Текст книги "Мама Стифлера"

Автор книги: Лидия Раевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 31 страниц)

Свидание

11-08-2008 13:52

– До метро "Ботанический сад".

– Сколько?

– Сто

– Садись.

"Ты уж извини, так получилось. Я очень хотела приехать пораньше, сто раз уже собиралась, и в последний момент вдруг что-то, блин, шло наперекосяк. Ты ж меня знаешь, у меня ж постоянно всё через жопу. То на работу срочно дёрнут, то погода испортится. А ты ж помнишь, что для меня погода – это важно. Помнишь, мы с тобой даже на свадьбу к Антону не пошли, потому что я сказала, что в такую погоду женятся только дураки и лузеры, а приходят на такую свадьбу только бабки-родственницы. Им похуй, лишь бы салатов пожрать. Ты ещё обиделся тогда, сказал, что Антон твой друг, и что ты всё равно туда пойдёшь. Даже если без меня. И что тебе тоже похуй на погоду, ты не жених и не невеста. Я тогда фыркнула, спиной к тебе повернулась, и ничего не ответила. Только чувствовала: всё будет по-моему. Как всегда.

Ну и никуда ты не пошёл, само собой. Ты слишком меня любил, и слишком во всём потакал. А зря. Мне б тогда это понять…"

– Где высадить?

– Вот тут, у метро. Спасибо.

"Ботанический сад. Вон, ВДНХ отсюда видно. Колесо обозрения. Ужасно боюсь высоты, и ты всегда это знал. Какого хрена, спрашивается, ты потащил меня на это колесо? А один там покататься не мог? Я ж предупреждала, я ж просила… Ну, и чего ты добился? Истерика на два часа, поллитра коньяка, и моя пьяная тушка в прихожей. Кстати, я теперь стресс алкоголем больше не снимаю. Я его переживаю – и всё. Нет, колесо тут не причём, это я так, к слову…"

– Осторожно, двери закрываются, следующая станция "ВДНХ"

"Ну вот, тронулись. Через час-полтора буду у тебя. О чём я говорила? А, стресс. Знаешь, после той ночи я поняла что такое стресс. Слово-то какое мудовое, блин. Стресс. Нет, это не стресс. Стресс – это когда ты пашешь три месяца на дядю, залез в долги по колено, потому что зарплату обещают выплатить "вот-вот, не сегодня-завтра", ты уже должен всем и каждому, друзья звонят только ради того, чтоб узнать когда ты им бабло вернёшь, и вот приходишь ты к дяде за своей зарплатой, а тебе дают три тысячи рублей, и с улыбкой показывают твой трудовой договор. Где чёрным по белому написано, что ты согласен тут канаёбиться по двенадцать часов в день, без выходных, за тыщу рублей в месяц. И ниже – твоя подпись.

Вот это да, стресс. Стрессявый такой. Башка тут же становится как у гидроцефала. Прям на глазах раздувается. Потому что ты очень быстро понимаешь, что ты в жопе, и с этим срочно нужно что-то делать. И вот ты приходишь домой, достаёшь из холодильника бутылку водки, и это единственное, что у тебя там лежит, наливаешь в кружку воды из-под крана, и начинаешь поочерёдно прикладываться то к бутылке, то к кружке…

А потом тебя мучительно тошнит, и хочется плакать. И плачешь ведь. Плачешь, плачешь… И засыпаешь в одежде, на кухонном диване. А утром встаёшь, и идёшь искать новую работу. А так же звонить друзьям, и просить их подождать ещё месяц.

Всё решаемо, видишь? Вот только той ночью уже ничего нельзя было изменить. Ничего. Пей-не пей, плачь-не плачь. Хотя, в общём-то и плакать не хотелось. И пить не хотелось.

И дышать, и жить…"

– Станция метро "Тёплый стан". Следующая станция – "Ясенево".

"Упс. Чуть не проехала. Но успела, успела. Паршивый район, кстати. Занесло тебя, родного, в Большие Пердя. На хромых собаках быстрее доедешь. Кстати, вот тебе ещё одна причина, почему я сюда приезжаю раз в сто лет. Расстояние. На метро – два с половиной часа. На машине почему-то три. А если ещё и погода плохая… Ты ж меня не первый год знаешь, ты поймёшь. Я и сегодня ехать не хотела, если честно. Вчера сижу себе такая, и думаю: вот если завтра будет хорошая погода – съезжу. Если нет – то в другой раз. И где-то там, в глубине души, сильно-сильно надеюсь, что завтра будет дождь… И фигу. Нет дождя. Ну, думаю, это знак. Надо ехать. Никому звонить не стала. Антона не позвала. Алексу не позвонила. Да они и сами-то уж полгода мне не звонят. Глупо же я выглядела бы, если б позвонила им, а мне ответили: "Знаешь, вот как раз завтра я очень занят. И послезавтра тоже. А послепослезавтра я в командировку уезжаю. На месяц. А потом, конечно, обязательно тебе позвоню" И ведь понятно сразу, что времени у них нет. И желания. Зачем навязываться? И, с другой стороны, зачем нам с тобой свидетели? Поговорим с глазу на глаз. Мне есть что тебе сказать. И лишние уши тут не нужны"

– Девушка, такси?

