и убежать, и продолжать, еще и еще. Меня пробивало током, разряды пронизывали все тело и пульсирующей болью скапливались в чреслах, а я была слишком наивна, чтобы все понять и просто наслаждаться.
Бартоломео сорвал с меня платье и длинные панталончики, и теперь я стояла совершенно голая, залитая лунным светом и пунцовая до корней волос.
Я вся дрожала, хотя холодно мне не было, и, пока мой любимый раздевался, так страдала от нестерпимой боли, что хотелось кричать. Я была потрясена, увидев его пенис в состоянии эрекции, и даже чуть не разозлилась оттого, что он стоял под острым углом к телу.
Он казался предметом, живущим своей собственной жизнью, и я была напугана его похабным великолепием. У меня было восемь братьев, но я никогда не видела ничего подобного. И, если честно, он был отвратителен и очарователен.
Бартоломео подтолкнул к нему мою руку, я неуклюже и нерешительно взяла его, не зная, что с ним делать. Вот уж когда я перепугалась! Я почувствовала что-то гладкое, твердое, прохладное, до чего никогда раньше не дотрагивалась. Видимо, я все сделала правильно, потому что Бартоломео прерывисто задышал и повалил меня на землю. Он взгромоздился сверху и оказался очень тяжелым для такого стройного парня. Я не могла дышать, но говорить ничего не стала.
И вдруг, совершенно неожиданно, я почувствовала резкую боль в потайном местечке между ног. Эта боль пронзила меня, как горячая кочерга. Тогда я еще не знала, что это в меня вонзается Бартоломео.
Я громко вскрикнула, но он закрыл мне рот своими губами, и теперь я совсем не могла дышать. Я тщетно пыталась вывернуться из-под Бартоломео, освободиться от той грубой и настырной штуковины, которая раздирала меня на части и явно собиралась убить.
В тот самый момент, когда я поняла, что вот-вот умру, Бартоломео в последний раз очень сильно и резко воткнулся в меня и вдруг замер, ловя ртом воздух и так тяжело навалившись на мою грудную клетку, что я чуть не задохнулась.
– Извини, что сделал тебе больно, Роза, – изрек Бартоломео, когда наконец перевел дух. – В первый раз всегда бывает больно. В другой раз пойдет гораздо легче.
Но я-то уже точно знала, что никакого другого раза не будет.
– А тебе разве не было больно? – спросила я.
– Конечно нет, – ответил Бартоломео. – Когда я спускаю, я испытываю облегчение. Все мои проблемы кажутся пустяшными, и я чувствую себя как парящая над океаном птица, как перышко, плывущее по волнам.
Я искренне не понимала, как такое может быть, но мои размышления были внезапно прерваны: я обнаружила, что у меня все ноги с внутренней стороны перемазаны кровью.
– Ты убил меня, Бартоломео! – захныкала я, указывая на кровавые пятна.
Нет, Роза, не убил. В первый раз у девушек обычно бывает кровь. Разве ты не знаешь?
Бартоломео улыбнулся мне, как дурочке, и стал обтирать мои ноги, приговаривая:
– Роза, мне очень многое нужно тебе объяснить, хотя это должна была сделать твоя мама. Я скажу тебе все это, когда мы снова будем вместе.
– Ладно, – согласилась я, испытав облегчение оттого, что не умру, и, приникнув к Бартоломео, покрыла его лицо поцелуями.
Глава 9
– Святой отец, простите мне, ибо согрешила, – сказала я, крестясь, когда стояла на коленях и исповедовалась.
– Каков же твой грех, дитя мое? – спросил падре Франческо через решетку исповедальни.
Я ответила не сразу – подбирала слова. Мне было мучительно стыдно и казалось, будто мир вдруг изменился и уже никогда не станет прежним. Я теперь не та девочка, которой была еще вчера. Все вокруг совершенно иначе.
