Текст книги "Мама Стифлера"

Автор книги: Лидия Раевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 31 страниц)

Пистолет с пистонами

– Озеро! Смотри, бабушка, какое большое-пребольшое!

– Да где ж оно большое, Лидок? Погляди, его даже собачка переплыла. Видишь?

– Где собачка?

– А во-о-он она плывёт. Маленькая совсем, чёрная. Видишь? За пальцем моим смотри.

– Вижу! А это собачка бездомная или чейная?

– Нет такого слова, Лида. Есть "чья-то".

– А чья собачка?

– Наверное, того дяденьки, который с удочкой на берегу сидит.

– Он рыбку ловит, да?

– Да, рыбку.

– А поближе к нему подойти можно? Я хочу посмотреть.

– Ну, если дяденька не рассердится, тогда можно, наверное. Пойдём.

Прошлой весной моему дедушке бесплатно дали шесть соток. Интересно, что это такое? И – много это или мало? И куда он их дел? Почему мне не показал? Бабушка говорит, что теперь у нас будет дача. Когда-нибудь. Если она доживёт до этого дня. Так и говорит: "Дед, из тебя строитель как из меня космонавт Гагарин. Что ты носишься, суетишься? Ты сядь, Юра. План начерти, смету прикинь. Шабашников, опять же, искать где-то нужно. Крышу кто будет класть? Ты? Славик? Ну что ты кричишь на меня? Нет, я не доживу до того дня, когда на этом болоте ты построишь хотя бы сарай"

Очень непонятно бабушка говорит. Что такое шабашники? Где их нужно искать? Почему меня не попросят помочь? Я бы, может, их первой нашла. Вдруг они совсем маленькие, эти шабашники? Бабушке и дедушке их искать трудно, а мне – в самый раз. У меня очень хорошие глаза, дедушка сам говорил. Как потеряет дома что-нибудь маленькое – так всегда меня зовёт. "Лидуша, – говорит, – ну-ка, погляди своими глазками молодыми: я тут где-то иголку на пол обронил" И я смотрю на пол, на ковёр красный, с узорами – и сразу вижу: вот она, иголка дедушкина! Я же молодая совсем, всё-всё вижу, замечаю. Я б и шабашников сразу им нашла, если бы знала что это такое. Но разве ж они скажут мне, бабушка с дедушкой?

Они ругались долго, но совсем не страшно. Вот у нас дома, в Москве, на первом этаже живёт дядя Федя. Мама говорит, что он пьяница и бабник. Что такое бабник, я не знаю. А пьяница – это человек, который шатается, у него плохо изо рта пахнет, а ещё пьяница громко ругается плохими словами на букву "Б", "П" и ещё "Х". И может побить. Я сама почти видела, как дядя Федя бил тётю Свету. Тётя Света старая уже, у неё внук есть, Серёжка. Значит, она уже бабушка. Но пьяница тоже. Они с дядей Федей вместе шатаются, говорят плохие слова, и иногда дядя Федя её бьёт. Я сама не видела, я слышала только. Мы же прям над ними живём. Бывает, грохот такой слышу, стекло как будто разбивают, тётя Света кричит громко, а мама мне уши затыкает, и говорит тихо очень: "Господи, когда ж они там друг друга уже поубивают, а? Алкашня" Она тихо говорит очень, а я всё слышу. У меня потому что уши тоже молодые. Всё-всё слышу.

У мамы большой живот, который иногда шевелится. По вечерам мне разрешают его погладить и послушать. Вот мама мне не верит, а я правда слышу как внутри живота кто-то икает. У меня скоро будет братик. Или сестрёнка. Лучше б, конечно, братик. Он тогда не будет в мои куклы играть, у него другие будут игрушки. Солдатики, машины и, может быть, пистолет с пистонами. Я всегда такой хотела, но мне почему-то дарят только кукол. А пистолет, говорят, надо только мальчикам дарить. Вот будет у меня братик, купят ему пистолет, а я буду у него просить разрешения пострелять. Чтоб дымок такой вкусный был. Я иногда на улице ленточки от пистонов нахожу, и собираю. Их ещё нюхать можно, они дымком пахнут вкусно.

