Текст книги "Мама Стифлера"

Автор книги: Лидия Раевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 31 страниц)

Сказание о тырнетчиках

15-08-2007 12:54

И настал день.

И светило солнце.

И сломался у меня Тырнет во усадьбе моей.

И сделан был звонок телефонный в новую Тырнет-компанию, чтобы имела я возможность великую на порносайты дрочувать, да хуйню всякую по литресурсам распихивать.

И явились на следующий день во мои палаты три богатыря, красоты несказанной: Андрюха, аки Культурист чахоточный, Серёга, аки Терминатор доморощенный, да Колян, аки Морячек Папай.

И началось дело великое, закипела работа кипучая, да хуями обложено было пол города с крыш крутых.

Затащили они на чердак бухту кабеля да катили ее по мусору, да по говну голубиному, но уебал Коля своею головной костью могучей по балке кровельной и посыпалось на чела всем с балок говно голубиное. И молвил Коля "Йобтваю!", и отвечали ему все "МУДАБЛЯ!".

Стали тырнетчики делом правым занимацца, да протягивать кабель белоснежный через все палаты каменны, сквозь дверь парадную, да чрез счётчик электрический.

Два добра молодца за дверями миссию тайную выполняли, а третий богатырь, вельми мужественный, коварно к соитию меня склонял.

Я – девица честная, почти замужняя, и не хотелось мне погрязть во грехе разнузданном с Андрюхой, хотя и красив он был словно яблоко наливное, и в штанах его синих могуче вздымалась плоть мужыцкая, дрожь вызывающая.

И почти поддалась я искусителю с потенцией несравненной, да прикидывала хуй к носу где бы тайно ему отдацца, штоп остальные богатыри сиё не прознали, да корпоративного слияния не потребовали, чтоб справедливость восстановить нарушенную.

Но мысли мои сладкие, похотью пропитанные, нарушены были глухим стуком за дверями парадными, да криком богатырским: "Йобвашумать!"

Старая табуретка, коя опорой служила Серёге-Терминатору, не выдержала весу его критического, да подломились её ноженьки ореховые, и повержен был богатырь наземь, но жив остался, что характерно.

Мысли мои, навеянные Андрюхой-искусителем девичьим, враз пропали, ибо Серёге помощь была нужнее. Смазала я рану кровавую на длани евойной зельем целебным, йодом наречённым, и взглянул на меня Серёга взглядом благодарным, обжигающим, раздевающим меня до нижней рубахи…

Смутилась я безгранично, ибо в мои планы не входило корпоративное слияние, и Серёга покалеченный в частности.

Тут и Колян подтянулся, топая мощно сапогами, говнищем облепленными, потому что в подвале усадьбы моей изрядные залежи фекалий да хуйни разной скопилось, а Колян там что-то искал, выглядывая взором орлиным ретранслятор басурманский.

И понял тогда Андрюха, что не даст ему сегодня девица красная, потому что свидетелей много тому собралось, и вздохнул жутко, с присвистом, обречённо.

Потупила я взгляд свой в пол гранитный, да пригласила всю троицу могучую чаем полакомиться на пищеблоке моём.

И прихлёбывала я напиток обжигающий с блюдца позолоченного, а богатыри всё более налегали на водку вкусную, "Русским Стандартом" названную, да закусывали огурчиками малосольными, кои изготовлять я большая мастерица, да глядели на меня с благодарностью, и бровьми чернявыми шевелили задорно.

Откушали богатыри пищи простой, русской, да подобрели, как водится. И, сбегав по очереди в уборную, стали с моим компом апгрейдом занимацца забесплатно, и лишь из чувства благодарности за доброту мою сердечную, и за очи мои красивые.

И установили они мне аж два антивируса, узнав, на какие сайты меня чаще всего заносит, и где я черпаю своё вдохновение, почистили компьютер, да подарили много штучек пользительных, кои они украли бессовестно в офисе богатом, с целью неопределённой.

И расстались мы с богатырями друзьями ниибическими, принеся клятву звонить друг другу по связи телефонной, да общаться при помощи мыла электронного.

И с грустью закрыла я за богатырями дверь резную, парадную, собрала обломки табуретки ореховой, да тут же утилизировала через мусоропровод. И закручинилась. Ибо мощи Андрюхины, во штанах его мною замеченные, мне покоя не давали.