Было уже очень поздно, когда я рассталась с Бартоломео на верхних пастбищах. Он задержался слишком надолго. Ему следовало уехать раньше, но очень уж трудно было расстаться. Он много раз отправлялся в свое далекое путешествие, но поворачивал назад и бежал за прощальным поцелуем, потом еще за одним, и еще. Наконец его силуэт скрылся в темноте, и мои глаза наполнились слезами. Тогда я через ворота вернулась на ферму и тихонько прошмыгнула по лестнице в la cucina.
Я никак не могла избавиться от ощущения дискомфорта, меня не успокоило даже приготовление fritteddа. А если даже это не действовало, значит, дело плохо.
Я на цыпочках прокралась в свою комнату, умылась и взглянула в зеркало. Мне показалось, что мое лицо изменилось. Я выглядела старше, не как всегда. Сняв запачканную одежду, я почувствовала, что моя кожа еще хранит запах Бартоломео, теплый и изысканный аромат овечьей простокваши, ячменя и костра.
Смывать этот запах мне не хотелось.
Гораздо сильнее пахло у меня между ног – чем-то мускусным, соленым и острым. Я знала, что мамин отменный нюх молниеносно учует чужие запахи, едва она утром войдет в lа cucina. Поэтому я весьма неохотно оттерла их мочалкой, а панталончики спрятала в ящичек с другими секретными реликвиями, который хранился под половицей. Теперь мама, сортируя белье для стирки, не обнаружит ни запаха, ни пятен крови.
Я легла и попыталась заснуть, но только вертелась и ворочалась, мне все время было неудобно. Я прокручивала в голове каждое мгновение прошедшего вечера и начала чувствовать вину за то, что между нами произошло. Я боялась маминого возвращения. Мне казалось, что ей стоит только посмотреть на меня своими черными глазами, и она непременно догадается о том, что случилось в ее отсутствие. И тогда мне придется туго, это уж точно.
В сотый раз перевернувшись с боку на бок, я вдруг решила сходить к исповеди. Другим это помогало в трудную минуту, и я подумала, что беседа со священником успокоит мою душу, как обычно это делала frittedda. Может, покаявшись в грехах, я смогу выдержать мамин испытующий взгляд и не выдать себя?
Я с нетерпением ждала рассвета, а потом заставила себя повременить еще немного, ведь еще слишком рано.
Когда ферма ожила и начался новый день, я накинула на плечи шаль, потому что было сыро и холодно, и отправилась за несколько километров в lа сhiеsа[14]14
14 Церковь (итал.).
[Закрыть]. Падре Франческо, единственный священник в наших краях, только что отпер двери и как раз шел к алтарю, когда я попросила исповедать меня.
– Я совершила страшный грех, отец мой, – сказала я, собрав все свое мужество.
– Какой именно, дитя мое? – спросил священник.
– Плотский, святой отец, – еле выговорила я после долгой паузы.
– Тогда объясни мне все с самого начала, дитя мое, и милосердный Господь простит тебе.
– Понимаете, святой отец, мама уехала в Ад-рано, потому что там умирает Бабушка Кальцино…
– Да дарует ей Господь вечный покой, – перебил священник и перекрестился.
– Мама поехала, чтобы вернуть принадлежащие ей вещи, которые были ей обещаны и на которые тетя Катерина, тетя Ида, тетя Рита, тетя Лучия, дядя Гульелмо, дядя Лоренцо и дядя Пьетро не имеют никакого права… – продолжила я, повторяя мамины слова, много раз мною слышанные, особенно в последние дни, когда Всемогущий Господь вознамерился прибрать к себе Бабушку Кальцино.
– Твоя мама – почтительная дочь, Роза, – кивнул священник и снова перекрестился. – Итак, дитя мое, – продолжал он, – как это связано с твоими плотскими грехами?
– Я согрешила, святой отец, – ответила я. – Когда мама уехала в Адрано, Антонино Калабрезе достал из погреба целую бутыль граппы. Луиджи, Леонардо, Марио, Джулиано, Джузеппе и Сальваторе помогали ему прикончить водку. Они пели песни и танцевали. Близнецы занимались своими делами в старом свинарнике.
