Текст книги "Мама Стифлера"

Автор книги: Лидия Раевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 31 страниц)

В погоне за прекрасным…

08-10-2007 21:40

Мы с Юлькой любим всё прекрасное: килограммы баксов, розовых младенцев, качественный кокос, и, конечно же, красивых мущщин.

Красивыми мущщинами на улице просто так не разживёшься. Их искать надо.

В местах, где они водятся.

Сначала мы сдуру искали мущщин в стриптиз-клубах. И даже нашли себе парочку карамелек в стрингах.

И даже потусили пару дней на даче у одной из карамелек, ага.

Но наши надежды на качественный секс рухнули почти одновременно.

Юлькина надежда рухнула в тот момент, когда Юля, преисполненная желания предаться разврату ниибическому, и похоти разнузданной, содрала зубами стриптизёрские стринги, и обнаружила в них…

А вот нихуя она в них не обнаружила. Да.

Поэтому её душераздирающий крик "ТВОИМ КРЮЧКОМ ТОЛЬКО ВАРЕЖКИ ВЯЗАТЬ, ТАНЦОР ХУЕВ!" разнёсся по всему немаленькому дому, и достиг моих ушей в тот момент, когда моя карамель, смущённо теребя свои трусишки-лоскутики, прокурлыкала мне на ушко: "А ты знаешь… Я люблю, когда мне попку лижут… И пальчиком тудым-сюдым…"

И мой, не менее душераздирающий крик "ПИДОРАС!!! ПУСТЬ ТЕБЕ МОЛДАВСКИЙ ДЕД ЖОПУ ЛИЖЕТ!!!" вернулся ответным почтовым голубем в Юлькин орган слуха.

Казалось бы, ловить нам в этом педристическом хаусе нечего, но мы всё равно остались там ещё на два дня. Потому что, помимо баксов, кокоса и младенцев, мы очень любим комфорт. И не просто комфорт, а комфорт халявный.

А комфорта в гомо-коттедже было хоть жопой жуй.

Вот мы и сидели два дня поочерёдно то в сауне, то в джакузи, то в бассейне, то на биде.

Дуры, хуле…

Педики-стриптизёры, кстати, оказались неплохими собеседниками, и с ними было о чём попесдеть в промежутках между бассейном и биде.

Наверное, мы с Юлей тоже им приглянулись. Иначе, с чего бы они нас не выгнали сразу?

С тех пор мы твёрдо усвоили, что в стриптиз-клубах ловить нечего, а красивых мущщин хотелось до дрожи не скажу где.

И тогда мы с Юлией поехали на юга.

Юга эти находились в Феодосии, и, лёжа на верхней полке в купе поезда, я старательно накидывала в блокнот с косорылым зайцем на обложке, план нашего отдыха.

Вкратце он выглядел так:

1) Посетить музей Айвазовского, и посмотреть все картины.

2) Съездить на Кара-Даг.

3) Купить маме бусы из ракушек, а сестрёнке соломенную шляпу.

4) Сходить на дегустацию вин.

5) Загореть как Анжела Дэвис.

6) Выебать одного мучачу. Покрасившее.

Последний пункт я, подумав, вычеркнула, ибо устыдилась.

И всё сразу пошло не по плану…

В первый день своего приезда мы с Юлей свински нажрались креплёного вина, и в музей нас не пустили, потому что Юлю тошнило в пакет с абрикосами.

Тогда мы наплевали на культурно-духовное обогащение, и пошли гулять по набережной.

Гуляя вдоль набережной, мы с Юлькой то и дело натыкались на разных персонажей, предлагавших то взвесить нас, то измерить давление, то определить силу своего биополя, то нарисовать на нас дружеский шарж.

Мы, естественно, не могли пропустить всю эту развлекуху, и шумно взвесились на допотопных весах, наверняка спизженных из какого-нибудь местного санатория для сифилитиков.

Взвесились на брудершафт.

Я, Юлька, и пакет с абрикосами и блевотой.

Суммарный вес наш составил сто килограммов, и то, лишь потому, что это был максимальный вес на шкале. Наверное, мы всё-таки, весили поболее.

Но всё равно, ликуя и веселясь, мы пошли и измерили давление.

Давление у меня было хорошее, а вот у Юльки пониженное.

И, на вопрос бабки, которая принесла Юле эту ужасную весть, "Девушка, Вас не тошнит?" – Юлька вновь проблевалась в абрикосы.

Следующим этапом стало измерение наших биополей.