А дедушка с бабушкой ругались совсем не так как дядя Федя с тётей Светой. "Дурень старый, – говорит бабушка, – куда ты размахнулся? Шифер, кирпич, утеплитель… Участок поднимать нужно, там вода по пояс. Песок возить надо прежде. Пять-шесть машин. А потом уже о шифере думать, бестолковка" А дедушка, выписывая на листе бумаги какие-то синие закорюки, бранился: "Обожди. Куда ты лезешь со своими советами? Я сам знаю про песок, не надо меня учить. Что ты вообще подглядываешь, а? Встанет за спиной, и вот смотрит, смотрит… Я для себя пишу, тебе не понять". "Ну-ну, – смеётся бабушка, – давай, пиши, писатель. Ничего тебе не скажу больше. Ты только во-о-о ту строчку вычеркни. Которая "Топор – пять штук". Дровосек лысый". Дедушка хмурится, потом тоже как засмеётся, и бабушку по руке гладит: "Лысина – это у меня из-за тебя. Шутка ли, почти сорок лет с тобой прожил. У меня даже нога деревянная"

Это дед обманывает, конечно. Или шутит. Мы же все знаем, что ногу он на войне оставил. Зачем войне дедушкина нога нужна – не знаю. Но нет у деда ноги. Есть такая ненастоящая, кожаная, с железяками. Она скрипит. Дед её дома за шторой прячет, а сам на костылях прыгает, да так ловко. Я один раз ногу за шторой увидела – испугалась. Маленькая ещё была, глупая. Сейчас-то я знаю, что это игрушечная нога, её боятся не нужно. Это дед с войной поменялся так. Он ей настоящую ногу отдал, а она ему – игрушечную, красивую. Хорошо поменялся. Такой ноги больше ни у кого нету. Наверное, деду все завидуют теперь. А он говорит, что эта нога у него из-за бабушки. Вот смешной! Думает, что я поверю.

В общем, нет у нас пока никакой дачи. Есть лес, озеро рядом есть, и маленький домик деревянный. Там тесно, и очень много вещей разных. Я там, например, старый половник нашла. Настоящий, не игрушечный. Я теперь из песка и воды кашу варю, и настоящим половником её зачерпываю. В домике мы с бабушкой спим, пока дедушка с моим папой опять что-то строят. Наверное, дачу. И вообще, вокруг все строят дачи. Через дорогу тоже что-то строят. И живут в палатке. Я никогда не была в палатке, а очень хотелось. Я бабушке сказала, а она меня за руку взяла, и сказала: "Ну, пойдём с соседями знакомиться. Там у них мальчик бегает, твой ровесник. Вот и будет тебе друг" И мы пошли к соседям. Они меня пустили в палатку, и ещё познакомили с Ванькой. Он мальчик, но у него нету пистолета с пистонами. Может, он ненастоящий мальчик? Надо у бабушки спросить. Но теперь у меня есть друг. Я показала ему свой половник, а он мне показал большой гвоздь. И сказал, что это не гвоздь, а костыль. Вот врун какой. А то как будто бы я не знаю, что такое костыль. У дедушки моего есть даже два костыля. Вот какой врун этот Ванька.

Мой дедушка когда-нибудь постоит эту дачу, и мы сюда приедем с моим братиком, и с пистолетом. И я Ваньке пострелять не дам. Даже если очень попросит. Не дам, потому что врать нехорошо. Только, жалко, бабушка не доживёт до этого дня, когда дед построит дачу.

Она сама так сказала.

А бабушка моя никогда не обманывает. Она хорошая, бабушка моя…

***

– Мам, смотри какое озеро! Почти как море!

– Андрюш, да где ж оно большое-то? Переплюнуть можно. Это и не озеро даже, а так, прудик.

– А купаться тут можно?

– Лучше не надо. Его лет двадцать никто не чистил. Бог его знает, что там на дне.

– А вот собачка плавает, смотри, мам! Во-о-о она плывёт!

– Где?

– Эх, мама, ничего ты не видишь. Глазки у тебя уже старенькие, наверное. Вот же она, собачка.

– И правда, собачка. Не заметила.

– Мам, а это собачка чейная или сама по себе.

– Нет такого слова в русском языке. Есть "чья-то"…

Что-то в голове щёлкнуло вдруг. Мысль оборвалась, так и не начавшись.