– А что делала ты, моя маленькая Розина? – спросил священник.
– Я пошла гулять в поле, святой отец.
– Одна, дитя мое?
– Нет, святой отец.
– С кем же ты гуляла в полях, пока твоей мамы не было дома. Роза?
– С Бартоломео, святой отец.
– С Бартоломео Соньо?
– Да, святой отец.
– Бедное, бедное дитя, – пробормотал священник. – Продолжай.
– Мы далеко забрели, святой отец. Через долину, к старому замку, и там мы делали эти дела.
– Какие дела. Роза?
– Дела, которые делают без одежды, – сказала я, опустив голову.
– Понимаю, – сурово произнес священник. – Ты совершила тяжкий грех. Роза. Но для того, чтобы я мог сказать, насколько именно он тяжел, ты должна описать все очень подробно: что делали вы оба, когда сняли одежду.
Запинаясь и сгорая от стыда, голосом чуть громче шепота, я описала весь ход событий.
Я заметила, что по мере изложения моей истории падре Франческо дышал все тяжелее и тяжелее. Он стал ерзать и вертеться, а потом так же странно запыхтел, как и Бартоломео предыдущей ночью, когда лежал на мне. Затем padre начал стонать, а в самый напряженный момент моего повествования стоны вдруг смолкли.
– Святой отец, – сказала я, нарушая долгое молчание, – как же будет с отпущением моих грехов?
– Тебе, Роза, нужно прийти завтра и повторить свою исповедь, – слабым голосом произнес священник. – Но учти: ты не должна менять в ней ни единого слова, ибо Всемогущий Господь узнает об этом, и тогда грехи твои приумножатся многократно.
– Спасибо, святой отец, – поблагодарила я и, перекрестившись, вышла из исповедальни, стараясь выглядеть веселой. На самом же деле мне стало еще неуютнее и тяжелее, чем до разговора с падре Франческо.
Оглядевшись, я увидела старую синьору Соньо, бабушку Бартоломео. Она громко рыдала, сидя на скамье, отведенной ее семейству. Странно… Перекрестившись еще раз, я покинула lа chiesa и вышла на залитый солнцем церковный Двор.
Глава 10
Пока падре Франческо выслушивал мою исповедь, в сером каменном доме на окраине Рандаццо донна София Бакки лежала, зарывшись лицом в мягкие подушки на массивной дубовой кровати с балдахином. Время от времени ее хрупкая фигурка, одетая во все черное, содрогалась от рыданий, и она едва успевала перевести дух. Потом она ненадолго замолкала и снова начинала всхлипывать, чтобы затем выплеснуть свое горе в рыданиях.
София взглянула на белый солнечный лучик, который пробился сквозь узкую щелку в шторах, слегка разогнал царивший в комнате кромешный мрак и застыл на потолке ярким пятном.
Одинокая муха носилась под лампой в центре комнаты, выписывая прямоугольники.
Никто не знал, что София влюблена в Бартоломео с тех самых пор, как оба они ходили на свадьбу Франко, двоюродного брата Софии. Ей тогда было двенадцать лет. Тот день она запомнила во всех подробностях. Она наблюдала за Бартоломео, который смущенно стоял в углу церковного двора, пока всех фотографировали: невесту с женихом, невесту и жениха с семьей невесты, потом с семьей жениха, а под конец – все новоиспеченное семейство, то есть около трехсот человек, двух собак и козу.
На песке лежала мертвая ящерица, и Бартоломео колупал ее носком ботинка, пока ждал, когда взрослые наконец наговорятся.
Дальние родственники по очереди ерошили ему волосы или трепали его по щеке.
Затрудняюсь сказать, чем именно Бартоломео привлекал к себе внимание, когда был ребенком, но София успела влюбиться в него, пока наблюдала его за игрой с мертвой ящерицей, и с того самого дня тихо, но пылко любила его всю свою жизнь.