… А Андрюха с богатырями остальными, едва за околицу вышел, по лбу банкой от пива огреб от Серёги с Коляном. От такого Андрюха стал страшно ругаться, но друзья евойные лишь гнусно посмеялись над товарищем-лузером, сказали хором "Ахуетьпроизводственно!" – и заржали дружно.

З.Ы. А вчера я написала Андрюхе депешу электронную, в коей приглашала его к себе на журфикс, обещая супризы, развлечения и лакомства заморские, французские.

И цельную ночь кровожадно щупала мощи его могучие, да наслаждалась потенцией богатырской, в коей я ни разу не ошиблась.

Сон

15-11-2007 18:13

Я проснулась от запаха бабушкиных пирожков. И сразу почувствовала всю нелепость происходящего: бабули уж пять лет как в живых нет.

За окном начинало темнеть. Днём уснула.

Из-под закрытой двери пробивалась полоска света. Пробивалась, и лежала на полу длинной светящейся макарониной.

Я притаилась в кровати. И ждала. Сама не знаю чего.

И дверь тихо открылась…

– Вставай, соня-засоня, – услышала я голос бабушки, и перестала бояться, – пирожок хочешь?

– Хочу! – быстро ответила я, и начала выбираться из-под одеяла.

На кухне горел свет, а за столом сидел дедушка. Которого не стало ещё в девяносто восьмом году.

Я плюхнулась на диванчик рядом с ним, и прижала его сухое тельце к себе. Дед был горячий и очень протестовал против того, чтоб я его так тискала:

– Обожди, – дед сказал это так, как говорил при жизни – "обожжи", – покажи палец. Ты где так порезалась? Лида! – это он уже бабушке кричит. Мы с ней тёзки. Были когда-то. Лидочка-большая, и Лидочка-маленькая. – Лида! Принеси зелёнку!

Я прижалась к деду ещё сильнее. Столько лет прошло – а он не изменился. Всё такой же суетливый, и всё так же неравнодушен к мелким травмам. В детстве я постоянно от него пряталась, когда разбивала коленки или загоняла себе под кожу занозу. Потому что дед, засучив рукава своей неизменной тельняшки, моментально принимался меня лечить. Он щедро поливал мою рану зелёнкой, и обматывал тремя метрами бинта. А потом каждый день менял мне повязку, и пристально следил за тем, как затягивается порез или ссадина. Само собой, ссадина эта заживала быстро, как зажила бы она и без дедулиного хирургического вмешательства, но дед очень любил приписывать себе лишние достижения. Что меня всегда веселило и умиляло. И он, разматывая бинт, всегда довольно кричал:

– Глянь-ка, всё зажило! Лида! Иди сюда, посмотри, как у Лидушки всё зажило хорошо! Вот что значит вовремя обратиться к деду!

– С ума сойти, – отвечала бабуля, моя посуду, и, не глядя в нашу сторону, – поразительно просто! Как новенькая стала!

Старики прожили вместе почти шестьдесят лет, и бабушка давно привыкла к дедовым заморочкам.

И сейчас дед ухватил меня за палец, который я порезала на прошлой неделе, и принялся меня отчитывать:

– Ты вот почему сразу зелёнкой ранку не обработала? Большая уже девочка, а всё как маленькая! Деда рядом нет – всё на самотёк пускают! Молодёжь!

Я давала деду вдоволь пощупать мой палец, а сама смотрела на его лысину.

Розовая лысина в веснушках. Дед у меня рыжим был. Когда-то. От него в нашей семье и пошла традиция раз в двадцать-тридцать лет рожать рыженьких. Я родилась, спустя тридцать три года, после рождения своей рыжей тётки, заполучив от деда в наследство веснушки и рыжую шевелюру. И никогда этому не радовалась. Потому что отчаянно рыжей я становилась только летом, а весной густо покрывалась веснушками, которые с тринадцати лет всячески выводила и отбеливала. А в остальное время года выглядела анемичной девочкой с тускло-рыжими волосами. В пятнадцать лет я стала блондинкой, и не изменяю гидропириту уже больше десяти лет.

Дедова лысина была розовой. И в веснушках. И ещё на ней была маленькая ссадина. Полученная им на даче в результате того, что он очень любил стучаться головой о низкую притолоку, когда лазил летом под дом за дровами. Сколько себя помню – эта ссадина у деда никогда не успевала зажить до конца. Я потрогала ссадину:

– Ёкарный бабай, да? За дровами лазил?

Дед густо покраснел:

– Говорил я твоему отцу: "Слава, давай побольше проём прорубим?" Нет! Не слушают они, по-своему всё делают! Вот и хожу теперь как не знаю кто!