– Возможно. До Ракиток сколько?

– Пятьсот.

– За пятьсот я прям отсюда щас в тундру уеду. На лимузине. Триста.

– Вай, девушка… Ну, что такое триста, а?

– Триста – это три вот таких бумажки. Или вообще ничего. Не борзей. Я частника за сто пятьдесят щас поймаю.

– Такая красивая девушка, и такая жадная… Муж, наверное, мало зарабатывает?

– Так. До свидания.

– Вай, ты куда? Садись, говорю! За триста поеду. Красивая же.

"Красивая… Все у них красивые, если деньги платят. Знаешь, что вспомнила? Девяносто четвёртый год, и вьетнамское общежитие на Огородном проезде. Вьетнамцы там и жили, и торговали. Сколько мне тогда было? Четырнадцать? Пятнадцать? Помню, юбку у них там покупала. Модную. "Резинка" называлась. Почему-то купила сиреневую, хотя нужна была чёрная. А всё потому, что я сиреневую эту напялила, так, для смеха, а мне беременная вьетнамка улыбается, и говорит: "Карашо, карашо! Красиво! Модно! Бери" Ну, я и взяла… Потом уж поняла, что "красиво", "карашо" и "бери" – это единственные русские слова, которые они, гады такие, выучили. А я-то поверила. Да ещё и беременной… А теперь уже не верю. Никому не верю.

И тебе тоже. Ты же мне обещал, что всё будет хорошо. Что у нас всё всерьёз и надолго. Что у нас всё впереди.

А впереди у меня эти ебучие Ракитки…"

– Где остановить?

– Вот тут, возле ворот. Не заезжай, чтоб не разворачиваться, я сама дорогу перейду.

– Осторожнее, да? По переходу иди. А то место тут плохое, вечно кого-то сбивают. Ты красивая. Задавит машина, муж плакать будет.

– Уже не будет. Спасибо.

"Ну вот. Доехала. Вот и ворота уже рядом. Потом прямо и налево. И снова прямо. Это хорошо, что погода хорошая.

"Хорошо, всё будет хорошо, всё будет хорошо, я это знаю…"

Хуй. Не будет хорошо. Опять мне врут…

Чёрт. Нервничаю почему-то. Как в первый раз. Хотя, я тоже сейчас вру. В первый раз я совсем не нервничала. Я вообще не помню тот, самый первый, раз. Так, урывками. Я, ты, Алекс рядом… Грязно было, и очень холодно… Помнишь? После той ночи мне уже всё равно было. Я до последнего тебя ждала. До последннй секунды. Даже когда телефон зазвонил под утро, тревожно так, паскудно даже как-то… И я точно знала, что не надо брать трубку. А всё равно взяла.

И это был не стресс. Я не знаю, что это было, не знаю. Стресс – это когда… В общем, я тебе уже рассказывала. А в тот раз это было что-то другое…

Вот теперь налево, и ещё чуть-чуть вперёд.

Почти рядом. Я и сама уже чувствую – ты где-то рядом. "Ты здесь. Чувствую я тебя, радуясь и любя…" Кто это пел? Не помню. Вроде, баба какая-то. Нет, не в тему песня. Не радуюсь. Но чувствую.

Ты говорил мне, что никогда меня не оставишь. Говорил, что всегда будешь рядом, и уверял, что на тебя можно положится…

Ты мне врал.

Ты мне врал?

Я осталась без поддержки в самый неожиданный момент. Это как прыгнуть со сцены в зал, набитый людьми, с уверенностью, что тебя сейчас подхватят сотни рук, а они расступаются, и ты падаешь на землю. Тебе больно. И ещё – очень обидно. И непонятно: почему? Ты им доверял, а они тебя… Предали, наверное. Или это слово тут не подходит? А ты меня предал? Или нет?