София встречалась с Бартоломео от случая к случаю – на свадьбах, похоронах и праздниках, – но ни разу не перемолвилась с ним ни словечком. Ее дневник начинается с записи о девчачьей страсти к мальчику. И, в конце концов, София нечаянно, не ведая о том, стала причиной его гибели.
Когда Софии было семнадцать, ее отец, дон Фредо, решил просватать ее за Бартоломео, и девушке показалось, что вот сейчас ее мечты станут явью. Любовь, которую она так долго и тайно взращивала в себе, могла наконец принести плоды.
В ночь накануне трагедии, готовясь к помолвке в доме Соньо, София все еще не верила своему счастью. Наряжаясь, она улучила момент и отперла маленький сундучок, в котором хранила сокровища-девичьи реликвии, собранные за пять лет томления. Там лежала вилка, которой Бартоломео ел на свадьбе, где она впервые его увидела; вялая засушенная роза, которую Бартоломео год назад собственноручно бросил на могилу во время похорон дона Вито Барзини; зеленоватый камушек, который он наподдал ногой на другой свадьбе; пуговица от его рубашки; использованная бумажная салфетка; волос, который София тайком сняла с воротника его пальто на прошлогоднем празднике Света.
София рассматривала свои маленькие святыни с тем же благоговением, что и раньше, когда Бартоломео был ее несбыточной мечтой. Теперь она должна стать его женой, и сегодня вечером она его увидит, впервые поговорит с ним, если сможет вымолвить хоть слово. А может быть, даже удостоится его поцелуя.
От такого непереносимого счастья у Софии закружилась голова. Она представила себя в церкви: она дает клятву верности, Бартоломео приподнимает на ней вуаль, и у него дух захватывает от ее красоты. Потом первая брачная ночь, когда он снимет с нее подвенечное платье, прижмет ее к себе, и она, как и подобает невесте, зальется краской стыда, слушая скабрезные выкрики собравшейся под окнами толпы. София представила себе, как родится их первенец – мальчик, которого она назовет Бартоломео, в честь отца. Ни одного ребенка на свете не любили так, как будут любить этого.
Некоторым нашим мечтам лучше вообще не сбываться. Пусть уж остаются только мечтами – для нашего же блага. Заботливый Господь всего лишь отвечает на наши молитвы. Когда мы получаем то, чего хотели больше всего на свете, тут-то и начинаются настоящие трудности.
* * *
Мама Софии, донна Тереза, пригладила золотистые волосы дочери, надушила ей виски и запястья. София всхлипнула. Страдание вновь проснулось в донне Терезе, она насупила брови, губы ее задрожали. Ей хотелось облегчить страдания дочери, но она ничего не могла поделать.
После небольшой передышки София снова завопила, обхватила себя руками и стала кататься по кровати. Донна Тереза тихо фыркнула, просунув кончик языка между дорогостоящими зубами, и обратила свой взор на висевший над кроватью лик Мадонны. Мадонна тоже качала на руках своего младенца.
– Ш-ш-ш, моя девочка, – успокаивала донна Тереза, шелестя шелками. – Осуши свои слезы. Ты же знаешь, тут ничего не поделаешь. Бартоломео опозорил и нас, и свою семью. Его отец поступил так, как должен был поступить уважаемый человек. А если бы он не выполнил свой долг, это пришлось бы сделать твоему отцу и братьям. Не забывай о том, что, пока мы как дураки ждали его с подарками на вашу помолвку, твой драгоценный Бартоломео валялся в объятиях этой грязной крестьянки. Зная об этом, – о том, что он отказался от тебя, пренебрег родством с нами и опозорил нашу семью, – зная об этом, ты ведь не можешь продолжать его любить, правда?
– Нет, могу, мама, – захлебываясь рыданиями, ответила София.
Глава 11
В верхней части стоящего на горе городка Кастильоне, в доме Соньо, тело Бартоломео уложили на стол в передней комнате. Вокруг потрескивали свечи и стоял тяжелый аромат лилий.