– Мам, ты чего?

– Ничего. Погляди, Андрюш, вон тот дядя на берегу рыбку ловит? Или просто сидит? У тебя глазки молодые, ты всё-всё видишь…

– Ловит, мам. У него и ведёрко рядом стоит. А можно подойти к нему тихонечко, посмотреть сколько он рыбки наловил?

– Ну, давай подойдём, посмотрим. Если дядя не рассердиться. Посмотрим, и домой пойдём, обедать.

– А на обед у нас что?

– Не знаю, Дюш. Сегодня Машаня у нас кашеварит. Что она там приготовит – то и съедим.

Возвращаемся домой, на дачу.

Огибая лесное озеро, по земляничной поляне.

Долго идём.

Сын землянику собирает, нанизывает ягоды на травинку, высунув от усердия язык.

– Не ешь ничего! – Кричу, и комара на руке прихлопываю, – Обедать не станешь. Машка тебе таких пистонов вставит.

Пистоны…

Задумалась. Улыбнулась.

– Андрюш! – Рукой машу, к себе подзывая, – Иди сюда. Не хочешь после обеда в город со мной сходить? Я газет хотела купить, и тебе игрушку какую-нибудь. Пистолет с пистонами хочешь?

– Неа. – Подбежал уже, и тут же на корточки опустился. – Мам, отойди, ты на таком месте ягодном стоишь. Купи мне лучше мяч футбольный.

– Хорошо.

Шаг в сторону делаю.

Улыбка почему-то пропала. Стекла с лица вниз, опустив уголки губ.

– Хватит, Андрей. Пойдём домой, Машка уже звонила, ругается.

Идём дальше.

Вдоль шоссе.

Мимо дачного посёлка "Салют". Это не наш посёлок, наш дальше.

Мимо Ванькиного дома.

– Купаться ходили? – Ванькина жена, Наталья, кричит из-за забора.

– Гуляли просто, землянику собирали. А Иван где?

– Да на рыбалку попёрся. Сашку взял, в машину сел, сказал, чтоб до вечера не ждали – и уехал.

– Жаль. Я б Андрюшку с ними отправила бы. Завтра он никуда не собирается?

– А кто ж его знает? Ты вечерком зайди к нам, договорись заранее.

– Спасибо, Наташ.

– Да не за что. Вы заходите вечерком, с Андрюшкой. Дети поиграют, а мы посидим, потрещим. Ну и, того… – Наташка понижает голос, и выразительно щёлкает себя пальцами по горлу.

Киваю.

– Зайдём. Да, сын?

– Нет. – Андрей упрямо опустил голову. – К Сашке не пойду. Он врун. Он говорит, что костыль – это такая хреновина, которую инвалиды себе подмышки суют как градусник. А костыль – это такой здоровенный гвоздь, которым шпалы на железной дороге прибивают. Вот зачем он врёт?

Прижимаю ладони к щекам, надавливаю пальцами на глаза, и шумно выдыхаю:

– Он не врёт, Дюш. И то, и другое – это всё костыль.

– Так не бывает.

– Бывает. Я тебе потом расскажу. А к Саше ты сегодня пойдёшь. Потому что я так сказала. Вопросы есть?

– Есть. Это с нашего участка горелым воняет?

– Мать твою, Маша! – Сорвалось. – Андрей, не слушай. Беги к нам, я догоню.

Сегодня обедаем макаронами с тушёнкой.

– Ура! Первого нет! – Радуется сын.

– Ну, ещё раз скажи, давай! Сто раз уже повторил! – Злится Машка.

– Сестра, из тебя повар как из нашей бабули космонавт Гагарин. Кстати, число сегодня какое?

– А какое?

– Тридцатое. Июня.

– Господи, Боже мой… – Машка вскакивает, бежит к буфету, достаёт две рюмки и початую бутылку коньяка.

– Маш, внутри оса дохлая плавает… – Сын показывает пальцем на бутылку.

– Глазастый, блин. Всё-то он видит. Щас выловлю. Ты поел? Дуй на улицу. Нечего тебе тут сидеть, разговоры чужие слушать.

Молча смотрим в рюмки.

– Царствие тебе Небесное, бабушка…

– Царствие тебе Небесное…

Неуклюже, стесняясь, крестимся.