На кухню вошла бабушка.

– Проснулась?

Я кивнула:

– Угу. Вы давно здесь?

Бабушка села рядом со мной, и провела ладонью по столешнице:

– Мы всегда здесь. Мы тут тридцать лет прожили, в квартире этой. Сюда тебя маленькой, из роддома принесли. Куда ж нам деться? Мы ведь тебе не помешаем?

Отчего-то я сразу вспомнила, какой срач у меня в маленькой комнате, и что на кресле высится Эверест неглаженого белья, и опустила голову.

Бабуля всегда была редкостной чистюлей. Всё у неё было разложено по полочкам, расставлено по всем правилам. Помню, когда бабушка умерла, я впервые со дня её смерти, открыла шкаф…

На меня оттуда пахнуло "Ленором" и запахом мыла. Бабушка любила перекладывать стопки чистого белья кусочками детского мыла…

Я стояла, и у меня рука не поднималась вытащить и отнести на помойку эти аккуратно сложенные стопочками дедовы маечки, носовые платочки, и тряпочки.

Тряпочки меня окончательно добили. Выглаженные с двух сторон кусочки от бабушкиного старого платья, которое я помнила, обрывки ветхих наволочек, и маленькие прямоугольнички материи, которые шли, вероятно, на заплатки…

Так и оставила я полку с тряпочками. До сих пор не трогаю. Не могу.

Там же я нашла выписку из дедушкиной медицинской карты. Где чёрным по белому было написано, что у пациента "рак желудка в неоперабельной стадии". Бабушка тогда спрятала эту выписку, а врача попросила написать другую. Что-то про гастрит. Чтоб показать её деду…

– Мы тебе не помешаем? – повторила бабушка, и посмотрела мне в глаза.

А я заплакала.

И обняла бабушку, и к руке её прижалась. К тёплой такой руке. И всхлипываю:

– Я вам с дедушкой в маленькой комнате сейчас кроватки постелю. У меня бельё есть, красивое такое, тебе понравится… Я тряпочки твои сохранила, как будто знала… Вы мне не помешаете, не говори глупости. Я очень по вам скучала, правда. Не уходите от меня, пожалуйста.

Я подняла голову, и посмотрела на деда.

Он улыбался, и ел пирожок.

Тогда я поцеловала бабушку в мягкую морщинистую щёку, и…

И проснулась во второй раз.

Из-под двери не пробивалась полоска света, и в доме не пахло бабушкиными пирожками.

И лицо у меня было мокрое. И подушка.

А вот на лице почему-то улыбка. Глупая и бессмысленная. Улыбка…

Соседка

14-09-2007 23:12

Светлые волосы раскиданы по подушке…

Карие глаза смотрят сквозь него, бровки хмурятся…

Губы приоткрыты, и пахнут яблоком…

И прижать её к себе хочется, и не отпускать никуда…

И кожа у неё смуглая, горячая и бархатная…

И острые плечики вздрагивают…

И темно.

И только голос в невидимых колонках поёт про семь секунд:

You're just seven seconds away…

That's much, too much. I can't touch your heart

You're just seven seconds away

But, babe, it hurts when we're worlds apart

You're just seven seconds away…

И он торопится успеть, уложиться в отведённое ему время, и рвётся всем телом ей навстречу, и знает, что у него осталось только несколько минут…

Несколько минут.

И она уйдёт.

Встанет, виновато улыбнётся, соберёт в пучок растрёпанные светлые волосы, закурит, выпустит в потолок струйку дыма, и спросит:

– Проводишь?

И знает, что нельзя ей отказать.

Невозможно.

И времени совсем нет.

Можно только подойти к ней сзади, уткнуться носом в шею её, вдохнуть её запах – и молча отпустить…

А потом ждать. Ждать-ждать-ждать.

Ждать звонка.

Или встречи.

Или сообщения на экране монитора: "Ты меня ждёшь?"

Ты меня ждёшь?

Зачем она спрашивает? Кокетничает?

Жду. Всегда жду. Каждый день, каждую минуту… Жду.

Глаза её снятся. Волосы. Запах на подушке заставляет перебирать в памяти секунды и мгновения…

Она вернётся. Она обещала. Она вернётся…

Моя девочка… Моя – и не моя…

Вечер пятницы. Лето. Темнеет поздно. Иду бесцельно, и просто живу.

Я ощущаю, что я – живу.

Я чувствую запах лета, листьев, бензина-керосина, и слышу музыку, доносящуюся из летнего кафе.

