Текст книги "Lа Cucina = Кухня"
Автор книги: Лили Прайор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)
На следующий день я снова работала в цоколе. После бурной ночи, выпавшей на мою долю впервые за двадцать пять лет, я пребывала в дурном расположении духа. Состояние усугублялось тем, что мне было мучительно стыдно смотреть в глаза соседям.
От мрачных мыслей меня отвлекла Констанца, вызвав в приемную: вернулся Англичанин, на сей раз вооружившись разрешением.
Закончив работу по каталогизации, я подошла к стойке, облокотившись на которую Англичанин напоказ флиртовал с Констанцей и остальными легкомысленными сотрудницами, которых директор набрал, несмотря на мои замечания, что они непригодны для библиотечной работы.
Стоило Англичанину взглянуть на меня, как я тут же залилась ярчайшим румянцем. Я боялась, что по моим глазам он догадается о содержании снов, которые снились мне той ночью. Он явно знал, что все это время я думала о нем. Ведь он именно так и планировал.
– С добрым утром, синьорина, – сказал он, целуя тыльную сторону моего запястья. Его усы покалывали нежную кожу. Я снова вспыхнула и отняла руку. Но Англичанин успел ухватиться за один палец и, пока говорил, поглаживал его. – Синьорина, я получил разрешение, – сообщил он и широким жестом извлек документ из нагрудного кармана.
Я подозревала, что так и будет.
– Вижу, синьор, – ответила я и вернула документ.
– Теперь все в порядке? – спросил он.
– По-моему, да.
– Тогда пойдемте, синьорина. Ведите меня в свой цоколь, где вы прячетесь от мира. Ведите меня в свое логово, к своим драгоценным рукописям.
– Боюсь, синьор, это невозможно.
– Невозможно?
– Да, невозможно.
– Но этого не может быть. Почему?
– Невозможно, синьор, потому что сегодня среда.
– И что?
– Доступ к рукописям возможен только по понедельникам.
– Не верю своим ушам! Я известный человек, автор целого ряда книг. Занимаюсь важнейшей работой. И прошу показать мне рукописи. С меня потребовали разрешение. Я его получил. А теперь мне говорят, что я смогу посмотреть рукописи только в понедельник. Сегодня же среда. Мне теперь ждать до понедельника, терять время. Целых пять дней – впустую! Из-за вашей дурацкой бюрократии. Нет, это уж слишком!
– Таковы правила, синьор, – сказала я и повернулась, чтобы уйти.
– Синьорина, синьорина! – Англичанин смягчился и моментально остыл, как только убедился, что на меня это не действует. Он тут же выбрал новую тактику. – Давайте будем друзьями, хорошо?
Постараемся договориться, – добавил он, глядя мне прямо в глаза. – Будем помогать друг другу… – и он подошел ко мне вплотную.
– В понедельник, синьор, приходите в понедельник.
– Ох, синьорина, – вздохнул поверженный Англичанин, когда я уже уходила, – вы сводите меня с ума, волнующая женщина.
Мое сердце бешено колотилось, когда я шла прочь, с трудом заставляя себя сохранять внешнее спокойствие. Я знала: нельзя показывать ему, что он запал мне в душу. Впрочем, я еще не знала, что тоже понравилась ему. Я понятия не имела о том, что в тот самый момент он испытывал довольно болезненную эрекцию – результат нашего общения. Он и сам еще ничего не понял. Я была совершенно не в его вкусе. Если на то пошло, ему гораздо больше подходила худенькая финтифлюшка за главной стойкой. Но, как он признался уже позже, было во мне что-то эдакое. Он подумал, что я настоящая женщина, отважная и страстная, которая таится от самой себя, но, однажды освободившись от добровольного заточения, сможет поразить его буйством своего возвращения к жизни.
Я еле успела добрести до комнаты отдыха. Ноги у меня подогнулись, и я рухнула на разваливавшийся диванчик, который когда-то давно отписала библиотеке супруга директора.
Я вдруг вообразила, что стою коленями на этом самом диванчике, перегнувшись через спинку, а Англичанин входит в меня сзади. Я отчетливо представила себе краткий миг восторга от проникновения и застонала в голос. Потом подумала о том, как он будет вторгаться в меня все глубже и настойчивее, заполняя самые сокровенные глубины. Мне даже показалось, что я слышу, как его бедра шлепают по моим ягодицам. А потом мы в унисон исполняем крещендо агонии оргазма.