Одноглазый тощий мужик, одетый в портьеру на голое тело, пучил на нас глаза, и старался придать себе сходство с Копперфилдом.

Но получалось у него хуёво.

Феодосийский маг простирал над нашими головами костлявые руки, тряся волосатыми рыжими подмышками, и вращал глазами:

– Положите руки на эти пластины! – вещал Копперфилд местного розлива, и совал под Юлькины ладони две железки с проводками, – Щас мой прибор измерит ваше биополе!!!

Хуйевознаит, о каком приборе говорил этот Акопян в школьной шторе, но прибор этот мне уже не нравился.

И Юлька, поплевав на руки, отважно ёбнула по предложенным платинам, а в ответ пластины ёбнули Юлю током, и она, чуть дымясь, упала на южный асфальт.

Маг вскричал:

– Вы видели? Видели это?! Какое прекрасное биополе у вашей подруги!!!

И при этом быстро-быстро запихивал свой прибор куда-то под свою занавеску. Даже боюсь предположить – куда именно…

Юлина тушка тухло лежала на асфальте, и, что самое страшное, её не тошнило. А это плохой знак.

Акопян тем временем намылился съебаться, но был остановлен моей недрогнувшей рукой.

Точным движением хирурга, которым я всегда мечтала стать, но так и не стала, я схватила его за яйца, и ласково спросила:

– Ты где электрошок этот угнал, электрик хуев?

Копперфилд заволновался. Наверное, он не познал ещё радости отцовства, и был в одном шаге от того, чтобы не познать её уже никогда. Поэтому честно ответил:

– Я не знаю… Я наёмный рабочий… Я вообще не знаю чё это такое… но оно никогда раньше током не било…

Я легонько сжала магические тестикулы, и, с еле уловимой угрозой в голосе сказала:

– Я раздавлю тебе яйца, быдло. Ты меня понял, да? Если. Моя. Подруга. Щас. Не очнётся. Я считаю до десяти. Десять… Девять…

На счёт "Три…" Юльку стошнило.

Я ослабила хватку, и через секунду Акопяна рядом уже не стояло.

– Я блюю… – то ли спросила, то ли доложила Юлька, и заржала: – А ведь могла и сдохнуть! Гыыыыыыыыыыыыыы!!!

Небольшая толпа зевак, предвкушавших приезд труповозки, и отбуксировку Юлькиного трупа в местный морг, обиженно рассосалась, и мы продолжили свой путь.

Следующей остановкой стал местный Репин, который за пять минут брался нарисовать наш с Юлькой портрет.

Мы сели на лавочку, обняли друг друга, и принялись лучезарно улыбаться.

Через пять минут Репин сдул с рисунка крошки карандаша, и протянул нам полотно…

С листа хуёвой бумаги, формата А4 на нас смотрели два дауна в стадии ремиссии.

Я была дауном слева. Я опознала себя по бусам из ракушек.

Почему-то у меня не было трёх передних зубов, и не хватало одной сиськи.

Юльку нарисовали ещё хуже. У неё не было зубов, волос, ушей, и обоих сисек.

Последнее, в принципе, было справедливым.

Репин широко улыбался, и требовал свой гонорар.

Первой очнулась Юлька.

Она сплюнула под ноги художнику, склонила голову набок, и ласково сказала:

– Мужик. Знаешь, какое у меня сильное биополе? Я током бью как электрический скат, бля. Вон, Лидка знает. – Тут я закивала и тоже сплющила харю. – А вот за такой пейзаж я тебе щас уебу в твой мольберт ногой, а в твои щуплые яйца – током в двести двадцать.

И тут уже очнулась я:

– А у меня нету биополя. Зато у меня давление как у космонавта, ага. И твёрдая рука хирурга. Я тебя щас кастрирую, понял, да?

Репин понял всё правильно. И гонорар требовать перестал.

А мы с Юлькой пошли дальше, изредка делая остановку, и разглядывая наш портрет.

И вот что интересно: он нам начинал нравиться!

Пройдя с километр, мы даже решили вернуться, и дать Репину денег. Но не успели.

– Девушки, вы не заблудились?

Мы с Юлой обернулись на голос, и лица наши приобрели сходство с нашим портретом.

Потому что позади нас стоял потрясающий мужыг!

Это был Рики Мартин и Брэд Питт в одном флаконе!

Это был эротический сон с клиторальным оргазмом!

Это был ОН!

Наш Красивый Мущщина, ради которого мы пропиздячили тыщу километров!!!!