Пьём.

– Не хватает мне её, Маш… – Я зубы сжала, и глаза крепко зажмурила.

– И мне. Так порой и тянет взять телефон – и номер её набрать… И просто спросить: "Бабуль, как ты там? А я вот в гости зайти хотела…" – Сестра всхлипывает.

Наливаю по второй.

– Теперь деда помянем. Раз уж начали… Царствие небесное тебе, дедулечка.

– Царствие… – Вытирает лицо рукой Машка. – Небесное…

– Закусывай. – Накладываю Машке макарон в тарелку. – Ешь. Я старалась.

– Я тоже. – Шмыгает носом. – Только газ на кухне дерьмовый. Не успела кастрюлю поставить – всё сразу пш-ш-ш-ш… И пиздец. А макароны я б и сама сварить могла. Ты б вот попробовала тут борщ сварить, на этой кухне походной.

Улыбаюсь, и ничего не отвечаю.

– Машк… – Чувствую, захмелела я уже. С двух рюмочек. – А я о брате мечтала. Думала, ему пистолет с пистонами купят, а я поиграю… За кукол своих боялась.

– И правильно боялась. – Отвечает с набитым ртом. – Они все у тебя страшнее атомной войны были. Я в детстве боялась их больше, чем дедова протеза.

– Тоже боялась дедушкиной ноги?

– Ага. Я, помню, на подоконник зачем-то полезла, штору отодвигаю – а там нога! Я даже слегка в штаны ссыкнула. Хорош ржать, мне года три тогда было, это не считается.

Смеёмся.

– По последней, что ли? – Смотрю вопросительно.

Машка, склонив голову набок, придирчиво смотрит на кастрюлю макарон, а потом на оставшийся коньяк.

– Да добьём уж всё. Что там осталось-то? Наливай.

– Маша, ты алкашка.

– До покойного дядя Феди мне далеко. Давай, говорю, наливай.

– Ну, за бабулю с дедулей…

– За вас, бабушка и дедушка.

– Пусть вам там хорошо будет…

– Пусть…

Пьём, крестимся, плачем.

***

– Девушка, этот пистолет с пистонами?

– Нет, он пневматический. Шариками стреляет.

– А с пистонами есть?

– Пистоны?

– Ну, ленточки такие. С точечками.

– У нас автомат есть, с лазерным прицелом.

– Понятно. Спасибо не надо. Точно нет пистонов?

– Точно нет.

– Очень жаль. Очень. До свидания.

Очень-очень жаль…

Поездочка

17-09-2007 15:58

Пролог.

Не всем и не всегда так везёт с братьями, как мне.

У кого-то ваще нет братьев.

В принципе, у меня тоже.

На этом можно было бы поставить точку, но ведь двоюродные братья тоже щитаюцца?

Так посчитаем же Бориса, уроженца микрорайона Старая Купавна, Ногинского района Московской области моим братом. Кровным. Да.

Боря достался мне в братья, потому что его мама – моя тётя.

Нет, не так.

Это я досталась Борьке в сёстры, потому что он старше меня на полгода. Но его мама всё равно моя тётя.

А ещё точнее – сестра-близнец моего бати.

Близнецы, а так же мы с Борей, встречаемся с частотой приблизительно раз в два года, когда тётя Галя наносит моему папе визит вежливости, и в прихожей начинается трогательное братание:

– Здравствуй, Бэн! – кричит тётя Галя, выдавливая слёзы из своих зелёных глаз, коими славна наша семья, и я в частности.

– О, Бэн… – тоже стонет мой батя, успевший внушительно подготовицца к визиту сестры, и незаметно отпихивает ногой под вешалку двухлитровую сиську "Очаковского"

– Бэн, я тебя люблю! – кричит тётя, и становится ясно, что свою сиську "Очаковского" она только что выкинула в мусоропровод, пока поднималась на наш второй этаж.

– И я тебя, Бэн! – восклицает батя, и лобызает сестринскую длань.

Мы с братом любили наблюдать за этими странными братаниями, и постепенно Бэнов в нашей семье стало уже четверо.

В том плане, что я тоже поймала себя на том, что кидаюсь на Борьку с воплями: "Бэн! Лобызни сестричку, каналья!"