Я должна это знать. И ты мне сейчас ответишь"

– Ну, здравствуй, мой хороший. Я приехала. Ты не обижайся, что меня так долго не было… У меня сейчас новая жизнь, и всё хорошо. Правда. Я каждый день думаю о тебе, о том, как ты тут… А теперь вижу – у тебя тоже всё хорошо. Ты совсем не изменился за эти годы. Ни капельки. Всё такой же красивый и молодой… Что? Я тоже не постарела? Ну, стараемся, стараемся… Посмотришь на меня лет через десять. Конечно, приеду. И через десять, и через двадцать. Если не умру раньше. Ну, не хмурься, я пошутила. Вот не станет меня – кто к тебе ездить будет? Антон? Алекс? Так что молись там за меня, ладно? Тебе всё-таки поближе будет… Ну, теперь ты рассказывай, я никуда не тороплюсь. Рассказывай, рассказывай…

На лице застыла кривая, неправдоподобная улыбка

С гранитного памятника улыбались гораздо искреннее.

Я врала.

Сын

29-08-2007 11:11

Тёмным осенним промозглым вечером я поняла, что в моём животе поселился СЫН.

То, что это – СЫН, а не, к примеру, глист – я поняла сразу.

И очень ответственно стала его взращивать.

Я кормила СЫНА витаминами "Прегнавит", пичкала кальцием, и мужественно глотала рыбий жир.

СЫН не ценил моих усилий, и через пять месяцев вспучил мой живот до размеров пляжного мяча. И ещё он всё время шевелился и икал.

Я торжественно носила в руках живот с СЫНОМ, и принимала поздравления и мандарины. Которые ела с кожурой, и с жеманной улыбкой.

Мы с СЫНОМ слушали по вечерам Вивальди, и трагично, в такт, икали под "Времена года"…

Через шесть месяцев я поймала себя на том, что облизываю булыжник с водорослями, который извлекла из аквариума. Я этого не хотела. Я выполняла приказы СЫНА.

Через семь месяцев я стала килограммами есть сырую картошку. СЫН надо мной глумился.

Через восемь месяцев я влезала только в бабушкин халат, и в клетчатый комбинезон, который делал меня похожей на жену Карлсона. СЫН вырос, и не оставил мне выбора.

Через девять месяцев я перестала видеть собственные ноги, время суток определяла по интенсивности икоты СЫНА, ела водоросли, сырую картошку, мандарины с кожурой, активированный уголь, сухую глину, предназначенную для масок от прыщей, хозяйственной мыло, сырую гречку, сигаретные фильтры и кожуру от бананов.

Я не стригла волосы, потому что баба Рая с первого этажа каркнула, что своими стрижками я укорачиваю СЫНУ жизнь.

Я не поднимала руки над головой, чтоб СЫН не обмотался пуповиной.

Я никому не давала пить из своей чашки.

Я старательно запихивала в себя свечи с папаверином, чтобы СЫН не родился раньше времени. Причём, запихивала их не туда, куда надо. Подумаешь, ошиблась на пару сантиметров…

Я купила СЫНУ коляску, кроватку, 22 упаковки памперсов, ванночку, подставку в ванночку, зелёнку, вату, стерильные салфетки, 16 бутылочек, 20 сосок, 20 пеленок, 5 одеял, 2 матраса, манеж, велосипед, 15 чепчиков, 12 костюмов, 5 полотенец, 20 ползунков разных размеров, распашонки в неисчислимом количестве, шампунь, масло для попы, газоотводную трубочку, отсасыватель соплей, клизму, 2 грелки, зубную щётку, музыкальную карусель, 2 мешка погремушек и жёлтый горшок.

Я возила горшок в коляске по квартире, стирала и гладила с двух сторон все 20 пелёнок, 20 костюмов и далее по списку, а моя мама втихаря звонила психиатру.

СЫН должен был родиться в период с 12 июля до 3 августа.

Двенадцатого июля я собрала 2 пакета вещей. В первом лежали: тапочки, гель для душа, шампунь, зубная щётка, бумага, ручка, салфетки, расчёска, носки, резинка для волос и жетоны для телефона-автомата.

Во втором пакете были 2 пелёнки, памперс на 3 кг., распашонка, голубой чепчик, голубой "конверт" с заячьими ушами, кружевной уголок, и соска-слоник.

Тринадцатого июля я перетащила пакеты к себе в комнату, и поставила возле кровати.

Четырнадцатого июля я купила прогулочную коляску, и переложила в неё жёлтый горшок.

Пятнадцатого июля от меня сбежал в другую комнату муж.

Шестнадцатого июля я сожрала ударную дозу рыбьего жира, и плотно оккупировала туалет ещё на два дня.