И мущщина этот улыбался белоснежной улыбкой в тридцать два зуба, и невзначай шевелил круглыми, накачанными сиськами под тонкой белой рубашкой.

Я, например, кончила сразу.

Юлька, судя по слюнявому подбородку, и трясущимся ногам – тоже.

Мущщина смотрел на нас благосклонно, и даже приблизился, и поцеловал мою руку.

Жаль, я не умею испытывать множественный оргазм. А оно бы щас мне пригодилось.

– Евгений. – Сказал мущщина.

– Ыыыыыыыыыыыыыыы… – сказали мы с Юлей, и вновь стали похожими на свой портрет. Репин воистину был великим художником. Зря мы его обидели.

Вот так мы и познакомились.

Женька тоже приехал из Москвы, и врал, что неженат.

Но меня не в сарае пальцем делали, поэтому я быстро спалила белую полоску незагорелой кожи на безымянном пальце правой руки Евгения.

Да ну и хуй с ней, с кожей его, и с женой, которую он дома оставил.

Мы сюда за красивыми мущщинами приехали, а не за мужьями.

Поэтому, когда Женя сказал "А не хотите ли пойти ко мне в гости?" – мы очень сразу этого захотели, и пошли за ним, как крысы за дудкой.

Женька снимал двухкомнатный дом на Восточной улице.

Снимал его вместе с другом Пашей.

Конечно же, по всем законам жанра, Паша тоже должен был оказаться ахуенным Элвисом Престли в лучшие годы его жызни, но Паша был красив как Юлька на дружеском шарже Репина.

Мы с Юлой всю жизнь придерживаемся железного правила: мужиков в мире мильярды, а мы с ней такие одни. И ни один Ален Делон в мире не стоит того, чтоб мы с Юлькой из-за него срались. Наверное, на этом правиле и держится наша двадцатилетняя дружба.

В общем, сидим мы с ней, слюни на Женьку пускаем до пола, и ждём, когда он уже первый шаг сделает, и даст понять, кому же из нас отвалицца кусок щастья в виде его круглых сисег и всего остального такого нужного.

И Женька подошёл ко мне, и сказал:

– Рыбка моя, пойдём, я покажу тебе виноград…

Фсё.

И я перестала трястись как сопля на северном ветру, а Юлька криво улыбнулась, и прошептала тихо:

– Вот стервь… Песдуй уже, Жаба Аркадьевна, и без гандона не давай!

Я что-то пробурчала в ответ, и постаралась максимально величественно выйти в сад.

Но, естественно, споткнулась о выставленную граблю Паши, и смачно наебнулась.

Женя джентельменски подал мне руку, и мы вышли в сад.

И я стояла в зарослях винограда, и мацала Женю за жопу.

Но Женя почему-то не отвечал мне взаимным мацаньем, хотя я уже втихаря стащила с себя майку.

– Лида… – куда-то вбок сказал красивый мущщина Женя, и уже по его тону я поняла, что пять гандонов, лежащих у меня в заднем кармане джинсов – это лишнее… – Лида… Я хотел попросить тебя об одолжении…

Ну, приехали, бля… Теперь расскажи мне сказку про то, что тебя вчера ограбили хохлы, спиздили последнюю тыщу, и теперь тебе не на что купить обратный билет, а дома тебя ждёт жена и дочь-малютка, которая скучает по папочке, и давицца материнской сиськой. Ну, давай, рассказывай!

– Лида… – в третий раз повторил Женя. Чем изрядно заебал. Заело его, что ли? – Понимаешь… Паша – он очень стеснительный…

А-а-а-а… Вот где, бля, собака порылась! Щас должен последовать душещипательный рассказ о том, как Паше в деццтве нанесли моральную травму три прокажённых старушонки, съебавшихся в недобрый час из лепрозория, и натолкавших бедному Павлику в жопу еловых шишек, после чего Павлик стал импотентом и пидорасом, а долг Жени – вернуть его в нормальное состояние.

Щаз.

Нашёл альтруистку!

Я напялила майку, и сурово отрезала:

– Женя. Я очень сочувствую Паше, но ни я, ни даже Юля – в голодное время за ведро пельменей с Пашей совокупляцца не станем. И не потому, что он стеснительный, а потому, что он похож на Юлину покойную бабушку. Причём, после эксгумации.

Женька громко заржал, и даже присел на корточки.

А я всё равно была сурова как челябинский мущщина и двадцать восьмой панфиловец в одном флаконе.

Женя отсмеялся, встал, подошёл ко мне сзади, и обнял меня за плечи.