Стены здесь были темно-красные – цвета внутренней поверхности века. Маленькие ажурные салфеточки – рукоделие сестер Бартоломео – защищали деревянный полированный буфет, чтобы его не поцарапали рамки стоящих на нем многочисленных фотографий.
На некоторых снимках были запечатлены важные моменты детства Бартоломео. Вот он, еще младенец, лежит на овечьей шкуре в фотостудии города Рандаццо. А вот ему пять лет и он с новеньким ранцем впервые идет в школу. На самой свежей фотографии изображен красивый семнадцатилетний юноша. Она-то и должна была украсить его могилу.
Владелец похоронного бюро, Эрнесто Томби, одетый в черную фрачную пару, привычно орудовал сантиметром. Богач среди похоронных агентов, он воспринимал смерть как работу и не мог позволить себе быть сентиментальным. Он размашисто записывал результаты измерений. Позади него собралась небольшая толпа женщин, друзей, соседей и случайных прохожих. Кто-то вздыхал, кто-то плакал, кто-то громко причитал. На Сицилии убийство считается событием общественного значения и двери дома убиенного открыты для всех.
По одну сторону мертвого тела сидела донна Эванджелина Соньо, мать Бартоломео. Пиза ее распухли, как у жабы. Она держалась за хладную руку сына и время от времени покрывала ее поцелуями.
По другую сторону стола возвышался дон Умберто Соньо – отец и убийца. Пиза его были сухими. Он ведь уважаемый человек.
– Дева Мария, Матерь Божья! – возопила донна Эванджелина. – Как могли мы дойти до такого: сын убит рукой собственного отца! – Тут она зашлась рыданьями, стала рвать на себе волосы и раскачиваться на стуле.
– Сыночек! Сынок! – задыхаясь, кричала донна Эванджелина. Пять ее дочерей – Джиневра, Перла, Маргарита, Лучия и Анна – поддерживали маму, чтобы та не упала в обморок в перерыве между причитаниями и раскачиваниями.
– Замолчи, женщина, – железным голосом пресек ее дон Умберто. – Твой сын был лишен чувства уважения. Он ослушался меня, и мне он больше не сын. После похорон его имя никогда не прозвучит в этом доме.
– Да простит тебя Господь за такие слова, – громко сказал падре Франческо, заявив тем самым о своем присутствии.
– Ему придется простить не только слова, святой отец, – всхлипнула донна Эванджелина. – Это он! – взвизгнула она, указывая на мужа. – Он убил моего сына, моего единственного сына, моего Бартоломео. Отец, убивший собственное дитя. Он дьявол! Чудовище!
После этих слов донна Эванджелина упала в обморок, стукнувшись головой об пол, и дочери вынесли ее из комнаты. В суматохе было опрокинуто несколько свечей, вспыхнул небольшой пожар, и воришка, проникший в дом с толпой скорбящих, набил карманы серебром и прочими ценностями.
– Это правда, что смерть мальчика лежит на вашей совести, дон Умберто? – прошептал священник.
– Вспомните, кто вытащил вас из тюрьмы, падре, – усмехнувшись, шепнул в ответ дон Умберто. – Не забывайте и о том, кому вы обязаны своим новым именем и привольным житьем. Представляете, каким потрясением для ваших прихожанок будет узнать вашу подлинную историю? Советую не злить меня дурацкими вопросами.
Падре Франческо благоразумно внял совету дона Умберто и тихо исчез.
Потом приехала мать дона Умберто, донна Рубино Соньо. Все в Кастильоне боялись дона Умберто, а дон Умберто боялся своей матери. Бабушка Соньо была мала ростом, но свирепа. Не выше подростка, но с седыми волосами и без зубов.
Когда она вошла, толпа скорбящих расступилась, давая ей дорогу.
– Пошли прочь, бесполезные прилипалы, – прошепелявила она беззубым ртом.