И, конечно же, Боря отвечал: "Бэн! Ебать ты дурная тётка… Ну, хуй с тобой, лобызну тебя, тысяча чертей!"

Це была предыстория.

Теперь, собственно, сюжет.

– И вот что делать, а? Делать-то что? – истерически причитала моя маман, пропалив папино отсутствие, и прочтя записку, накарябанную папиной твёрдой рукой, несущую в себе следующую смысловую нагрузку: "Я уехал в Купавну, идите нахуй, я буду скучать"

Мне было тогда семнадцать, я была юна, черноволоса, аристократически бледна и способна на авантюры.

Поэтому, не сказав никому ни слова, уехала возвращать отца в лоно семьи.

Мне хотелось вернуться домой, держа батю под мышкой, небрежно кинуть его к маминым ногам, и сказать: "От меня ещё ни один мужик далеко не уходил!". И по-босяцки сплюнуть.

Дельная такая фантазия.

Приезжаю я в Купавну.

Зима. Холодно. Темно. Адреса не знаю. Помню всё только визуально.

Но микрорайон на то и микрорайон, что там все друг друга знали.

Через пять минут звоню в дверь, стоя на лестничной площадке пятого этажа.

Открывает мне хмурый Боря, и вопрошает сурово:

– У нас сегодня слёт юных и не очень юных родственников? Мама Ваша, смею надеяться, нихуя не припрёцца?

– Нет. – в тон ему, сурово отвечаю я, и требую: – Впусти, жопа замёрзла.

Сидя на тёплой кухне, допрашиваю брата:

– Батя у вас?

– Батя у нас.

Уже хорошо. Следующий вопрос:

– Батя в мочу?

– Батя в три мочи. Вместе с матушкой моей.

Угу. Ясно.

А теперь – самый главный вопрос:

– Песню про маленького тюленя пели?

И – искренне надеюсь, что нет. Нет, нет и ещё раз нет.

Борины веки устало прикрылись, и ответ я уже знала заранее:

– Пели, Бэн… Пели. Крепись.

Песня про тюленя это тоже отличительная черта Бэнов-старших.

С детства помню, что степень алкогольного опьянения близнецов градируется следующим образом:

Степень первая: все кругом Бэны, одни Бэны, и за это стОит выпить.

Ступень вторая: по мнению тёти, моя мама – старое говно, а по мнению бати – старое говно – её супруг. Дальше следует лёгкая потасовка.

Степень третья: дуэт бати и тёти исполняет народную песню "Маленький тюлень", после чего можно звонить наркологу, диктовать тому адрес, и готовить бабки на вывод родственной четы из запоя.

Песня маленького тюленя была уже исполнена, а это означало, что сегодня я батю домой не верну.

Что оставалось делать?

А ничего.

Оставалось идти в местный Дом Культуры, и звонить оттуда в Москву, дабы покаяться в своём побеге. Как оказалось, в бессмысленном побеге.

И ложиться спать.

Потому что поздно уже, потому что денег на нарколога нету, и потому что всё равно делать больше нечего.

Позвонили, вернулись, сидим на кухне.

Скрипнула старая дверь. На кухню, покачиваясь, вплыло тело моей тёти.

Боря поморщился, и даже не обернулся.

А я вежливо поздоровалась:

– Добрый вечер, Галина Борисовна.

Тело пристально на меня посмотрело, а потом ответило:

– Здравствуйте, барышня. Вы кто?

Понятно. Тюлень был спет не единожды. Ах, Боря… Ах, паскуда…

Я метнула на брата взгляд.

Брат повернулся к телу, и, жуя хвост воблы, сказал:

– С добрым утром, матушка. Посмотри, какую я девку домой притащил. Чернява, жопаста, мордата… Она будет летом нам помогать картошку окучивать, и жрёт мало.

Ярость благородная во мне закипела, но ответить брату я ничего не успела. Ибо тело приблизилось ко мне, подышало на меня спиртом, и изрекло:

– Не нравится она мне, сынок. Морда у неё нехорошая. Проститутка, наверное. Не пущу её к своей картошке!

Брат, обсасывая воблястую голову, пожал плечами:

– Ну и проститутка. Ну и что с того? Зато не дармоедка. Семья наша с голоду никогда не помрёт.