На всякий случай, я дёрнула плечом, и скинула с себя его руку.

Прям на свою сиську, которую незамедлительно начали мацать.

Сознание моё разделилось на две части.

Первая часть кричала о том, что Женя усыпляет мою бдительность с целью подбить меня на совершение акта доброй воли в отношении Паши-Гуимплена, а вторая растеклась поносом по асфальту, и настойчиво уговаривала меня поскорее достать из кармана все пять контрацептивов.

И я с трудом пришла к компромиссу. Одной рукой я полезла в карман, второй – к Жене в штаны, но при этом суровым голосом спросила:

– И что там Паша?

Женя, в темноте расстёгивая ремень, на одном дыхании выдал:

– Пашка своей жене купил купальник. Но размер знает только на глаз. Если ошибётся – жена его с говном сожрёт, она у него такая. У неё сисек нет совсем. Как у…

Тут Женя запнулся, а я побагровела, убрала контрацептивы в карман, и свирепо поинтересовалась:

– Как у кого? Как у меня? Ну, бля, знаете ли… Если мой второй размер у вас называется "Нету сисек" – то вы определённо зажрались!!!

Повисла секундная пауза, а потом ремень загремел снова, и Женька закончил:

– Как у Юльки… В общем, ты можешь сделать так, чтобы она померила этот сраный купальник, и при этом не обиделась? – и тут ремень перестал громыхать, что-то зашуршало, и Женькины губы ткнулись мне в нос: – Только попозже, ага?

"Ага" – мысленно ответила я, и в третий раз полезла в карман…

Через час, поломав нахуй весь виноградник, и напялив задом наперёд заляпанную раздавленными виноградинами футболку, я лёгкой походкой влетела в дом, и застыла на пороге…

Судя по всему, уговаривать Юльку померить купальник Пашиной жены не придётся…

В темноте явственно слышалось подозрительное сопение, которое может издавать только Юлька, со своей тонзиллитной носоглоткой, и Юлькин же бубнёж:

– В рот не кончать, понял! У меня однажды так ноздри слиплись, да…

Закончился первый день нашего отдыха…

Всю последующую неделю мы вчетвером выполняли мой план, написанный ещё в поезде "Москва-Феодосия".

Нам с Юлой не дали с утра нажраться, и поэтому мы с ней увидели картины Айвазовского.

Мы съездили на Кара-Даг, и купили бусы и шляпу.

В четыре руки наши с Юлькой тушки намазывали кремом для загара, и к концу недели мы стали чисто неграми.

А последний, зачёркнутый пункт, мы с Женей выполняли на бис ежедневно по три раза.

Отдых удался!

В Москву мы с Юлькой уезжали раньше своих мучачей, о чём сильно печалились. Особенно, я.

Запихнув в купе наши чемоданы, Женька прижал меня к себе, сказал ожидаемые слова про то, что "Ах… Где ты была три года назад, и почему я не встретил тебя раньше?", и попросил непременно позвонить ему через три дня.

Поезд тронулся.

Я смотрела на Юльку.

Юлька – на меня.

Я шмыгнула носом.

Юла – тоже.

Не моргая, Юлька наклонилась, достала из пакета бутылку домашнего вина, выдрала зубами пробку, и протянула мне пузырь:

– На, Жаба Аркадьевна… Ёбни чарочку… Отпустит…

Я сделала три больших глотка, вытерла губы, и спросила:

– А что мы в Москве делать будем?

Юлька протянула руку, взяла у меня бутылку, присосалась к ней на две минуты, а потом шумно выдохнула:

– А потом – в Болтино, к карамелькам нашим гомосексуальным!

Я щелкнула пальцами, давая отмашку, и мы хором завопили:

– В бассейн и на биде!!!

Дуры, хуле…

Мама Стифлера и мсье Падаль: В пыли на ботинках

02-07-2008 13:58

Стрелка термометра лениво застыла где-то на отметке "40". Царапины на стекле приборов, кажется, покрылись испариной и режут глаза отраженным солнцем. В салоне оставаться просто невозможно, а куда деваться? Сквозняк бы мог затолкать в машину хоть дуновение ветра, заправить его под мокрую рубашку, выбить пыль из сальных чехлов на сидениях. Но нет. Полдень выдался жарким, а через открытое окно в салон проникает только запах прогорклого масла из стоящего рядом с метро ларька, гомон каких-то людей толпящихся на площади у выхода станции, липкую жару и пыль.

Пыль.