Толпа поредела, и в комнате остались только покойный Бартоломео, дон Умберто и донна Рубино.
Донна Рубино подошла к телу. Нежно поцеловала Бартоломео в лоб и перекрестила внука, бормоча молитву. По морщинистой щеке скатилась слеза, упала на корсаж платья и некоторое время поблескивала, пока не впиталась в ткань.
Донна Рубино повернулась к сыну, дону Умберто, самоуверенность которого уже уступила место страху. Донна Рубино смачно плюнула ему в лицо, и слюна попала прямо в глаз, на время ослепив дона Умберто.
– Проклинаю тебя материнским проклятием, – прошипела донна Рубино таким голосом, от которого волосы на шее и руках ее сына встали дыбом, как шерсть на загривке у испуганной собаки.
– Ты подонок, – спокойно сказала мать. – Дерьмо. Ты убил моего внука, своего единственного сына. Убил собственноручно. Пресвятой Деве было угодно, чтобы я выносила в своем чреве чудовище. Теперь я проклинаю тебя. Мое проклятие пребудет с тобой вечно. Ты никогда не освободишься от него. Оно будет рядом каждый день. Проснешься ночью и увидишь, что оно сидит в изножье твоей кровати. Оно не оставит тебя в покое. Ты будешь все время оглядываться через плечо. И умрешь в такой агонии, которой хватило бы на тысячу смертей. Только так будет отмщен Бартоломео.
Произнеся эту речь, донна Рубино снова плюнула и с завидной меткостью угодила дону Умберто во второй глаз. Потом величественно развернулась на низеньких каблуках и навсегда покинула дом своего сына.
Дон Умберто протер глаза. Впервые в жизни он усомнился в своей правоте.
Может, его жена и мать правы? Может он и в самом деле чудовище, убившее свое дитя, плоть от плоти своей? Или он благоразумный человек, вступившийся за свою честь единственно возможным способом?
Если кто-то оскорбил тебя, разве нужно сомневаться, перерезать ли ему глотку, как собаке? Неужели сын не должен уважать отца больше, чем любой посторонний человек? И разве преступление сына не становится от этого еще гнуснее? Неужели он не заслуживает смерти?. Безусловно, дон Умберто поступил порядочно, убив мальчика своими собственными руками, а не поручив это дело одному из своих прихвостней. Разве не так поступил бы любящий отец?
От этих тяжелых раздумий у дона Умберто заболела голова. На лбу выступил пот.
Прав он или не прав?
Мать прокляла его, жена и дочери от него отвернулись, и отныне не будет ему покоя в собственном доме.
Может, сходить в церковь? Пусть Господь наставит его на путь истинный, освободит от сомнений. Он даже встал, чтобы пойти туда, но снова опустился на стул потому, что не был верующим, а фальшивый священник не поможет ему обрести Бога.
Раздумья дона Умберто были прерваны каким-то шумом.
Это я, Роза, рвалась в комнату. Увидев лежавшее на столе тело, я медленно и осторожно приблизилась к нему и стала молча смотреть. Казалось, я лишилась рассудка. Кончиками пальцев я провела по лицу Бартоломео, бормоча что-то невразумительное. Убрала бинты с его шеи и увидела тонкий разрез с запекшейся кровью. А потом истерически завопила и орала до тех пор, пока дон Умберто не угомонил меня пощечиной.
– Вон из моего дома, – прошипел он. – Это ты, шлюха, все устроила. Если бы не ты, мой сын не предал бы меня. Это у тебя, а не у меня руки в крови, и ты не отмоешься до самой смерти. Будь ты проклята до своего последнего вздоха. А теперь вон из моего дома!
Он спустил меня по лестнице прямо на улицу, где меня чуть не затоптали. Я извалялась в пыли и грязи и не могла подняться на ноги, но никто мне не помог. И только через некоторое время Гуэрра и Паче, пробравшись сквозь толпу, помогли мне встать и уйти.