Чуть позже Констанца обнаружила меня сидящей верхом на спинке дивана. Должно быть, я впала в забытье. Я ведь в тот день не завтракала. Низкое содержание сахара в крови, только и всего. Конечно, мне никто не поверил. Констанца заявила об этом со всей определенностью.
Студенты университета и постоянные читатели с нетерпением ждали новостей. Конечно, это куда интереснее, чем учебники, пыльная периодика и замусоленный экземпляр вчерашней «L’Ora».
День тянулся своим чередом. Мне хотелось только одного – нырнуть в мою маленькую квартирку на виа Виколо Бруньо и запереть дверь изнутри.
Но моему желанию не суждено было осуществиться. Когда я поднималась по лестнице, донна Мария Фролла уже поджидала меня и пошла следом, сверля единственным зрячим глазом. Мопс Неро одарил меня игривым взглядом: его тоже разбудили среди ночи.
– Это мужчина, Роза, правда? – авторитетно заявила донна Фролла. – Я так и знала, что это мужчина. Прошлой ночью я сказала папаше: «Это мужчина. Только мужчина способен проделать такое с нашей Розой». Сегодня утром синьора Преццо заходила за кофе – как всегда, сто граммов лучшего сорта – и сказала: «Синьора Фролла, тут все дело в мужчине, иначе быть не может». Она права. А чтобы уж наверняка, Квинто Кавалло, ювелир из седьмого дома, у которого мастерская на виа д’Оро, – сто граммов рикотты, сто граммов ветчины, большая шоколадка, один батон – точно, по часам приходит в будние дни около восьми, так вот, он свидетельствовал, что грядут перемены. Похожая история приключилась с его тетушкой где-то на западе, то ли в Трапани, то ли в Марсале. Или с двоюродной сестрой? Может, на востоке? Неважно. Короче, пришло время, и с ней стряслось что-то жуткое. Она мучилась всю ночь. Спать не могла. Крутилась на кухне и шумела так, что мертвого могла разбудить. Ей снились странные сны. Она выглядела какой-то возбужденной. «Это менопауза, – сказал синьор Кавалло. – Готов поспорить на любые деньги». Вот я и говорю папаше: «Это все гормоны, не одни, так другие…»
– Бабуля Фролла, пожалуйста… – перебила я, стыдливо закрыв лицо руками.
– Никакого «пожалуйста» тут быть не может, – не унималась столетняя старушка. – Ты живешь у меня двадцать пять лет. Явилась в большой город совсем девчонкой.
И я сомневалась, когда смотрела, как ты стоишь по ту сторону прилавка, с чемоданом и попугаем…
– Попка хорошая птичка, хорошая птичка, – застрекотал Челесте, включаясь в разговор.
– …собираясь снять комнату. Я поверила тебе, и ты ни разу не доставила мне хлопот. Ни разу до прошлой ночи. Во-первых, в три часа ночи на кухне готовился formaggio all’ Агgenttera. К счастью, от этого мы с папашей не проснулись. – Тут ее зрячий глаз игриво заблестел. – Но жильцы все-таки жаловались. Так что определенные неудобства были. Кроме того, шум. Крайне странные стоны и вздохи, визги и крики, достаточно громкие для того, чтобы перебудить все окрестные дома. И голос был не только женский. Попугай тоже участвовал.
– Попка, птичка, птичка, – проскрипел Челесте.
– Шум был такой, что мертвого разбудит. А поднявшись к тебе, я не получила разъяснений. И теперь, девочка моя, я хочу знать, что происходит. В мужчине тут дело или в чем другом?
– Не в мужчине, бабуля, – сказала я, глядя в сторону.
– Тогда в чем?
– Не знаю. Сама не понимаю, что творится. В последнее время сама не своя. Может, слишком заработалась…
– Ну, что бы там ни было, нужно это прекратить. Не беспокоить жильцов. Я этого не допущу, Роза, вот что я тебе скажу. Просто не допущу.
Глава 4
Бабуля Фролла еще долго тарахтела, выпытывая и строя предположения насчет моего недомогания. А когда она наконец ушла, я села возле открытого окна и стала смотреть на темнеющий город, освещенный мерцанием огней.