Девятнадцатого июля мне с утра захотелось плакать. Я ушла в гостиную, села в кресло под торшером, достала из кармана своего необъятного халата "Тетрис", и начала строить пирамиду, тоненько при этом всхлипывая.

Через час меня нашёл мой папа. Он посмотрел на меня, о чём-то подумал, подёргал себя за бороду, и тихо вышел.

А ещё через час за мной приехала Скорая помощь.

Я вцепилась руками в мужа, и заревела в голос.

Муж посинел, и сел мимо стула.

СЫН принял решение родиться.

Меня привезли в роддом, взвесили, пощупали, заглянули внутрь практически через все отверстия в моём организме, и сказали, что СЫН родится к полуночи.

На часах было семь часов вечера.

В лифте, поднимающем меня в родблок, я заревела.

Старушка-нянечка, которая меня сопровождала, торжественно пообещала не спать до полуночи, и лично отвезти меня и СЫНА в палату.

Я успокоилась.

В палате меня уложили на жёсткую кушетку, и оставили одну.

Стало скучно.

СЫН внутри меня молчал, и никак не намекал на то, что он хочет родиться.

Стрелки больничных часов показывали восемь вечера.

Пришли врачи. Долго читали мою карту. Щупали мой живот. Разговаривали:

– Схватки?

– Слабые.

– Воды отошли?

– Нет ещё.

– Стимуляция?

– Подождём. Сама должна.

– Шейка?

– На пять сантиметров.

– А почему не рожаем?!

И все посмотрели на меня.

Я икнула, и мне стало стыдно. Да, я приехала сюда рожать. Но я понятия не имею, почему я не рожаю! И не смотрите на меня так!

Икнула ещё раз, и тут почувствовала, как подо мной растекается тёплая лужа.

Испугалась, и заорала:

– Рожаю!!!

Ко мне подошли, пощупали живот, похвалили, и ушли.

Через минуту пришла акушерка, поменяла мне простынь, и села рядом:

– Боишься?

Спрашивает, а сама улыбается. Очень смешно. Из неё вода не течёт…

– Боюсь.

Честно отвечаю. И тут же меня колотить начало, как в ознобе.

– Завтра бегать уж будешь. Колбасой по коридору.

Улыбается.

Я рот открыла, чтоб ответить что-то, и тут дыхание перехватило: по всему позвоночнику прошла волна боли, докатилась до коленей, и пошла на убыль.

СЫН твёрдо решил родиться до полуночи.

…Через три часа я лежала на мокрой от пота кушетке, сквозь багровую пелену боли видела только свои покусанные руки, чьи-то холодные пальцы убирали с моего лица прилипшие волосы, и при каждой новой схватке выгибалась дугой.

Кто-то перевернул меня на бок, и сделал укол.

Стало легче.

В ногах увидела трёх девочек-практиканток, которые без интереса смотрели мне куда-то между ног, и тихонько переговаривались:

– Порвётся…

– Неа.

– Спорим?

– Не буду.

– Голова лезет…

– Надо Елену Анатольевну позвать…

Голова лезет?! Уже?! Где?!

Руки непроизвольно потянулись под живот, но тут же перехвачены на полпути:

– Ты чё? Куда ты руками полезла? Инфекцию занесёшь!

Второе дыхание открылось. На выдохе быстро спрашиваю:

– Волосы какого цвета?

– Тёмные. Плохо видно.

– А глаза? Глаза видно?

Сдавленное хихиканье:

– Угу. Ещё как.

Пришла врач. Тоже посмотрела. На голову и на часы. Потом протянула руку:

– Вставай. Только осторожно, на голову ему не сядь. Боком, боком поднимайся… Вот так… теперь идём… Тихонечко, не упади… Теперь давай лезь на кресло… Ножки вот сюда клади… Вот эти как будто рычаги видишь? Хватайся за них двумя руками, подбородок прижми к груди, и тужься! Давай! Ну, ещё чуть-чуть!

Ничего не вижу уже. Глаза щиплет от пота, волосы в рот лезут. Заколку где-то за кушеткой потеряла. Тужусь так, что позвоночник трещит. Слышу, как трещит.

– Давай, давай ещё сильнее! Стоп! Всё! Не тужься! Кому сказала – не тужься! Голова вышла, теперь тельце само родиться должно. Дыши, дыши глубже, и не тужься, а то порвёшься…

Не тужься. Как будто я могу это контролировать. Но – стараюсь. Дышу как паровоз Черепановых на подъёме.

ХЛЮП!