Сигарета в руке стала совсем короткой.

Я затянулся в последний раз, и пошёл на звуки музыки.

В кафе было шумно, людно, и молодая чернявая официантка, держа в руках грошовый блокнотик, осведомилась:

– Вы уже выбрали?

Настроение было хорошее. Девочка-официантка – приятная, не вызывающая раздражения.

– Пиво. Ноль пять. Пока всё.

И улыбнулся ей в ответ.

Девочка ушла, а я смотрел ей вслед. Что-то в ней было… Определённо, было.

Может, глаза? Живые, любопытные… Как у дворняги…

Или трогательная белизна кожи в вырезе белой рубашки?

Или тонкие пальцы, сжимающие переполненную пепельницу?

Не знаю.

Но сегодняшний вечер сулил приятные сюрпризы, я это чувствовал кожей.

Дикая. Маленькая дикая девочка.

Суетливая, живая, настоящая…

Не бойся меня, девочка… Я никогда не сделаю тебе больно…

Пока не сделаю.

Я слушаю твой голос.

Не слова, нет. Мне неинтересно то, ЧТО ты говоришь.

Мне нравится то, КАК ты это говоришь.

Тонкий голосок, так вяжущийся с её внешностью, с сильным западно-украинским акцентом, звенит колокольчиком в голове.

Говори, говори, девочка… Мне это нравится.

Смейся, улыбайся, хмурься – тебе это идёт.

Живой человечек, живые, настоящие эмоции. Губы пухлые взгляд приковывают.

Настоящая…

Месяц уже прошёл. А интерес не угас.

Нет, и больше он не стал, что тоже интересно.

Мне нравится встречать её после работы, нравится ловить взглядом огоньки в её глазках-черносливках, нравится касаться губами её волос, и проводить языком по тонкой белой шейке…

Она вздрагивает, а я – я улыбаюсь.

Моя.

Она – моя.

Так быстро, и так предсказуемо…

Никогда не задумывался над тем, что у неё есть какая-то жизнь.

Что она где-то гуляет, с кем-то общается, и не чувствует себя одинокой без меня.

Пускай.

Это неважно.

И роли никакой не играет.

"…You're just seven seconds away…

That's much, too much. I can't touch your heart

You're just seven seconds away

But, babe, it hurts when we're worlds apart

You're just seven seconds away…"

Сигаретный дым струйкой уходит в открытую форточку, спускаясь капроновым чулком по веткам старого тополя…

Позвонить? Нет?

А почему бы и нет?

– Ты где, моя радость? – дым, свиваясь в причудливые, размытые узоры, стелется по потолку…

– Я? Я у подружки сижу. – голосок звонкий, запыхавшийся, и радостный.

– Ммм… У подружки? Я её знаю?

Подружка… Да, наверное, это так и надо: у неё должны быть какие-то подружки.

– Наверное, видел… Светленькая такая, в твоём доме живёт, кстати…

Светленькая. Замечательно. В моём доме живут десятка три светленьких девушек.

Наверняка я её видел.

– А если я к вам зайду сейчас – подружка не обидеться?

Самому интересно – что за подруга такая? И чем она интереснее меня?

Наверняка, откажет…

Улыбаюсь заранее.

– Подожди минутку… – шёпот в трубке, шорохи, смех звонкий. – Заходи, она не против. Спустись на четвёртый этаж.

Даже так?

Искрами рассыпается в пепельнице придушенная сигарета…

Спускаюсь вниз.

Карие глаза, светлые волосы, волнами рассыпанные по плечам, хрупкая фигурка.

– Привет, ты к Оле?

Смотрю на неё. Потом улыбаюсь:

– А можно?

– Проходи… – улыбается солнечно, открыто, искренне.

Закуриваю, спросив разрешения.

Две девушки. Такие непохожие. Разные.

Одна – моя. Живая, настоящая, привычная, изученная до мелочей.

Вторая – старше, выше, тоньше, деликатнее…

И…

И я смотрю на неё, и вижу только тонкие руки, сжимающие сигарету, и поправляющие непослушную прядь волос.

Зацепило.

Сильно зацепило.

Но – не моё.

Не допрыгнуть до неё, не достучаться, не вызвать огонька в её глазах…

А если рискнуть, а? А?

– Ты? – удивление в глазах, и улыбка неуверенная…

– Я. – в глаза ей смотрю нагло.

– Зачем пришёл? – бровки хмурит забавно, по-детски.