Если провести пальцем по приборной панели и соскрести слой налипшей пыли – рука сама тянется вывести на пластике неприличное слово. Так просто, незачем, просто потому, что хочется. Летом окно всегда открыто – иначе просто не выжить.

Надо дышать, надо курить, надо ругаться с неповоротливыми прохожими и орать на особенно наглых водителей. Все это нужно делать через открытое окно. Вот и получается, что час за часом, минута за минутой, пыли в салоне становится на сантиметр больше.

Городская пыль – она особенная: горькая, липкая, обволакивающая, наглая, как горожане – лезет в рот, нос, залепляет глаза. Поэтому очень хочется вывести на ней пальцем что-нибудь этакое – вызывающее.

Стоя с выключенным двигателем у метро, наедине с пылью и жарой, высушившей горло, я думаю о том, как эта пыль осела на дне моих легких, в желудке, сердце и на дне моей головы. Я – сам пыль: серый, неприглядный и липкий.

Пыль…

Днем у метро делать нечего. Ни одного клиента. Вот вечером, да особенно по пятницам… Или же ночью, в субботу, к утру ближе, когда опьянённая своей молодостью и вином молодёжь начинает расползаться из ночных клубов по домам… Название-то придумали ещё: клуб ночной. Танцы они и есть танцы.

Но, в последнее время, меня, бывает, не хватает до вечера. Староват я стал: боюсь заснуть за рулем. Вот интересно выходит: дома ночью не сплю, а за рулем уже носом "клюю". Такая голубино-воробьиная жизнь: остается только днем собирать крошки от того, чем привык пировать ночью.

Придешь домой, а там то же самое: пыль.

Серой скатертью, на кухонном столе, в немытых тарелках на дне раковины, на телевизоре, на подоконнике, даже на ботинках. Стоят две пары, почти новые, ни разу не надеванные, а кому их носить? Мне? Да мне уж некуда: я теперь только за рулем, да в тапках. Посмотришь на них в прихожей: стоят. После такого и спать не хочется. Думаешь, куда бы в них выйти, какой походкой по какой улице пройтись – так до полуночи и ворочаешься. И спать, вроде, как и неудобно уже – времени-то у меня, поди, маловато, чтоб спать.

А днем, что днем? Торчишь весь день на пятачке у метро. Ждешь, когда хоть кто-нибудь рукой махнет. Поманит. Мелочевка: два поворота да прямая – вот и весь маршрут. Раньше вот мог от Москвы до Питера решиться. Целой жизни в открытое окошко наглотаешься. Почти семь сотен километров без соли сожрешь, да с хорошим попутчиком – сказка.

Смотрю я на слой пыли и думаю, что самый нижний, поди, еще от тех поездок остался. Как динозавр, ей Богу, в пыли, как под землей закопан. Прибраться бы надо. Таксист юрского периода – находка для археологов, они-то как раз и разберут по этим слоям, как по кольцам, где и когда я был и чем на жизнь свою грешную зарабатывал. Может им, напоследок и слово неприличное накорябать на торпеде – пущай, мол, почитают-порадуются.

Ну, слава Богу, вот и клиентура зашевелилась. Вон, ребята впереди замаячили, молоденькие. Стартер не подвел, завелась старушка. Чувствую, до новостроек прокачусь и обратно. Окурок вот неловко выбросил, в салон залетел – да чего уж там, кому этот салон, да и вся машина, нужны? Чего ее жалеть? Вся обивка уже по сотне раз прожжена. Да что там обивка? Если бы только обивка. Сам уже, как пепельница стал. Чего уж там о машине говорить? Крыло заднее, правое – протез, по сути. Чужое. И по цвету не подходит. Я его покрасить всё собирался, да руки не доходили. Так и решил всё как есть оставить. Пусть, думаю, приметой доброй станет.

Выруливаю со стоянки, и ловко останавливаюсь возле молодой пары. Есть ещё порох в пороховницах-то. Не пропить мастерство, не забыть его.

– Нижегородская, двести.

Парень лет двадцати пяти. Нервный, губы в ниточку сжаты. Как бы не из этих, из наркоманов. С такими я не связываюсь, себе дороже выйдет. Взять с меня нечего, это и обидно. Убьют ни за что, и похоронить меня некому будет. Государству я не больно-то много пользы принёс, чтобы оно меня за свой счёт хоронило. Я на него и не рассчитываю. С соседями уж давно всё обговорено. Они меня и похоронят, денег я им дам. Пусть всё честь по чести сделают, чтоб перед людьми не стыдно было.