Он где-то там. Под той же луной, под теми же звездами. Я даже чувствую его присутствие. Почему он так на меня действует? – в тысячный раз спрашивала я себя. Много лет назад я покончила с дурацкими мыслями о любви. Я раздавила свое сердце, как головку чеснока в ступке, превратив его в сухую пыль, и эта пыль постепенно развеялась по ветру вместе с моей молодостью, от которой уже ничего не осталось. Или я думала, что не осталось. Что же теперь происходит внутри меня? Что шевелится в самой глубине, как ветки весенних деревьев, которые за одну ночь распускаются свежими розовыми лепестками?
Что такого в этом Англичанине, что так на меня действует? Я видела его всего два раза, да и то мельком. Он отнюдь не привлекателен, во всяком случае – манерами. А даже если бы и был таким, у меня иммунитет к подобным вещам. Я не влюблена в него. Быть этого не может. Я не умею любить. Может, он тут и ни при чем. Может, мои желания просто совпали с его появлением в библиотеке?
Где он сейчас?
Что делает?
Если я выйду на улицу, встречу ли его там, гуляющего в домашних туфлях?
А вдруг он прогуливается с другой? С кем-нибудь вроде этой развязной Констанцы – громко хохочущей, с вульгарно накрашенными губами.
Чем он будет занят до понедельника?
Куда поедет?
Может, нужно было разрешить ему посмотреть рукописи, не дожидаясь понедельника?
Нет, этого я сделать не могла. Он должен ждать, как и любой другой. Представляете, какие поползут сплетни, если он получит от меня особые привилегии? Нет, я поступила правильно, хоть он и обозвал меня дурацкой бюрократкой, думал, что перед ним озлобленная старая дева, упивающаяся своей властью. Но дело не в этом. Правила есть правила.
Сегодня он сказал, что я свожу его с ума. Назвал меня волнующей женщиной. Интересно, это правда? Могу ли я быть соблазнительной?
Мне вдруг ужасно захотелось посмотреть на себя голую. Я лишь однажды раздевалась перед посторонним – перед Бартоломео много-много лет назад. Я тогда была гораздо моложе и привлекательнее телом. К тому же было совсем темно.
Предположим, Англичанин увидит меня голой. Что он подумает? Внутренний голос подсказывал мне, что Англичанин из тех мужчин, которые настаивают на освещении. Я читала в женских журналах, что многим мужчинам это нравится.
При одной мысли об этом я покраснела от стыда.
Что будет, если он меня разденет? И разрешу ли я? Я быстро сняла жакет и туфли. Потом расстегнула платье и, поведя плечами, добилась того, что оно само сползло на пол.
Немного осмелев, я включила радио. «О lа vа, о lа sрасса!»– пропело оно, и я закружилась по комнате в такт музыке. Танцуя, поймала свое отражение в длинном, до пола, зеркале. В прямоугольнике света от лампы в коридоре я увидела, что предплечья у меня белые и рыхлые. Я повертелась на месте и взглянула на свой профиль, предварительно выпрямившись и сделав глубокий вдох.
Потом стянула комбинацию через голову и уже начала складывать ее, но, вспомнив, что стараюсь выглядеть соблазнительной, повертела ею над головой и кинула через плечо.
Под комбинацией был заношенный серый корсет, над резинками чулок нависали жирные бедра. Как я ненавижу эти бедра!
Не сдаваясь и продолжая играть роль кокетки, я легла на кровать и принялась болтать ногами под музыку. Медленно отстегнула чулки и стала скатывать их вниз по ногам.
Снова встала, освободилась от корсета и наконец обнажилась полностью. Тут же выпятился живот, потому что теперь его ничто не стягивало. Груди свободно обвисли и стали размером с гигантские арбузы.
Я скрестила руки на груди и подперла свои буфера, представляя, как Англичанин гладит их, целует, пощипывает соски. Я вздохнула.
И вдруг, очнувшись от грез, задрожала мелкой дрожью. У меня возникло стойкое ощущение, что за мной подглядывают. Может быть, это он, Англичанин?
Повернувшись к окну, я увидела синьора Риволи, банковского служащего из дома напротив. Он стоял на балконе и наблюдал за мной в бинокль.