– К тебе. Пустишь?

Напролом иду.

Не глядя.

…Светлые волосы, раскиданные по моей подушке.

Хрупкое, вздрагивающее тело…

Длинные ресницы, отбрасывающие тень на раскрасневшиеся щёчки…

С каждым движением я становлюсь к ней ближе – и дальше…

Я касаюсь губами её влажного лба.

Глаза широко распахиваются, и тонкие руки обвивают моё тело.

– Тебе не больно, нет? – шепчу в маленькое ушко.

Маленькая. Тоненькая. Хрупкая такая…

– Нет… – выдыхает протяжно.

Перебираю пальцами её волосы, вдыхаю еле уловимый запах её тела.

Она сидит, подтянув к подбородку колени, и плечики дрожат.

Прижимаюсь грудью к её спине, и чувствую, как бьётся её сердце.

– Не уходи…

Я не прошу, я не требую.

Я вымаливаю.

И в который раз слышу:

– Не могу. Прости. Ты знаешь…

А потом, не глядя на меня, она одевается, зябко обхватывает себя руками, и говорит в сторону:

– Проводишь?

И я провожаю её до лифта.

И возвращаюсь домой. Один. Всегда один.

Странная, неразгаданная и непонятная девочка.

Женщина.

Она старше, она – намного меня старше.

Я в волосы её лицом зарываюсь, и понимаю, что дышу Женщиной.

Настоящей Женщиной.

Женщиной в теле ребёнка.

И понимаю, что обратной дороги нет.

Что я утонул в ней задолго до того, как понял – кто она. Какая она…

Она проникла в меня, в каждую мысль мою, в каждое движение.

Она отдала мне своё тело. Полностью. Целиком.

И больше не дала ничего…

Она приходит, чтобы получить своё.

Берёт, и уходит, оставляя мне свой запах, и смятые простыни…

А я – я не могу её догнать, удержать, запереть…

Она всё равно уйдёт.

Потому что Она не может принадлежать никому.

Женщина-кошка.

Сытая, гладкая, грациозная…

Нежная, ласковая, тёплая…

И – далёкая.

Ей не нужен я. Ей не нужны слова мои, не нужны мысли и чувства.

Ей не нужен никто.

А вот она мне – нужна.

Я жить хочу ей. Дышать ей. Для неё. Ради неё. Всё для неё. А ей – не нужно…

Я закрываю за ней дверь, а через две минуты на экране монитора возникают слова:

"Спасибо тебе за всё. Ты славный мальчик"

Славный мальчик.

И не более того.

Я буду ждать тебя, слышишь? Буду ждать. Дни, месяцы, годы…

Буду ждать тебя.

Одну тебя.

Только тебя.

Потому что люблю.

Люблю…

…Она закрыла входную дверь, и, не зажигая света, села в кресло и закрыла лицо руками.

"Я старая идиотка. Зачем я к нему хожу? Он просит? Пусть просит. Это его трудности. Ты мне ответь – зачем ТЫ туда ходишь? Молчишь? А я тебе скажу. Он – не такой. Он – другой. Он тебя любит только за то, что ты есть. Что ты ходишь с ним по одной земле, и дышишь одним воздухом. И вот скажи ему – "Убей ради меня!" – убьёт. И глаза эти врать не умеют. Ещё не умеют. Не научились ещё. И тебе страшно, да? Да. Страшно. Он младше тебя на десять лет, у него жизнь только начинается… Куда ты со своими мощами лезешь, дура? Отпусти его, не мучай… Верни его на место.

Не могу. Не могу. Не могу я!

Я видеть его хочу. Дышать им. Прятаться у него на груди, и трогать губами его ресницы…

Голос хочу его слышать. Пальцы его целовать. Родные такие… Тёплые… Любимые пальчики…

Засыпать и посыпаться рядом с ним.

Гладить его рубашки по вечерам.

Смотреть телевизор, сидя на его коленях…

И – не могу.

Что? Что ты от меня хочешь, а? Что ты жрёшь меня изнутри?!

Не могу!

Не отпущу! Не отдам! Никогда!

И назови меня трижды сукой – я рассмеюсь тебе в лицо!

Я люблю его.

И это оправдываёт всё.

И несущественным сразу делает, неважным…

Люблю…"

Мерно загудел системный блок, и замерцал экран монитора.

И её руки привычно легли на клавиатуру, и так же привычно набрали текст:

"Спасибо тебе за всё. Ты славный мальчик…"

Стимул

10-03-2008 03:28

В детстве я была на редкость некрасивой девочкой.