– Дед, ты оглох? Едем, говорю?

За двести, да на Таганку – маловато будет. Триста, не меньше. Только рот открываю, чтоб цену свою сказать, к торгу уж мысленно приготовился, и на двести пятьдесят согласился, и тут взгляд вдруг упал на женщину, что рядом с дверью задней стоит. Тоже молодая, совсем девочка. Небось, едва-едва двадцать стукнуло. А уж на сносях. Кольца на правой руке не заметил. Да и какое мне дело? Стоит, бедолажка, морщится. То ли тошнит её, то ли болит что – не знаю. А только опасно их в машину брать. А ну как рожать тут начнёт?

– Серёж, плохо мне… – Вдруг говорит тихо, и губы пересохшие облизывает.

– Подожди ты. – Парень ей бросает. И снова ко мне: – Едем или нет? В третий раз, блядь, спрашиваю!

– Едем, – отвечаю вдруг, и сам себя ругать начинаю тут же, – садитесь.

Секундная слабость, а теперь куда я их дену? Не высаживать же через три метра? И девочка всё охает, да за живот держится.

Смотрю, парень дверцу заднюю открывает, беременную в салон сажает, суёт мне две сотни мятые, и пошёл-побежал, куда-то к метро.

– Куда это он? – Завожу машину, но не трогаюсь.

– Не знаю… – Всхлипывает сзади. – Отвезите меня домой, пожалуйста.

– Муж что ли? – Трогаюсь с места, и смотрю в зеркало.

– Парень. Бывший. Бро-о-осил, сука, бля…

Плачет навзрыд. Дурочка маленькая. Куда ж только родители-то смотрят?

– Салфеточку возьми, дочка. Там, в кармашке, за сиденьем.

– Спаси-и-ибо… – Сморкается протяжно. – Что ж мне делать-то, а?

Сказал бы я тебе, что делать надо. Выдрал бы тебя как Сидорову козу, будь ты моей дочкой. Хотя, ты мне во внучки больше годишься. А всё равно бы выдрал.

– Тебе годков-то сколько?

На Проспект Мира уже выехал. Если в пробку не попадём, через полчаса на Нижегородской будем.

– Восемнадцать… – Снова сморкается.

Вот ты ж ёкарный бабай. Ажно крякнул. Восемнадцать лет, а всё туда же. Драть, драть, да посильнее. Хворостиной, ремнём солдатским. Да уж поздно.

– Как же ты так? – Спрашиваю, пока на светофоре стоим. – Куда ж ты смотрела, горе луковое?

– А это он всё… – Снова захныкала, но уже как бы для порядку. Я-то уж вижу – успокаиваться начала. – На дискотеке танцевал круче всех, на бабло нежадный, тачка у него нормальная такая, не мерин, конечно, но тоже ничего так. Японская такая, с правым рулём. Красненькая.

Красненькая. Господи, Боже. Машина у него нормальная такая. Красненькая. Дурища.

– Я ему сразу сказала, что без гандонов не буду. А он мне это… Ну, в общем, ответил, что ничего страшного, он в тряпочку…

Тьфу ты, Господи. Слов не хватает. Тряпочки у них, гандоны какие-то. А потом девки беременные.

– В тряпочку он, ага. Не было у него тряпки никакой даже! А я думаю, ладно, один раз не пидорас. Пронесёт. Не пронесло-о-о-о… – Вот теперь по-новой заплакала, навзрыд. Уже не для виду. – Я к нему сразу подошла, как только узнала всё наверняка. А он мне, знаете чо? "Пошла ты нахуй, – говорит, – марамойка плюгавая. Пьяная баба пизде не хозяйка. Я чо, знаю, – говорит, – кто тебя там ещё ебал?" Но я-то ведь знаю-ю-ю-ю…

Вот горе так горе. И родителям, и ребятёнку ейному. Не уследили, проморгали девчонку, да и младенчик-то нужен ли кому будет? Горе, горе луковое, мать честнАя…

Вот уж и Таганская площадь. Когда-то тут единственный в Москве ночной универмаг был. "Таганский" назывался. А сейчас чёрт-те что понастроили. И универмага уж нет, какой-то торговый центр в нём сделали. Кому, спрашивается, он нужен, центр этот? Цены сумасшедшие. Неужто кто-то носки за полторы тысячи рублей покупает? Смотреть тошно.

– С родителями живёшь? – Спрашиваю.