Тётино тело обошло меня вокруг, как новогоднюю ёлку, и продолжило допрос:

– А как Вас величать, барышня?

Я, широко улыбаясь, и демонстрируя нашу фамильную ямочку на правой щеке, честно призналась:

– Лидой величают меня, хозяйка. И Вы меня так зовите, мне приятно будет.

Тело нахмурилось, на челе её отразились какие-то попытки активировать мозг, но вот чело разгладилось, и тело пробурчало:

– Лида… У меня племянницу так зовут. Только она покрасившее тебя будет. Потому что вся в меня!

Ебать… Вот так живёшь-живёшь, и даже не подозреваешь, что твоей красотой тётя Галя из Купавны гордицца!

Тут Боря подавился воблой, и заржал неприлично.

И тело смутилось.

И тело ущипнуло меня за щёку.

И тело затряслось, и слёзы потекли по лицу тела.

И вскричало тело:

– Лидка-а-а-а-а!! ты ли это, племянница моя? Прости, прости ты тётку свою недостойную! Мартышка к старости слаба глазами стала, да ещё очки где-то потерялись… Прости!

Боря, добивая шестую бутылку пива, подсказал телу:

– Маман, ваше пенсне я третьего дня видал в хлебнице старой, что на балконе стоит. Подите, обретите пропажу свою. Кстати, можете и не возвращаться.

Тело тёти возмущённо затряслось, и воззвало к сыновьему почтению:

– Борис, не потребно в ваши юные годы с матушкой в подобном тоне общацца! Дерзок ты стал, как я погляжу…

Сын, нимало не печалясь, отвечал родительскому телу:

– Как вы глядите – это мы уже видели. И остроту Вашего зрения никто под сомнение не ставит. А всё ж, подите, маман, на балкон, и БЛЯ, ОСТАНЬТЕСЬ ТАМ! А ТО В ВЫТРЕЗВИТЕЛЬ СДАМ НАХУЙ!

Тело родительницы вновь оросилось обильными слезами, и оно послушно ушло на балкон.

– Суров… – вынесла я вердикт.

– Нахуй с пляжа. – туманно ответил брат. И добавил: – Пошли сегодня на проводы к моему другану? Напьёмся мирно, про тюленя споём…

Какая смешная шутка.

Но делать всё равно было нечего.

И пошли мы с Борей на проводы.

В армию уходил Борин кореш Матвей.

На груди Матвея рыдала и клялась в вечной любви девушка Бори.

Бывшая, как я поняла.

Потому что Боря в её сторону не смотрел, а всё больше на вотку налегал.

А я наслаждалась произведённым эффектом от своего появления в компании нетрезвых, очень нетрезвых юных отроков.

Ещё бы: моя юность, чернявость радикальная, улыбка приятственная и жопа в джинсах стрейчевых не могла оставить юнцов равнодушными.

Брат косо смотрел в мою сторону, вкушал вотку, и не одобрял моих восторгов.

Я танец зажигательный исполнила, я Вову с пятого дома лобызнула, я вотки покушала с братом, я с Матвеевским унитазом пошепталась, и, о, горе мне, я спела песню про маленького тюленя.

А капелла.

Душераздирающе.

И в тишине оглушительной раздался звон стакана, с силой поставленного на залитую вином скатерть, и голос брата прогремел:

– А ну-ка, быстро пошла спать, собака страшная!

И потрусила я спать.

Но не дотрусила.

В тёмной прихожей я ткнулась головой в чьё-то туловище, и огрызнулась:

– Хуле стоим? Не видим, что дама едет? Пшёл отсюда!

В прихожей зажегся свет, и взору моему открылся чудесный вид: подпирая головой потолок, надо мной нависал циклоп.

Циклоп смотрел на меня одним глазом, и глаз этот красноречиво говорил о том, что щас мне дадут пизды.

Я хихикнула ничтожно, и потрусила обратно к брату.

Боря, судя по всему, тоже был не прочь осчастливить меня пиздюлями, но в меньшей степени.

Ничего не объясняя, я прижалась к Бориному боку, и сунула в рот помидор.

Зря я надеялась, что циклоп мне померещился. Зря.

Ибо через полминуты он вошёл в комнату, и наступила тишина…

Ещё через полминуты из разных углов стало доноситься разноголосое блеяние:

– Ооооо… Ааааааа… Пафнутий… Здравствуй, Пафнутий… Какими судьбами, Пафнутий? Рады, очень рады, Пафнутий…

И Боря мой побледнел, тихо прошептал: "Привет, Пафнутий…", и тут поймал взгляд циклопа, устремлённый на его, Борин, бок, к которому трогательно жалась я и помидор.

И побледнел ещё больше.

И синими губами прошептал:

– Пиздося ты лишайная, только не вздумай щас сказать, что ты Пафнутия нахуй послала… Отвечай, морда щекастая!

Я опустила голову, и быстро задвигала челюстями, пережёвывая помидор.

Боря зажмурился, и издал слабый стон.

Я проглотила помидор, и гаркнула:

– Здравствуйте, Пафнутий!

Циклоп хмуро окинул взглядом притихшую тусовку, и совсем по-Виевски, ткнул в мою сторону перстом:

– Ты!

Я нахмурила брови, и спросила:

– Чё я?

Циклопу не понравился мой еврейский ответ, и он добавил:

– Встала, и подошла ко мне!

Брат мой начал мелко дрожать, и барабанить пальцами по столу. В этой нервной барабанной дроби мне почудился мотив "Маленького тюленя".

А во мне стала закипать благородная ярость. Потому что я – москвичка. Потому что моего папу в своё время в этом сраном захолустье каждая собака знала, и сралась на всякий случай заранее. Потому что я – Лида, бля!

И я встала в полный рост.

И сплюнула на пол прилипшую к зубам помидорную шкурку.

И я подошла к циклопу, привстала на цыпочки, и, прищурившись, толкнула речь:

– Ты в кого пальцем тыкаешь, сявка зассатая? Ты кому сказал "Поди сюда"? Ты, чмо, хуёв обожравшееся, быдло Купавинское, ахуел до чертов уже? ПОШЁЛ ТЫ НАХУЙ!

В тишине кто-то пукнул, и тихо скрипнула форточка.

Матвей по-солдатски съёбывал через окно.

На Борьку я даже не смотрела.

Циклоп молчал.

Я воодушевилась, и добавила:

– Свободен как Африка. Песду лизнуть не дам, не надейся.

Через секунду на меня обрушилось чьё-то тело.

Тело пахло братом и сероводородом.

Тело схватило меня за чернявые локоны, и потащило к выходу.

За спиной стоял рёв:

– Убью шалаву нахуй!!!!!!

А меня несло течением по лестнице, и вынесло в сугроб…

В сугробе было мокро, холодно, пахло братом и сероводородом…

…Через час я и мой неадекватный батя мчались на такси в Москву.

В ушах звенел голос Борьки, срывающийся на визг:

"Идиотка! Дура, мать твою! Ты на кого пальцы гнёшь, овца, отвечай? Это ПАФ-НУ-ТИЙ! Понимаешь, а? Нихуя ты не понимаешь! Я тебе по-другому объясню: ПИЗДЕЦ МНЕ ТЕПЕРЬ, ДУРА!!! Хорошо, если только почки отстегнут! Ты щас свалишь, а мне тут жить! Скотина, бля…"

Из всего вышесказанного я поняла только одно: что циклоп очень крут, и Борю отпиздят за то, что я Пафнутию малость надерзила.

Надо было исправлять ситуацию.

И я пихнула спящего батю в бок:

– Пап, а я Боряна подставила…

Папа молчал.

– Па-а-а-ап, а Боряну теперь пиздец…

Папа молчал.

– Па-а-а-ап, я тут на местного авторитета навыёбывалась… Чё делать, а?

Папа открыл глаз, и сказал водиле:

– Разворачивай парус, кучер…

Эпилог.

– О, Бэн…

– О, мой Бэн…

– Споём "Тюленя", Борис Евгеньевич?

– Споём, Лидия Вячеславовна!

И мы поём про маленького тюленя.

И мы всё равно друг друга любим.

Но в Купавну я больше не езжу.

Потому что я послушная дочь, и очень хорошая сестра.

Потому что я люблю своего папу, и брата.

Потому что в Купавне когда-то жил Пафнутий.

И потому что контролировать эмоции я с тех пор так и не научилась…