Тут я себе, конечно, польстила из-за чистого врождённого эгоизма. Я была пиздецки страшной девочкой.

Очень страшной.

Неудачные экперименты с цветом волос привели к частичному облысению и шелушению лысины, сисек у меня тогда не было вообще никаких, а ноги всю жизнь были кривыми. Только в детстве ещё и тощими.

Меня жалели, и никто не хотел меня ебать. А мне было уже почти шестнадцать лет. И девственность моя меня угнетала. Сильно угнетала. Интереса к сексу у меня не было ни малейшего, ебацца мне совершенно не хотелось, мне нужно было только одно: вот этот самый огненный, блять, прорыв. Желательно, чтоб ещё и при свидетелях-подругах. А то они бы не поверили. Я разве ещё не сказала, что в детстве страдала водянкой мозга и ко мне применялась лоботомия? Нет? Тогда говорю: страдала и применялась. Теперь, когда все вопросы отпали – перейду к рассказу.

Мне было шестнадцать. И это единственное, что у меня было. Всего остального не было. Не было мозга, не было красоты и обаяния, не было сисек, не было даже волос. А ещё я не употребляла алкоголь. Поэтому из компании шпаны, сосредоточенно пьющей самогон на природе, меня очень быстро выпиздили. Настолько быстро, что меня никто и увидеть не успел. Возможно, оно и к лучшему. Юношеские угри и фиолетовые тени на моих веках только оттеняли моё несуществующее обаяние, и не способствовали сохранению психического здоровья окружающих.

Мне было шестнадцать. И у меня был дед-инвалид. А у деда были шесть соток в ахуительных ебенях, выданные деду государством за патриотизм и веру в социалистические идеалы.

Мне было шестнадцать. И я по три месяца в году проводила у деда на даче, окучивая картошку, собирая облепиху, и заливая норы медведок раствором стирального порошка. Друзей на даче у меня почти не было. Не считая хромой девочки Кати, которая страдала повышенной волосатостью в районе линии бикини, из-за чего тоже не пользовалась спросом у дачного бомонда в телогрейках, и подружки Маринки. Маринка, в отличии от меня, была красавицей брюнеткой, с длинными ногами, огромными глазами, восхитительными формами, и конечно же не девственницей. И это не я с ней дружила, а она – со мной. И исключительно в целях подчёркивания своей красоты моей лысиной.

Моё присутствие Маринке требовалось не чаще одного раза в неделю, и поэтому моим основным досугом оставались охота на медведок и выслушивание Катиных жалоб на повышенную волосатость.

В разгар очередного сезона охоты на огородного вредителя, скрипнула калитка, и в моих владениях появилась Маринка.

На Маринке были небесно-голубая футболка, кожаная юбка, и яхонтовые бусы.

А на мне – дедушкины семейные трусы, адаптированные для охоты на медведок, дедушкины же штиблеты, один из которых был адаптирован под дедушкин протез ноги, и заправленная в трусы бабушкина бордовая кофта с пуговицами-помпонами.

В руке у меня была лейка с умертвляющим аццким раствором.

– Привет. – Сказала Маринка, и оглядела мой вечерний туалет.

– Здравствуй, Марина. – Поздоровался с Маринкой мой дедушка, выходя из туалета. – Какой хороший вечер.

– Неплохой. – Согласилась Маринка. – Юрий Николаевич, а можно Лиде со мной погулять сегодня вечером?

– Отчего ж нельзя? – Вопросом на вопрос ответил дедушка. – Пусть идёт. Главное, чтобы не курила. А то костылём отпизжу. Я старый солдат, и не знаю слов любви.

Курить я тогда только начинала, причём, через силу. Организм упорно сопротивлялся и блевал, но я была настойчива. Последняя спизженная у деда папиросина "Дымок" была мною выкурена позавчера без особо серьёзных последствий. Разве что голова закружилась, и я смачно наебнулась на шоссе, и оцарапала нос.

– Что вы, Юрий Николаич? – Возмутилась Маринка, почти искренне, – Да разве ж мы изверги какие?

– Мы? – тут же метнул взгляд на костыль дед-ветеран. – Кто это – мы?

– Мы – это я, Лида, и двое очень приличных молодых людей с соседних дач.

– Это с каких дач? – Прищурился дед, и стал подбираться к костылю. – Уж не с люберецких ли?