Такой странный звук… Как будто кусок сырой печёнки на пол уронили.

И – пустота внутри. И дышать можно стало. Зажмурилась, и почувствовала, что мне на живот что-то положили.

Тёплое. Мокрое. Скользкое. И живое. И оно ПОЛЗЁТ!

Открываю глаза… Тяну руки. Накрываю ладонями маленькое, жидкое как у лягушонка, тельце…

СЫН… Это МОЙ СЫН!

Животом чувствую, как стучит ЕГО маленькое сердечко.

Кто-то осторожно убирает мои руки, и просит:

– Ещё потужься разок, девочка… Щас детское место выйдет, мы посмотрим, чтоб всё чисто было, чтоб внутри ничего не осталось, ребёночка помоем, и тебе дадим.

Тужусь. Что-то легко выскальзывает.

Через полминуты слышу детский крик. Поворачиваю голову вправо: надо мной стоит врач. Лица его не вижу – оно за повязкой. Вижу глаза. Морщинки лучиками разбегаются в стороны:

– Ну, смотри, мамочка, кто у нас тут?

Смотрю во все глаза. Улыбка до крови надрывает сухие, потрескавшиеся губы…

Потерянно смотрю на морщинки-лучики, и выдыхаю:

– СЫНУЛЬКА…

Смех в палате.

Мне осторожно кладут на живот СЫНА.

СЫН ползёт к моей груди, и тоненько плачет.

Прижимаю к себе родного человечка, боясь его раздавить.

Слёзы капают на подбородок, и на сыновью макушку. Целую его в головку, и всхлипываю:

– СЫН… Мой СЫН… Мой сыночек, моя кровиночка, моя радость маленькая… Мой… Только мой… Самый красивый, самый любимый… Мой Андрюшка!

Имя выскочило само по себе. Почему вдруг Андрюша? Хотели Никитку…

Но вы посмотрите: какой он Никитка? Он не похож на Никиту!!! Это Андрюшка!

Я ждала тебя, СЫН. Я очень тебя ждала. У тебя есть дом, малыш. Там есть маленькая кроватка, и жёлтый горшок. Есть коляска и игрушки. Там живут твои папа, бабушка, и дедушка. Там тёплое одеяльце и ночник-колобок. Тебе понравиться там, СЫН…

На часах – ровно полночь.

Меня на каталке вывозят в коридор, и протягивают телефонную трубку.

Я прижимаю к уху кусок казённой пластмассы, пахнущей лекарствами, облизываю губы, и шёпотом туда сообщаю:

– Папа Вова… У нас уже целых полчаса есть СЫН! Он маленький, красивый, и его зовут Андрюша. Мы ошиблись, папа… Это не Никита. Это Андрюша. Наш СЫН!

Тайна Старого Замка

29-03-2008 03:32

Вы были на даче у моего деда? Конечно, нет. Что вы там забыли? Я и сама там не была уже лет десять, с тех пор, как моего деда, собственно, и не стало. Да и хуй пустил бы вас мой дед к себе на дачу… Нахуй вы там ему были бы нужны?

А когда-то я ездила туда каждое лето. На три, сука, летних месяца. И дача с дедом, поверьте, была гораздо более приятной альтернативой деццкому пионерлагерю "Мир", путёвки в который пару раз добывала у себя на работе моя мама, и перестала эти самые путёвки добывать, когда узнала, что её десятилетнюю дочь там научили ругаться матом и курить. Осталась дача. Шесть соток, засаженных помидорами и картошкой. Охуительная такая дача.

Дача эта находилась там, где ей и положено было находиццо. В жопе мира. В Шатуре. Почти в Шатуре. Но это, в общем-то, роли не играет. На дедовой даче я провела лучшие годы своей жызни, пропалывая грядки с морковкой и репчатым луком, и заливая норы медведок раствором стиральнова порошка "Лоск".

Но вот минули эти лучшие годы моей жизни, и я выросла.

Не то, чтоб уж очень сильно, но пару раз я уже приходила домой нетрезвая, украдкой блевала в цветочный горшок полуфабрикатами Кордон Блю, за что стоически выдержала три вагона аццких пиздюлей от мамы, и ещё я небрежно носила в заднем кармане джинсов два гандона "Ванька-встанька".

Значит, взрослая, и ниибёт.

Жарким июльским днём я, вместе с подружкой Сёмой, вывалилась из пригородной электрички Москва-Шатура на пыльный перрон одной узловой станции.

– Городишко – гавно. И очень ссать хочется… – Авторитетно заявила, и попрыгала на одной ножке Сёма. – Может, поссым, и домой?