– Неа. С бабкой. Бабка радуется, дура. Говорит: "Родишь маленького, я ему пелёночек нашью сама, из простынок стареньких. Мягче новых будут. Простынки-то байковые, с щёлоком выстиранные, мягче пуха пелёночки выйдут" Идиотина старая, блять. Кому нужны её ссаные тряпки? Да и оставлять я его не собираюсь. И так уж четыре месяца на дискотеке не была. Пока пупка видно не было, ещё ходила. А теперь я уж ног своих не вижу. Пузо ни в одни джинсы не заправишь. А всё он виноват, урод.

– В таком деле всегда оба виноваты, – говорю, – не следует всё на других валить, и в себе покопаться нелишним бывает.

– Да я не про Серёгу! Я про ребёнка этого! Чужой, блин. Сидит там внутри, шевелится всё время, пинается, сука. Мне иногда по ночам снится, что он меня жрёт изнутри. Из-за него теперь хожу как Карлсон. Никуда не выйти. Я ж к Серёге щас зачем приехала? Сказать ему хотела, чтоб денег дал, иначе рожу, и ему под порог ребёнка принесу. Пусть сам с ним нянчится. А он мне сказал, чтоб я шла нахуй, и что никаких денег он мне давать не собирается. А в той квартире он больше не живёт, я могу сходить, проверить. И сим-карту из телефона вытащил, и выбросил. При мне. Вот и всё. И что мне теперь делать, а?

А что тебе теперь делать? Ничего. Ждать, что кто-нибудь тебе мозги твои куриные вправит. Хотя, поздно уже. И младенчика жаль до слёз. Хорошо, если она его хотя бы доносит, да в роддоме оставит. А если вытравит? И ребёнка погубит, и сама помереть может. Вот же дураки какие на свете встречаются…

– Вот тут остановите. – Вдруг говорит, и рукой на магазин какой-то показывает. – Я тут выйду. Нервы не в пизду. Щас пару баночек коктейля возьму, успокоюсь. Спасибо, что подвезли. Серёга вам денег хоть заплатил?

– Да, – говорю, – заплатил.

– Удивительно даже. Ну, пока, дед. Ещё раз спасибо. Я там тебе в пепельницу сзади сопливых салфеток напихала, ты уж сам выкинь, а?

Вылезла с трудом, дверью хлопнула, и в магазин пошла.

Я мотор заглушил, из машины вылез, заднюю дверцу открыл, пепельницу вытряхнул. Обратно за руль сел, а ехать и не могу. Сердце стучит, голова разболелась. И не пойми кого жалеть-то? Девку эту бестолковую или парня этого, который жизнь себе не хочет ломать. Мне-то, старику, теперь его трудно понять, вроде как, за девку обиднее. А годков так тридцать назад я б в его хомут тоже не полез. А что? Мне тогда по распределению за карьерой ехать надо было, молодому, подающему надежды. Я ж не думал тогда, что эти надежды так растерять легко, да пополам поломать. Надеялся тогда. Мне здесь оставаться никак нельзя было. А тут он – ребенок. И куда я с ним? Правильно – никуда. Пошел тогда, помню, на вокзал билет купил, да в ту же ночь и уехал. Вещей-то собирать не пришлось – не было их у меня особенно. Молодость же. А молодость, она в объяснениях не нуждается. Записки даже тогда не черкнул. Да и чего писать-то было? подонок, подлец – это она и сама могла сказать, без моей помощи.

А сейчас вот дуру эту жалею, ту не пожалел, а эту – на тебе, жалко.

Достал сигареты, покурил, вроде, полегчало маленько. Карту достал, смотрю, где там развернуться удобнее будет. Маршрут наметил, сигареты обратно в бардачок убрал, с картой вместе, и завёл мотор.

Только отъехал – гляжу, клиент стоит. Не растерялся, первым подскочил.

– Куда едем? – Спрашиваю. Клиент – женщина лет тридцати с небольшим, с мальчишечкой-дошкольником.

– Метро "Марксистская". Сто рублей.

– Садитесь. – Говорю, и дверь уж заднюю открываю. Я-то знаю, что мамы никогда детей одних на заднем сиденье не оставят. С ним сядет.

Трогаюсь.

– Деда, – вдруг мальчишка голос подаёт, – а у тебя внуки есть?

– Нет, сынок, нету.

– Это как так? Ты же старенький уже, у тебя белые волосы. Значит, дедушка?

Улыбаюсь в усы:

– Можно сказать, что и дедушка, да.

– А где же внуки? Раз ты дедушка, то и внуки быть должны.