Ребят с люберецких дач в нашем посёлке не любили. Вернее, не любили их в основном деды-ветераны. Те из них, чьи дети имели неосторожность ощастливить их внучками, а не внуками-богатырями. Наши с Маринкой деды были как раз из этого мрачного готического сообщества. Зато этих самых люберецких мальчиков очень любили мы с Маринкой. Маринка даже взаимно. А я обычно из кустов, на расстоянии. Особенно я любила мальчика Дениса, который меня, в свою очередь, активно ненавидел. Чуть меньше чем Дениса, я любила мальчика Гришу. Потому что он был весёлый, и никогда не давал мне подсрачников, со словами: "Пшла нахуй отсюда, уёбище". Отсюда я сделала вывод, что Грише я нравлюсь.

– Какие люберецкие?! – Ещё более искренне возмутилась Маринка. – Наши мальчики, московские. С "Таксистов".

"Таксисты" – дачный посёлок, состоящих из участков, выданных государством работникам шестого таксопарка был щедр на мальчиков-задротов навроде меня, но готическому сообществу дедов-ветеранов он не казался опасной территорией. Мой дед расслабился, и отвёл глаза от карающего костыля.

– С "таксистов" говоришь? Тогда пусть идёт. Только чтоб ровно в двенадцать была дома. Марина, с тебя лично спрошу, учти.

Беглый взгляд на дедов костыль заставил Маринку слегка вздрогнуть, но она всё равно уверенно пообещала:

– Даю честное комсомольское слово, Юрий Николаич! Дома будет к двенадцати, как Золушка.

– Пиздаболка, – шепнула я Маринке, когда мы с ней поднимались в мою комнату на втором этаже, – ты никогда не была комсомолкой.

– Ну и что? – Отмахнулась подруга. – Зато дед твой расслабился.

– А куда мы идём, кстати? – поинтересовалась я, ожесточённо размазывая жидкие фиолетовые тени под бровями.

– К Гришке и Максу.

– К Гришке?! – Моё сердце заколотилось, и я добавила теней ещё и под глаза.

– Да. Гришка, кстати, про тебя спрашивал.

Меня переполнили возбуждение и радость, поэтому я дополнительно размазала тени по щекам. Прыщи стали блестеть гораздо гламурнее чем раньше.

– А что говорил? – Теперь помада. Сиреневая помада с запахом гуталина. Купленная в привокзальном ларьке за тридцать рублей.

– Ну… – Маринка сидела на моей кровати, накручивая на палец прядь роскошных волос, – Спрашивал, придёшь ли ты…

– Приду, приду, Гриша… – Как мантру шептала я под нос, старательно маскируя свои проплешины клочками оставшихся волос. – Уже иду, Гришаня…

Мамина кофта с цветами, и джинсы с подпалиной на жопе, в форме подошвы утюга довершили мой сказочный образ.

– Идём же скорее! – Потянула я Маринку за руку, – Идём!

И мы пошли.

Темнело.

Возле сторожки сидела коалиция готических дедов, которая плюнула нам с Маринкой в спины, но попала почему-то только в меня.

Молча мы прошли мимо них, не здороваясь, вышли на шоссе, и зашагали в сторону люберецких дач. Я сильно волновалась:

– Марин, как я выгляжу?

– Хорошо. Очень великолепно. – Отвечала, не оборачиваясь, Маринка. – Гришка с ума сойдёт.

Вот в этом я даже не сомневалась.

Тем временем стемнело ещё больше. Поэтому я шла и радовалась ещё сильнее.

Макса и Гришку мы обнаружили у ворот.

– Привет, девчонки! – Сказал Гриша, и ущипнул меня за жопу.

Я зарделась, и нервно почесала свою плешку.

– Мы тут тему пробили, насчёт посидеть комфортно. – Важно сказал Максим, и выразительно показал Маринке гандон.

– Ахуенное место, девчонки! – Поддакнул Гриша, и тоже невзначай уронил в пыль гандон "Неваляшка".

Тут у меня сразу зачесались разом все плешки на голове, и усилилось потоотделение. "Неужто выебут?!" – пронеслось вихрем в голове. Я робко посмотрела на Гришу, и тоненько икнула.

– Пойдём, Лидок-пупок. – Развратно улыбнулся Гришаня, по-хозяйски приобнял меня, и тут же вляпался рукавом в плевок готической коалиции. – Тьфу ты, блять.

И мы пошли.

Ахуенным комфотным местом оказался какой-то сарай с чердаком, где на первом этаже топил печку дед-сторож, а на втором за каким-то хуем сушилось сено. Нахуя, спрашивается, деду сено? Лошадей он не держал, а кролики с такого количества обосруться.