– Хуй. – Сурово отрезала я. – Город нормальный. Тут смешно и культурно. Все прелести цивилизацыи есть. Хочешь срать – вот те привокзальный сортир, хочешь жрать – вот те… – Тут я запнулась. Сёма ждала. Я две секунды подумала, и продолжила: – Хочешь жрать – вот те палатка ООО "Пятачок". Там есть пиво и рыбка "Жопный валасатег". Хочешь ебаццо…

Сёма перестала прыгать, и громко, слишком громко крикнула:

– Хочу!

Толпа зомбированных дачников, пиздующих по перрону с лопатами наперевес, сбилась с шага, и посмотрела на Сёму.

– Идите нахуй. – Тихо сказала Сёма зомбированным дачникам, и чуть громче, добавила: – Ебаццо, говорю, хочу.

Я обняла подругу за плечи, дала ей несильного поджопника, и впихнула в толпу зомби:

– Иди, и делай вид, что ты тоже идёшь на дачу, поливать огурцы. Тут так принято. По пятницам все прибывшие в этот Сайлент Хилл обязаны поливать огурцы. Если ты щас будешь орать, что хочешь ебаццо – тебя сожрут. Отпиздят лопатами, и сожрут. Тут так принято, понимаешь?

Сёма покрепче ухватила двумя руками свою сумку, из которой торчали две ракетки для бадминтона, и кивнула:

– Понимаю. Но вот поебацца бы…

– Поебёшься. У нас на даче два сторожа симпатичных работают. Два Максима. Один толстый, но, говорят, у него хуй с километр, а второй…. А второй тебя всё равно ебать не будет. Так что ориентируйся на толстого с километром.

– А почему второй меня ебать не будет? – Обиделась Сёма, и запихнула ракетки поглубже в сумку. – Он не любит стройных женщин в белом спортивном костюме фирмы "Хунь Пынь Чоу"? Он не вожделеет сексапильных брюнеток с бадминтоном? Он…

– Понятия не имею. – Перебила я Сёму. – Может, и вожделеет. Только ебать он тебя не будет, потому что у нас с ним курортный типа роман. Ну, под луной с ним гуляем, он для меня подсолнухи ворует с соседних дач, и дарит мне букеты… Любовь у нас, сама понимаешь.

Сёма сбилась с шага, посмотрела на меня, и кивнула:

– Ну, раз подсолнухи букетами – это серьёзно. Это к свадьбе по осени. К пляскам под баян, и к коляске для двойни. Так и быть, возьму километр на себя. Пойдём уже поссым в этом вашем "Пятачке".

– В сортире, дура. Ссать надо в сортире. Жрать – в "Пятачке". Смотри, не перепутай. Хотя, в общем, можно и там, и сям поссать. Идём. Лицо только держи. Лицо огуречного фаната. Не урони его только. А то нам обеим пиздец.

Вечером того же дня, досыта наигравшись в бадминтон и в какие-то кегли, похожие на синие распухшие фаллосы, найденные нами с Сёмой на чердаке, мы засобирались на свидание с Максимами. Засобирались тщательно.

– А вот скажи-ка мне, подруга, – Сёма вскинула бровь, и придирчиво выдавила прыщ на носу, – сторожа твои, Максимы которые, с километровыми подсолнухами… Богаты ли они? Имеют ли собственное авто с тонированными стёклами, и магнитофоном? Не зажмут ли они паскудно пару сотен рублей девушкам на шампанское и шоколадку? Мне важно это знать, Лидия.

Я, высунув язык, и начёсывая на затылке волосы, с жаром отвечяла:

– Побойся Бога, Сёма. Как я могла пригласить тебя на эту поистине охуительную виллу, не позаботясь заранее о приличных кавалерах? Конечно, у них нихуя нет авто, Сёма. Нет, не было, и, боюсь, что уже никогда не будет. Какое им, блять, авто?! Авто в этом курортном городе есть только у привокзальных таксистов. Даже три авто. Одно с магнитофоном, два остальных – Запорожцы. Зато тут есть дохуя электричек. Это ли не щастье?

– Это пиздец какое щастье, Лидия. – Почему-то вздохнула Сёма, и небрежно мазнула по своим аристократично-впалым щекам оранжевыми модными румянами. – Зачем мы здесь? Вкусим ли мы, при таких минимальных условиях, шампанского с Камамбером, или, хотя бы, "Жигулёвского" с воблянкой? Чота, знаешь ли, километровый хуй меня уже не прельщает. Если шампанского не будет. С воблой. Хрен с ним, с Камамбером.

– Не отчаивайся, Сёма. – Утешила я подругу, и выпустила на лоб локон страсти из своей вечерней причёски в форме осиного гнезда. – Не печалься. Не в вобле щастье, поверь моему опыту.

– А в чём? – Посмотрела на меня Сёма, жалобно почёсывая лобок. – Зря я, получается, пизду побрила, да?

– Не зря, не зря, Семёныч… Ох, как не зря. Щастье, Наталья, это… Это… – Тут я запнулась, и вытащила ещё один локон страсти. – Это я не знаю чо такое, но сегодня мы с Максимами пойдём в город, на дискотеку. Там тебе и будет щастье. Уж поверь моему опыту.

И Сёма поверила. Да и как ей было не поверить? Она была так свежа и беззащитна, а у меня в руках была расчёска с острым хвостиком, и слюни на губах пузырились.

Ровно в десять вечера мы, разряженные в пух и в прах, гордо шли по каменистой дороге к сторожке. К Максимам.

По Сёминым пяткам гулко шлёпали лаковые сабо, и ветер раздувал её белые спортивные штаны, а я выпячивала свои груди, обтянутые красной майкой с надписью СССР, и украдкой почёсывала жопу под тесными джинсами Сёмы, выцыганнеными у неё на один вечер, для выебнуцца.

Максимы, в количестве двух штук, стояли у ворот дачного посёлка, и одинаково благоухали туалетной водой "Доллар".

– Здравствуйте, девушки. Вы охуительно очаровательны сегодня. – Поприветствовали нас кавалеры, а толстый Максим подмигнул Сёме: – Прекрасные у вас брюки! Почти такие же прекрасные, как мой большой хуй. Меня зовут Максим.

– Очень приятно, – потупилась Сёма, – А бабло у вас есть?

– Да у нас его просто дохуя, мадам! – Бодро ответил толстый Максим, и прищурился: – А как вы относитесь к сексу на свежем воздухе в позиции догги-стайл?

Сёма растерялась:

– Это после шампанского?

– Это после водки. Шампанское в нашем городе после десяти вечера не продают. А водку мы купили заранее. Давайте же наебнём водочки, мадам, и я вас провожу на самый шикарный дансинг в этих окрестностях. Поверьте, если вы не были на дансинге в "Старом Замке" – вы прожили бессмысленную жизнь.

– "Старый замок" – это, случайно, не ООО "Пятачок" с туалетом? – Спросила Сёма, глядя на меня.

Я смотрела на своего возлюбленного, и из-за пузырящихся слюней Сёму почти не видела. Но всё равно ответила:

– Нет. Это клуб такой. Но туалет, если чо, там тоже есть. Так что бери Макса за его километровую гениталию, чтоб никто не спиздил, и пойдём скорее на дансинг, пить водку, и танцевать краковяк.

Возле шикарного деревянного сарая с выложенной из совдеповской ёлочной гирлянды надписью "Диско-бар "Старый Замок", мы остановились передохнуть, и выпили водки.

– Мне тут не нравится… – Поводила жалом Сёма, и раздавила лаковым сабо ползущую по дороге медведку. – Чует моё сердце, не будет нам тут с тобой щастья. Про шампанское я уже даже не говорю. Пойдём лучше в "Пятачок". Поссым на брудершафт, и рыбкой закусим. Наебали нас твои Максимы.

– Вы на фасад, мадам, даже не смотрите! – Вынырнул из темноты толстый Максим, и ловко подлил Сёме водки. – Вы ещё внутри не были. Гламур! Пафос! Шарман!

– Какой, блять, гламур, без шампанского… – Шмыгнула носом Сёма, и выпила водку. – Но раз уж пришли…

– А я об чём! – Возрадовался Максим, допил остатки водки, и ловко закинул в кусты пустую бутылку. – Давайте же войдём!

И мы вошли в сарай, заплатив косоглазой пожилой женщине в очках Гарри Поттера, что сидела в собачьей конуре у входа, сорок рублей за возможность собственными глазами увидеть обещанный гламур и пафос. И получили взамен четыре автобусных билетика образца восемьдесят седьмого года.

В сарае было страшно и пахло блевотиной. А ещё там танцевали рэп три калеки, одетые в треники с лампасами и в красные пиджаки. А четвёртый калека стоял у стены, и дёргал шнурок выключателя в периодичностью два дёрга в секунду. Поэтому у него была мускулистая правая рука, и исступлённое выражение лица.

– Это Славик. – Шепнул мне в ухо мой принц. – Здоровый как чёрт. Особенно, справа. Ты ему не улыбайся. Может подумать, что ты его соблазнить хочешь. А мы с Максом против Славика не попрём. Он тут в авторитете. И подругу свою предупреди.

Я наклонилась к Сёме, и быстро ей сказала:

– Видишь того мудака, который светомузыку тут делает? Обходи его сзади. Говорят, он пизды всем даёт просто так.

– Хау матч из зе фи-и-иш! Скутер! – Вдруг завопил один из танцующих, и Славик задёргал рукой ещё быстрее, а рэп в пиджаках стал ещё энергичнее.

– Щас обоссусь. – Доложила мне Сёма, и стала ломиться к выходу.

– Куда? – Схватил её за руку Максим. – За вход сороковник уплочено, а пописать можно вон за той дверью. Там туалет.

Я почувствовала, как меня схватила за руку Сёмина мокрая ладошка, и поняла, что мне тоже пиздец как необходимо попасть за ту самую сказочную дверь. Ибо до Пятачка я точно не дотерплю.

Мы влетели в сортир, по пути снимая свои модные штаны, и встали как вкопанные.

– Может, в Пятачок, а? – Заскулила за плечом Сёма, а я почувствовала, что Пятачок идёт нахуй, потому что я уже пописала.

В огромном помещении стоял постамент. Такой, сука, каменный постамент. Как под памятником Ленину. Но Ленина там не было. Потому что вместо Ленина, на постаменте стоял унитаз. И очередь к унитазу выстроилась. Нехуйственная такая очередь. Из баб. И из мужиков тоже.

В тот момент, когда мы с Сёмой вошли в этот коммунальный санузел, на унитазе сидела косоглазая бабушка Гарри Поттера, и увлечённо гадила, теребя в руках клочок газеты. Очередь с завистью взирала на счастливицу, и переминалась с ноги на ногу.

– Домой хочу-у-у… – Захныкала Сёму, и тут же получила затрещину.

Не от меня.

Я даже не поняла сначала, отчего моя подруга, сделав странный пируэт, и потеряв при этом лаковое сабо, вдруг наебнулась к подножию памятника срущим людям.

Я не поняла, и обернулась.

И истина мне открылась во всей своей ужасающей откровенности.

Позади меня стояли три бабищи. Огромные бабищи с лицами даунов. Они стояли, смотрели на меня пустыми глазами, и жевали жувачку. Та бабища, у которой была юбка в горох, наклонилась ко мне, и басом спросила:

– Вы откуда, блять, сюда припёрлись, суки мрачные? Промышляете в чужом огороде? К Славику пришли, проститутки? Видали мы, как вы на него зырили. Особенно ты! – Баба ткнула в меня пальцем-сарделькой, и я присоединилаясь к Сёме. – Аж слюни распустила, блядища!

– Мы из Мос… – Начала Сёма, но я больно её ущипнула, и пискнула:

– Мы с Мостков приехали…

– Какие Мостки, бля? – Грозно пожевала жувачку баба в горох, и пошевелила кустистыми бровями. – Это где такое? В Москве, что ли?!

А я ебу? Понятия не имею, где это, и чо такое. Но сказать сейчас слово "Москва" было равносильно тому, что подвалить к компании бритоголовых людей в тяжёлых ботинках, и сказать с ярко выраженным акцентом: "Я твою маму ебаль".

Жить очень хотелось.

– Это далеко. Это в… Это под Саратовом. Мы оттуда, из Саратова. То есть, из Мостков, что под Саратовом…

Поток мысли у меня иссяк, и я с надеждой подняла голову вверх, и посмотрела на срущую бабушку. Бабушка меня проигнорировала, а Сёма уже начинала терять сознание.

Бабищи переглянусь, и стали громко чавкать.

Мы с Сёмой ждали вердикта.

– А хули вы сюда пришли? – Наконец, спросила нас бабопидор в горох, и снова шевельнула бровью.

– А мы слыхали у себя в Мостках, что круче "Старого Замка" клуба нету. Что самые красивые девушки тут тусуют, и что тут роскошно и богато очень… Мы посмотреть приехали, потом в Мостках всем нашим расскажем. – Я уже не знала, чо такого сказать этой машине для убийства, чтобы она выпустила нас с Сёмой отсюда живыми.

– И в Саратове всем расскажи. – Вдруг подала голос вторая бабопидор, с татуировкой на пальцах. – Ты всем там расскажи, что "Старый Замок" – это… Это… – Словарный запас у бабы закончился, поэтому она просто выплюнула свою жувачку в середину соей пышной причёски, и закончила: – Можете уёбывать отсюда.