– Рома! – Мама отдёргивает сзади разговорчивого отпрыска. – Не мешай человеку работать. А то он сейчас отвлечётся, и машина может врезаться в другую машину.

– Ух ты! – Дитё в восторге. – Авария! Бум! Дыщ! Пи-и-иу-у-у бабах!

– Прекрати! – Сердится мать. – Сейчас тебя шофёр высадит, и до метро сам пойдёшь, пешком.

Рома на минуту замолкает.

– Дедушка, а дедушка? – Опять голосок сзади звенит. – А у тебя машина как называется?

– Жигули, пятёрка.

Какой парнишка хороший. Живой такой, звонкий. Любопытный. Мамкина радость, наверное.

– А у нашего папы тоже машина есть! – Кричит, и аж подпрыгивает. – Опель называется! Такая же как твоя, только потолще, поблестящее, и синяя. И с автоматической коробкой передач. А у тебя тоже автоматическая коробка передач?

– Что ты, – смеюсь в голос уже, и на вторую скорость переключаюсь, – механика у меня. Видишь, сам всё дёргаю.

– Вау! Мам, а мам? А пусть папа такую же машину как у дедушки купит, а? Чтоб самому всё дёргать! А можно мне подёргать? А, дедушка?

– Рома! – Сзади слышен лёгкий шлепок. Получил парень на орехи от мамки-то. Шалопай, как есть.

– Сколько мальцу-то? – Обращаюсь к матери.

– Скоро шесть. Страшно представить что будет, когда он в школу пойдёт. Ни на секунду с него глаз не спустишь. На миг отвернёшься, глядь – его уже нет. Где-то на дереве висит как груша, только листья сверху сыпятся.

– Висю как груша! – Заливается смехом Ромка. – Как ты смешно сказала, мам! Как груша я висю!

– Вот вам радости-то! – Искренне говорю, от чистого сердца. – Из таких шалопаев потом отличные мужчины вырастают. Сам-то я… Как это сказать… Одинок. Холост – это уже поздновато в моём возрасте говорить. Ни детей, ни внуков. Скоро шестьдесят девять стукнет, восьмого августа, а меня и поздравить некому… Посижу сам с собой, по-стариковски так, чаю с тортиком попью, да снова за баранку. Вот и вся жизнь…

И чего это я разоткровенничался? Сам не пойму.

– А у меня две таких радости. Ромка, да Машенька. Маша ещё маленькая у нас, сколько ей, Рома?

– Два годика, и три месяца! – Выпаливает малец, и добавляет тут же: – А у меня тоже восьмого августа день рождения! Дедушка, а приходи к нам в гости, раз у тебя тоже праздник!

Быстрым взглядом замечаю в зеркале как покраснели щёки женщины.

– Ну, что ты, Рома… Дедушке неудобно будет, ему работать нужно, правда?

Надежда в голосе.

Чуть улыбаюсь, и вздыхаю:

– Верно мамка говорит. Работаю я, Ромашка. Да и что мне делать там, на празднике твоём? Там ребятишки будут, друзья твои, а я только мешать вам стану.

– Не будешь!

Ромка, боковым зрением вижу, уже карабкается между передними сиденьями, и шепчет мне на ухо:

– Не бойся, там ещё взрослые будут. Они с мамой и папой будут пиво пить, и газировку кислую из больших бутылок. Ты любишь кислую газировку? Приходи, дедушка. Я тебя ждать буду.

– Остановите возле метро. Рома, скажи дедушке спасибо, и вылезай.

Ну вот и приехали. Метро "Марксистская". Как быстро время пролетело. Аж жаль расставаться.

– А вам вообще куда? – Вдруг у женщины спрашиваю. – Может, я до конца отвезу? Что мальчонке в такую жару в метро задыхаться? И возьму недорого, только за бензин.

Понравились они мне. Мальчишка уж больно понравился. Живчик такой. Непосредственный, самостоятельный.

– Нет, спасибо большое. У меня в метро встреча. Человека подождать нужно. А потом сразу домой. Мы прям тут и живём, вот в этом доме. Так что, спасибо за предложение.

Жаль…

– Ну что ж, – говорю. – Дело хозяйское, раз так. Счастливо тебе оставаться, Ромашка. Мамку береги, и сестричку Машу. Ты ж мужчина?

– Да! – Выкрикивает звонко. – Мужчина, конечно. А ты, дедушка, не забудь про мой день рождения, хорошо? Ты всё помнишь? Наш дом – вон тот. Запомнишь?

– Запомню, сынок, запомню…

– До свидания, дедушка!