Я опустила штору и быстро напялила всю одежду.
Да, прекрасным мое тело не назовешь, но ему придется стать таким.
Глава 5
Наконец настал понедельник. Когда я проснулась, в моем желудке порхали бабочки с синими, розовыми и малиновыми крылышками.
Я встала, сбросила ночную рубашку и нагишом отправилась на кухню. Повязала фартук с оборочкой, чтобы меня не забрызгало, и занялась приготовлением тасси для второго завтрака – божественного фасолевого супа. Я подсознательно готовила себя к тому, что должно было случиться. Медленно, но верно моя скрытая сущность выбиралась из доспехов и готовилась к свободе. Не могу объяснить, почему это было так. Но это было так же естественно, как пение птиц и спаривание свиней.
Медленно и тщательно, напевая себе под нос, я очистила фасоль, которая вымачивалась всю ночь. Иногда я вдруг начинала беспричинно улыбаться.
Когда фасоль была готова, я сложила ее в большой керамический pentola[20]20
20 Горшок (итал.).
[Закрыть] со свежей водой, фенхелем и морской солью. Довела до кипения, а затем оставила вариться до размягчения. Это заняло много времени.
Пока варился суп, я собиралась на работу. Занялась туалетом в общей ванной. Стояла в небольшой ванне, по-прежнему напевая, и выжимала воду из губки на лицо, шею, руки, грудь, живот и ноги. Какое счастье, что сегодня есть вода! Я хорошенько вытерлась и побрызгала духами на свои безразмерные телеса.
Тучный синьор Плачидо, живущий этажом выше, яростно дергал за ручку. Ему не терпелось воспользоваться ванной.
– Долго вы будете занимать ванную? – кричал он.
Я не обращала на него внимания. Когда была готова, и ни минутой раньше, я вышла, придерживая полы халата и распространяя вокруг себя облако духов. Синьор Плачидо, чихая, промчался по коридору в ванную.
Я вернулась на кухню, чтобы помешать шасси, который весело побулькивал на огне. В то утро даже шасси был счастлив. Воздух был напоен восторгом.
Одевалась я очень старательно: розовый костюм-двойка, купленный весной пятьдесят пятого года по случаю визита мэра в библиотеку. Все его очень нахваливали. Даже директор. А он обычно не расточает комплименты сотрудникам. И меньше всего – мне. Да, получилось недурно. Розовый безусловно придает нежности моему цвету лица. Разумеется, я не забыла про новый корсет. Как и обещала продавщица, он заметно подтянул и приподнял некоторые части моего тела.
Я снова помешала содержимое горшочка. Очень важно не дать фасоли прилипнуть ко дну и подгореть.
Потом я причесалась. Свежий перманент смотрелся весьма недурно.
Я собиралась выбросить свои ботинки с меховой опушкой. Лучше надеть хорошие туфли, почти новые. Они отлично смотрятся с розовым костюмом. Больше похоже на деловую женщину, чем на библиотекаршу. Синьор Риволи наслаждался моим видом с помощью зеркала. Я заметила его отражение и задернула шторы. Любопытный Том!
Фасоль стала мягкой. Теперь ее можно растереть ложкой о стенки реntоlа. Я зачерпнула немного, осторожно подула и попробовала.
– Не обожги язык, Роза. И не пролей на костюм, – сказала я себе.
Еще немножко соли. Щепотку черного перца. Подлить оливкового масла. Восхитительно. Получится очень питательный завтрак, если добавить пару кусочков раnе rimacinato и, пожалуй, немного овечьего сыра. Вот теперь я почти готова.
Только чуточку помады. Вот так. Превосходно. А теперь прикроем все это стареньким плащом.
Глава 6
Отличный выдался денек. Розовая дымка на деревьях вдоль виа Рома была такого же сочного цвета, как и мой костюм. Деревья покачивались на ветру, отдавая этому ветру миллионы свежих лепестков, которые летели мне в лицо и оставались в волосах, делая меня похожей на перезрелую невесту.
Поднимаясь по ступенькам библиотеки, я вся дрожала. Прошлая жизнь казалась мне подготовкой к этому дню.
Когда я вошла, швейцар Крочифиссо аж присвистнул от восхищения. В комнате отдыха я вдруг испугалась остаться без верхней одежды. Сняла плащ и снова надела. И опять сняла. Глупо. Не могу же я весь день сидеть в плаще. И сходить домой переодеться тоже не могу. Лучше всего вести себя в нарядной одежде спокойно и естественно.
Как смеялась Констанца, увидев меня прячущейся за каталожным шкафом в цоколе!
– Боже мой, синьорина Фьоре! Вы сегодня просто красавица! По-моему, вы воспользовались помадой. А этот розовый костюм! Очень красивый. Сегодня что, какой-то особенный день? Вы кого-нибудь ждете? Может, мужчину? Иностранца? Кого-то, кто хочет посмотреть рукописи?
И она ушла, неестественно смеясь, чтобы с некоторой долей преувеличения сообщить другим девушкам о Новом Облике синьорины Фьоре.
Я заперлась в комнате отдыха и долго смотрела на свое отражение в зеркале. Я выглядела смешно. Из зеркала на меня глядело толстое глупое накрашенное лицо.
– Дура, – сказала я себе, и глаза мои наполнились слезами. – Ты превратила себя в посмешище. Посмотри на себя. Ведешь себя, как подросток. В твоем-то возрасте. Теперь им есть над чем похихикать.
Я упала на диван и дала волю слезам.
Мое самобичевание было прервано стуком в дверь.
– Синьорина, – послышался голос, который я сразу узнала, – вы здесь? Мне сказали, что вы должны быть здесь. Не могли бы вы выйти и показать мне рукописи? Сегодня понедельник. И разрешение у меня с собой. Выходите, синьорина. Пожалуйста, выходите.
Я вытерла слезы и ущипнула себя за щеки, чтобы вернуть им утраченный румянец.
– Иду, синьор. Пожалуйста, подождите минутку.
Тут я увидела, как поворачивается дверная ручка. К счастью, я не забыла запереться.
– Синьорина, – громко прошептал Иностранец, – я знаю, что вы здесь. Выходите. Выходите и возьмите меня. – И добавил: – Я знаю, что вы этого хотите.
Я быстро пригладила волосы, поправила розовый костюм и отперла дверь.
Когда я распахнула ее, Англичанин быстро шагнул в комнату, загородив собой проход, чтобы я не сбежала. Мы посмотрели друг другу в глаза.
Я отвела взгляд, чтобы Англичанин не догадался о моих тайных мыслях, но было поздно. Его сильный мужской запах уже одержал надо мной победу, и я размякла. Он прикоснулся кончиком своего носа к моему, и меня пробрало дрожью до кончиков пальцев на руках и ногах, до самых корней волос. Его дыхание сделалось глубоким и тяжелым. Я знала, что он вдыхает меня. И посмотрела на его губы: они были влажными, мягкими и изогнутыми. Мне стало жарко, я вспотела, и от меня запахло потом. Казалось, я вот-вот потеряю сознание.
Я споткнулась и упала на него. Он подхватил меня и крепко обнял. Пожалуй, гораздо крепче, чем требовалось.
– Воздух… – пробормотала я. – Не могу дышать. Мне нужен воздух.
Англичанин вывел меня из комнаты отдыха в просторное помещение нижнего этажа, где бережно уложил на пол. Потом быстро лег сверху и стал расстегивать на мне блузку.
И тут вошел директор. Он глазам своим не поверил, увидев целомудренную синьорину Фьоре распростертой на полу, под неизвестным мужчиной, который расстегивал ее одежду. Директор открыл было рот, но слова застряли у него в горле. Услышав, как он захлебнулся от возмущения. Англичанин обернулся.
– Помощь не требуется, синьор. Я контролирую ситуацию.
– Что вы делаете с моей сотрудницей, синьор? – спросил директор, едва к нему вернулось хладнокровие. – Синьорина Фьоре, с вами все в порядке?
Директорский голос вывел меня из оцепенения.
– О, синьор Бандьера, я, наверно, потеряла сознание. Ничего страшного. Пожалуйста, помогите мне встать.
Англичанин с явной неохотой сдал позиции и слез с меня.
– Позвать кого-нибудь из сотрудниц, синьорина? – спросил директор, все еще с подозрением поглядывая на Англичанина.
– Нет, синьор, умоляю, не нужно. Со мной все в порядке. Я собиралась показать этому джентльмену рукописи. Он ученый. Из Англии. И у него есть разрешение.
– Хорошо, синьорина, приступайте, если вы уверены, что справитесь, – раздраженно бросил директор, проходя через комнату и поднимаясь по винтовой лестнице. И я поняла, что моя дальнейшая карьера в библиотеке теперь под большим вопросом. Директор терпеть не мог неожиданностей.
– Ну вот, синьорина, наконец-то мы одни, – прошептал Англичанин мне на ухо. – Пожалуйста, прошу вас, – взмолился он, – покажите мне то, что я так жаждал увидеть. Нет, синьорина, не это, пока не это, – добавил он, увидев, как мои пальцы потянулись к тем пуговицам на блузке, которые еще не были расстегнуты. – Это потом. Сначала покажите мне рукописи.
Слегка пошатываясь, я провела его по петляющим коридорам цоколя в запертую комнату, где в специальных дубовых ящиках хранились рукописи.
Я отперла дверь ключом, висевшим у меня на поясе, и включила специальный рассеянный свет, который не мог повредить драгоценному содержимому ящиков.
Очень осторожно я достала рукописи Архестрата, Атенея и Алиция и положила их перед Англичанином, который не мог сдержать свой восторг. Я оставила его изучать их, и он с головой окунулся в мир древних гурманов и изысканных пиршеств, а сама я вернулась в офис к папкам и отточенным карандашам.
Рабочий день кончился, а Англичанин все не появлялся. Когда Крочифиссо стал запирать залы библиотеки, я вошла в комнату с рукописями и обнаружила, что Англичанин по-прежнему поглощен работой – каллиграфическим почерком делает какие-то выписки.
– Синьор, библиотека закрывается, – пробормотала я. – Уже восьмой час. Я вынуждена просить вас закончить работу, чтобы я могла убрать рукописи.
– Пожалуйста, прекрасная синьорина, еще минутку. Я почти закончил. Еще совсем чуть-чуть.
Я села и стала ждать. Вскоре Англичанин закрыл последнюю папку и выпрямился, разминая затекшие руки, плечи и шею.
– Синьорина, я все сделал. Всю работу с рукописями. Сегодня завершена очень важная часть моего труда.
Я бережно разложила рукописи по местам, пока Англичанин собирал свои вещи и складывал их в небольшой рюкзачок.
Когда я уже запирала ящики, он подошел ко мне сзади и уткнулся лицом в шею, издавая тихое животное скуление.
– Ох, синьорина. Бедному Англичанину выпал длинный и трудный день. Не могли бы вы хоть немного утешить его?
– Синьор, библиотека давно должна быть закрыта. Нужно торопиться, иначе нас здесь запрут на всю ночь.
– Это было бы неплохо, синьорина. Разве не так? – прошептал он мне в самое ухо.
– Прошу вас, синьор, мне нужно идти, – ответила я, отстраняясь.
– Хорошо, мисс Независимость.
Англичанин галантно отступил назад и великолепным аристократическим взмахом руки указал мне дорогу к винтовой лестнице. Я уже прошагала половину ступенек и тут поняла, что он стоит ровно под лестницей, глядя снизу мне под юбку. Я попыталась прижать ткань к ногам, чтобы он ничего не увидел, но он уже успел разглядеть все, что хотел. И довольно улыбнулся, видя мое смущение.
Когда он шел через вестибюль, я поняла, что либо сейчас заговорю с ним, либо потом пожалею о своем молчании. Нужно набраться смелости и заговорить. Нельзя упускать такой шанс. Нужно его использовать. Я знала, что в моей жизни настал поворотный момент и следующие несколько секунд будут решающими.
– Знаете, синьор, – сказала я так быстро, словно боялась, что в последний миг моя отвага улетучится, – если вы и вправду интересуетесь нашей кухней, вам нужно обратиться вовсе не к книгам.
– Да? – отреагировал на сигнал Англичанин.
– Вам… э-э… вам нужен кто-нибудь, кто все это покажет. – Я смотрела ему прямо в глаза, красная как свекла.
– Вы хотите сказать, что умеете готовить? – спросил он, и его глаза внезапно загорелись.
– Да, синьор, – кивнула я. – Умею.
– Ну конечно, – обрадовался он и хлопнул себя по лбу, словно ему вдруг открылась истина. – Теперь все встает на свои места. Это вполне естественно, это правильно, что вы умеете готовить, синьорина. Как же я сразу не догадался? В ту же минуту, когда положил на вас глаз и впустил вас в свою душу, как вдох.
Говоря это, Англичанин положил руки себе на диафрагму – туда, где, по-видимому, обитала его душа.
– Научите меня, синьорина, – выдохнул он. – Научите всему. Я буду вашим учеником, вашим апостолом, вашим рабом.
Он отнял одну руку от диафрагмы и положил ее на мой богатый бюст. Я застонала.
– Научите меня. О, научите, синьорина. Скажите, что возьметесь.
Я не могла издать ни звука. Мои голосовые связки, равно как и другие органы, были словно парализованы. Кроме того, меня мучили сомнения.
Я чувствовала себя неопытным пловцом, оказавшимся на большой глубине. И все-таки я заговорила. Мосты сожжены.
– Нч-ш-шу, – прошуршала я в ответ.
– Нчшу?… – повторил Англичанин. Это слово было для него новым. – Прошу прощения, синьорина, что значит «нчшу»?
– Извините, синьор, – сказала я, наконец обретя дар речи. – Я что-то слегка осипла. Помогу вам, насколько это в моих силах.
– Синьорина, вы делаете меня счастливейшим из смертных, – сказал он и отвесил поклон, одновременно пряча смутную улыбку.
Я летела домой по сумеречным улицам, и сердце мое трепетало. Мне чудилось, что меня преследуют Я снова и снова оглядывалась через плечо, но никого не заметила. Думаю, у меня просто было неспокойно на душе. Не поторопила ли я события? А ведь я чуть ли не затыкала себе рот. За меня словно говорил кто-то другой, отчаянно смелый.
Я провела еще одну бессонную ночь и на рассвете снова ввалилась в мою тесную кухоньку, чтобы приготовить огромных размеров torta di ricotta. Мне был жизненно необходим сырный пирог: только он мог вернуть ясность мыслей.
Не поспешила ли я, предложив Англичанину свои уроки? Я снова и снова задавала себе этот вопрос, растирая в ступке свежий миндаль. Сильные руки мгновенно превратили его в порошок. Если бы можно было так же запросто перемолоть все мои тревоги. Я взбила рикотту, яичные желтки, мед, сахар, лимонный сок, потом всыпала миндаль.
Я взбивала, взбивала, взбивала, пока с меня не потек пот и мне не сделалось жарко. Но даже тогда я продолжала взбивать. Я радовалась навалившейся усталости: готовка начинала залечивать мои раны.
А ведь я ничегошеньки не знаю об Англичанине. Ровным счетом ничего. За исключением того, что он явно опасен для неопытных женщин вроде меня. Я боялась его, но даже подумать не могла о том, чтобы больше с ним не увидеться. Все мои мысли были только о нем. Воображение рисовало нашу следующую встречу, я развлекалась тем, что сочиняла всевозможные ее сценарии.
В считаные секунды я взбила яичные белки и уговорила себя, что была абсолютно права, заговорив с ним. Ведь я возненавидела бы себя, если бы не воспользовалась случаем. Чувствовала бы себя полной дурой из-за такой беспомощности. И все-таки во мне бушевали сомнения. В желудке трепыхались бабочки, как ни пыталась я их усмирить, накормив до отвала.
Наконец torta запекся до золотистой, божественно душистой корочки. Я еле дождалась, когда он остынет, и угостилась огромным куском, густо намазав его кремом. Ух, вкуснотища! Я пальцем собрала с тарелки все до последней крошки. Потом погасила свет и нырнула обратно в постель. Я примирилась с мыслью, что сделанного не воротишь, и погрузилась в пахнущий лимоном сон.
На следующий день я отнесла в библиотеку остатки торта, чтобы накормить бедных студентов, не захвативших с собой ничего перекусить. Я всегда так поступала, когда готовила больше, чем в состоянии съесть сама. Огромный кусок я припасла для вахтера Крочифиссо, чтобы тот отнес его своим домочадцам. У меня не укладывалось в голове, как ему удается прокормить жену и семерых bambini на те деньги, которые он получает.