Наши рыцари, подталкивая нас с Маринкой под сраки, помогли нам вскарабкаться по лестнице, приставленной к стене, и, воровато озираясь, влезли следом.

– Ну что, девчонки, – прошептал в темноте Гриша, – пить будете?

– Будем. – Шёпотом отозвалась Маринка. – Водку?

– Водку. Бери стаканчик, чо стоишь?

Я нащупала в пространстве пластиковый стакан, и тут же храбро выжрала содержимое.

– Молодчага! – Хлопнул меня по плечу Гришаня. – Ещё?

– Да! – Выдохнула я.

– Уважаю. Держи стакан.

И снова я выжрала. И у меня сразу подкосились ноги. Я смачно и неуклюже наебнулась в сено, а сверху на меня приземлился Гриша, который шуршал в темноте гандоном, и тщетно пытался отыскать на моём теле сиськи. Или хотя бы их жалкое подобие.

– Ну, Лида, ебать мои тапки… Ты б ещё скафандр напялила. Где тут у тебя портки твои расстёгиваюцца? – Сопел Гришка, оставив попытки найти в моём организме сиськи, и сосредоточив своё внимание на моём креативном дениме.

– Щас, щас… – Пыхтела я в ответ, торопливо расстёгивая джинсы, и страшно боясь, что Гришка успеет за это время протрезветь и передумать.

В противоположном углу, судя по звукам, уже кто-то кого-то ебал.

– Ну? – Поторопил меня Гриша.

– Ща… – Ответила я, и расстегнула последнюю пуговицу. – Всё!

– А ЭТО КТО ТУТ КУРИТ, БЛЯ?! КОМУ ТУТ ЖОПЫ НАДРАТЬ ХВОРОСТИНОЙ?!

Голос раздался хуй проссышь откуда, и в лицо ударил яркий свет фонаря.

– Одевайся быстрее, дура! – Пихнул меня в бок Гришка, закрыв лицо рукой от света.

– Ах, вы тут ещё и ебстись удумали, паразиты сраные?! На моём сене?! – Взревел голос, и я шестым чувством догадалась, что явка провалена. Это был дед-сторож. – А ну-ка, нахуй пошли отсюда, паскуды голожопые!

Кое-как напялив кофту, заправив её в трусы вместе в тремя килограммами соломы, я, схватив в охапку свои штаны, рванула к окну, и, цепляя жопой занозы, выпихнулась наружу, кубарем скатившись с лестницы.

– Вылезайте, бляди! – Орал где-то за сараем дед, и размахивал фонарём как маяком.

Я спряталась в кусты, где тут же наступила в говно, и быстро влезла в свои джинсы. Через полминуты ко мне присоединился Гришка.

– Где Маринка? – Шепнула я.

– Там остались. Оба. – Коротко ответил Гришка. – Чем тут, блять, так воняет? Обосралась что ли?

– Не, тут говно лежит. Лежало то есть.

– Ясно. Давай, пиздуй-ка ты домой, Лидок-пупок. А я попробую ребят вытащить.

– Откуда вытащить?!

– С чердака, дура. Дед, пидор, лестницу убрал, и дверь заколотил гвоздями.

– А окно?

– И оттуда тоже лестницу унёс, сука. В общем, пиздуй домой, не до тебя щас. И помойся там, что ли… Пасёт как от бомжа.

– Угу… – Шмыгнула носом. – А завтра можно придти?

– Мне похуй. Я завтра всё равно домой, в Люберцы уеду. У меня девушка там скучает.

– А кто ж меня тогда будет… – Я осеклась, и и нервно почесала плешку.

– Что будет? Ебать? Понятия не имею. Попроси Дениса. Хотя, он щас бухать завязал… Тогда не знаю. Не еби мне мозг, Лида. Иди домой.

И я пошла домой.

Я шла, и горько плакала.

Проходя мимо сторожки, меня снова настигла месть готической коалиции, но на фоне пережитого стресса я совсем не обратила на это внимания.

Дома я отмыла кроссовки от говна, а прыщи от макияжа, и заснула в слезах.

А утром я проснулась с твёрдой уверенностью, что я ещё непременно вырасту из гадкого утёнка в прекрасного лебедя, и тогда все эти люберецкие пидорасы поймут, что они были ко мне несправедливы и жестоки. И они ещё будут звонить мне по ночам, и плакать в трубку: