Текст книги "Polska"

Автор книги: Лев Сокольников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Посмотрите на тех, кто побывал в фашистской неволе: они более свежие и здоровые, чем их сверстники! Они более культурные внешне, и внутренне! И все, как один, не плачутся о прошлых страданиях в неволе, и ни один! не скажет:

– А всё было не так уж и плохо!

Почему так не могут сказать? Говорят о прошлом плохо только тогда, когда это прошлое хуже настоящего. Позволительно хаять прошлое, если настоящее не лучше? Любой немец, по моему желанию и в любой момент, мною мог быть превращён в "фашиста" и никто не стал бы проверять: "так ли это в действительности"? Сомнения были обратные: правда ли, что я "во все времена истории оставался гордым, гуманным, справедливым, мудрым, добрым советским человеком"?

Кажется, нашёл объяснение необыкновенной прочности тех, кто побывал во вражески и своих, "дружественных", лагерях: они живут дольше потому, что ожидают лучшей жизни. Надеются на неё. Только надежда на лучшее держит нас в этой жизни. Иных объяснений прочности и несгибаемости "старой гвардии" не знаю.

Первый зуб потерял в шестьдесят два года, и в этом обвиняю тех, кто слабо обрабатывал меня гексахлораном в своё время. Скармливали бы продукт в нужных объёмах, так, глядишь, сегодня не показывал протезы, а улыбался бы естественными зубами! И череп мой был бы не "голый, как коленка"! Не получение дуста тогда – вот настоящая причина моего преждевременного старения!

Старшая сестра в шестьдесят лет гордилась прекрасно сделанной вставной челюстью с металлокерамическими зубами: она получала меньшую порцию дуста. Всё верно, порции ДДТ у меня, как у младшего, были больше, чем у неё: клопы меня любили сильнее, чем сестру. Это объяснимо: моя кровь была слаще.

Установлено, что самка комара не может отложить яйца без стопки человеческой крови. Желательно – мужской. "Клопиха" – так же. Да, пожалуй, что ДДТ вовсе никакой и не яд, а химикат, способствовавший длительному пребыванию зубов на своём месте, но только у мужчин. Только сейчас дошло, почему я ещё жив: в нашем отечестве нормы на потребление ядов отличаются от европейских норм на порядок… а возможно и на два.

Лагерь перемещённых лиц в польском городе Люблине имел запах дуста, стойкий, всюду преследующий, неуничтожимый. К запаху дуста примешался и другой запах, но немного позже. Для "красоты слога" можно было бы написать "запах ада", но поскольку бывать в аду не приходилось, то не следует врать. Да и к тому же мои любимые спириты, коим верю больше, чем христианской церкви, отвергают существование ада.

Не хвалясь, заявляю: "перспектива попасть в ад не пугает: дело-то привычное"! Думаю, нового в аду ничего не увижу.

Неправда, врут писатели, когда запах сгоревшего пороха, называют "кислым". Запах сгоревшего пороха приятен, он особенный, ни с чем несравнимый. Возможно, тем писателям доводилось вдыхать запах сгоревшего чёрного, охотничьего пороха? Что такое "кислый" запах, с каким его можно сравнить? Если запах за секунду наполняет рот слюной – да, тогда такой запах заслуживает названия "кислый", но если у сгоревшего пороха запах особый, приятный, уксус не напоминает, то как его можно называть "кислым"? Запах сгоревшего артиллерийского пороза прекрасен, поэтому все "кислые" сравнения напоминают старые времена в отечестве, когда коньяк стоил дешевле водки. Были "ристакраты" и "знатоки напитков" из среды "омрачённой пьяни", кои заявляли:

– Н-е-е, коньяк пить не буду! Он клопами воняет!

– Что, приходилось пить настойку на клопах? Сравнивал?

Первые послевоенные пять лет имеют другую окраску и аромат. Эти годы местами просто прекрасные, и красота их простиралась до момента, пока не познакомился с радиотехникой. Эх! Почему советская власть дозволила иметь гражданам "страны советов" радиоприёмники? Чтобы "люди к культуре приобщались"? Если бы! Почему законы военного времени о "использовании для личных нужд приёмо-передающей аппаратуре" были отменены в мирное время? Как оно могло быть "мирным", если вокруг только и было разговоров "о холодной" войне? Почему гражданам дозволили слушать "вражеские голоса"!?

Но это было позже, в "русской Швейцарии", на Урале. До настоящей Швейцарии дело не дошло. Если те из граждан "страны советов", кто не бывал в лагерях Польши, не могли мечтать о Швейцарии, то что оставалось мне, побывавшему в лагере?

В "русскую Швейцарию" – милости просим, но в настоящую – не смешите публику! Я и довольствовался отечественной "Швейцарией", и смею заверить, что она прекрасна! Не могу сравнивать настоящую Швейцарию с "русской", но любить свою – в моих силах. Урал более красив, чем Швейцария. Весь Урал, как Средний, так и Южный. Северный Урал не видел, минул его.

Познакомиться с указанной географической местностью возможностей у меня было как 100 к ста.

Глава 13. Лагеря.

А пока что я пребываю «ин шталаг нумеро шесть» в городе Люблине одноименного воеводства.

Лагерь расположен близко от станции. Нам везло на железнодорожные узлы всех размеров и местоположений. И этот "шталаг" был рядом с "железкой". У кого родилась фантазия построить лагерь в городе? Да ещё рядом со станцией? Сегодня понятно: строительство лагеря было задумано для длительного пользования лагерем и станцией рядом с ним. Высокие авторы лагерей в Польше не могли и подумать, что другие точно такие строители, но уже других лагерей, придут наводить порядок:

– Лагерь лагерю – рознь! Социалистические лагеря "исправляли" своих обитателей, фашистские – убивали! Попробуй с этим не согласиться! К стенке захотел!?

Какие могут быть фантазии у строителей лагерей и "шталагов"? Для массового возведения лагерных строений нужно отклонение в психике у главных распорядителей стройками и страстное, до умопомрачения, согласие остальной массы граждан признать такие психические отклонения "вождей" "гениальными"! И только.

Далее – дело техники, рвения исполнителей и мечты получить награду за усердие. Сами граждане, по собственной инициативе лагеря и строят. Им только нужно указать места, где нужно строить, и определить сроки исполнения. Фантазии при строительстве лагерей исключаются, это лишнее. Скромность украшает… товарищи!

* * *

Потом было тихое католическое Рождество. Было что-то вкусное, отличающееся от повседневного пропитания, но что – память не хочет выдавать:

– Давай хотя бы это ставим неразглашенным!?

Ах, Рождество! Почему бы ни устраивать его каждый день? Или хотя бы раз в неделю? Могу уступить и согласиться на ежемесячное празднование рождества…

На рождественские праздники в лагере появились самодеятельные артисты и дали один концерт. Из всего представления запомнил частушку, кою на русским языком исполняла молодая тётенька:

"Я приехала в Москву – там трамваи ходят!

Руки-ноги отрезают – а потом трезвонят!"

Тётя обманывала: сколько не катался с отцом в кабине вагона, в этом чудесном и нужном изобретении, при мне отец ни кому не отрезал, ни руки, ни ноги! Может, мешал отцу выполнять дополнительную работу?

Ничего особенного в единственную польскую зиму не произошло. Мать отдавала себя меньшему братику, так и положено, а он родился слабеньким и более хилым, чем я когда-то. Меня, как об этом говорил выше, когда-то родители для встречи с вечностью, клали под образа дважды, а его – ни разу… по причине отсутствия образов. Это наше, русское: когда мы уже ничего не можем сделать для того, чтобы задержать жизнь в детском теле, то кладём его под образа с тайной надеждой на то, что и Бог от нашего такого "изобретения" откажется. Только что появившийся в мир брат понимал: время особое, военное, да ещё и лагерное, и уж коли положат тебя под образа, то уберут из-под них только с одной целью: где-нибудь закопать. И забыть. Без посещений места "вечного упокоения" в будущем. Поэтому братишка и держался, имея за плечами, всего пять месяцев лагерной жизни.

Милые женщины, матери! Если вы желаете иметь дочь, то за год до зачатия вы должны очень обильно и калорийно питаться! Ежели вы мечтаете подарить супругу наследника его славной фамилии, то прочтите всё вышеизложенное и не предавайтесь чревоугодию на ночь. Если вы пребываете постоянно голодными, как в пище, так и в плотских утехах – тогда мальчиками вы будете обеспечены сполна. Доподлинно установлено, что девочки у супругов появляются от доброго питания и большой любви супруга к жене во "время выполнения супружеского долга".

Продолжение 13 главы. Ботинки.

Номера глав пустяковой повести я никоим образом не подгонял, и всё же рассказ о ботинках у меня пришёлся на тринадцатую. Рок!

С каких доходов – мне неизвестно, но отец купил в городе ботинки. Чёрные, кожаные и на кожаной подошве. Слово "кожаные" в исполнении отца ни о чём не говорило, они могли быть любыми, но с одним и главным условием: не пропускать воду к моим ногам от "каши" из воды и снега, коей был покрыт плац лагеря. Я радовался: вот оно, счастье! мои ноги защищены от мокрого снега на лагерном плацу, и в такой защите любые лужи – тьфу! Проверим это! Вперёд! Счастье! Я могу выйти из провонявшего "дустом" осточертевшего барака! На мне – красивые ботинки! Со шнурками! Первые шикарные в моей жизни ботинки! В них и ходить-то жалко, ими впору только любоваться и радоваться от мысли, что они у меня есть! Фантастика! И этого слова я тогда не знал, а поэтому просто тихо радовался.

В который раз повторяю, что ни дат, ни чисел, ни времён года тогда для меня не существовало. Для меня не было войны и лагеря, но были ботинки и созданные лужи под эти ботинки на лагерном плацу начала польской весны. Весна к полякам приходит раньше, чем она ко мне приходила в монастырь совсем недавно.

Сегодня я бы вообще мог все воспоминания поделить на эпизоды и этим ограничиться. На сегодня вычислил с применением пальцев на руках, и мне их хватило, что в день, когда я учинил "ходовые испытания" новым ботинкам, был концом февраля польской зимы сорок четвёртого года. Или это всё же был слякотный лагерный плац, пригреваемый первым мартовским солнцем?

Да какая разница! Я – в новых ботинках! Плевать на лужи и тающий снег: я от них ограждён ботинками! Первыми в моей жизни! Большего счастья для меня и быть не могло!

Остановлюсь на минуте восторга и счастья! Сохраню эту минуту навеки в памяти, не стану стирать потому, что память о первых ботинках в жизни уничтожать нельзя! Это больше, чем первая любовь!

…минуты счастья прошли в месиве из мокрого снега с подстилкой из воды и закончились тем, что я почувствовал ногами холодную влагу…

Помню страшное удивление и отчаянье, когда вдруг подошва на одном, а затем и на другом "произведении польского обувного искусства" тихо и плавно отвалилась от "верха" и на "волю" вылезли мои пальцы в плохих чулках! Что было со мной? Почти босиком добежал до барака, показал причину трагедии и немедля предался горю! Мои были слёзы не меньшие по горечи, чем те, что лились из моих глаз после памятного пожара в монастыре! В монастыре я плакал о гибели старого кота, курцхаара, немецкой тигровой породы, теперь – о ботинках польского производства военного времени. Увидев, что я примчался в барак с отвалившимися подошвами, отец стал смеяться, а мне было непонятно: чему он смеётся!? От отцова смеха моё страдание усилилось и стало неимоверно горьким, но, пожалуй, на ступеньку ниже, чем в то памятное утро пожара в монастыре. Если бы кто-то надумал тогда утешать меня в горе от гибели ботинок, то у него ничего бы не получилось…нет, могло бы получиться, если бы немедленно вместо погибшей обуви польского изготовления я бы получил новую обувь от любого иного производителя!

Можно ли было назвать неведомого поляка-сапожника, большого мастера-обувщика, что изготовил красивые ботинки, "жуликом"? Такого слова я тогда не знал. И "жульничество" мне было неведомо, а если бы знал смысл извечного, возвышенного и любимого человеческого как "жульничество", то, не задумываясь, применил бы его к поляку-сапожнику! Какое это всё же счастье кое-что не знать!

А сегодня ругать польского мастера-обувщика не стану по единственной причине: у того мастера-обувщика были ЗОЛОТЫЕ руки! Если он ухитрился из картона сделать ботинки, да такие ботинки что их невозможно было отличить от кожаных ботинок, то какие бы он сделал ботинки из настоящей кожи!? Вот о чём нужно помнить!

Художники, да, те самые, что ныне пишут копии картин великих мастеров! Ибо к вам обращаюсь я: вы не менее велики, чем признанные мастера живописи, но всё же тот поляк, что вместо кожи на подмётки ботинок пустил картон – выше вас! Я не видел ни одной вашей копии, а вот ботинки того мастера меня радовали полных двадцать минут!

До сего дня благодарен тому мастеру, да будет его душе вечный покой! Спасибо тебе, пан мастер за весёлые воспоминания о ботинках! Если хорошо подумать, то я плакал о ботинках минут десять, а может и менее того, но история с польской обувью у меня осталась навсегда! Талант, дар, умение – назовите это как угодно, но обычный картон, бумагу, замаскировать под спиртовую кожу – такой дар не каждому даден! Это дар свыше! В этом веселье и радость, в этом и гордость моя: "я носил ботинки работы великого обувного мастера Ржечи Посполитой!"… пусть всего один час… или менее? Что толку в ботинках, где подошва из натуральной кожи служит их владельцу не один сезон? Что проку в ботинках, будь они настоящие? Из таких "несносимых" ботинок я бы когда всё же вырос, или износил их – и всё! Нет ботинок – нет и памяти о них, отработали они своё, аут! А ботинки, мастеру-изготовителю которых присуждаю "золотую медаль" и звание "чуда польского обувного искусства", останутся навсегда!

А что отец? Мог он отличить "спиртовую" кожу от картона? Допускал мысль о том, что великий польский обувной мастер, продавая ботинки, предупреждал о том, что ботинки сделаны не для хождения по лужам на лагерном плацу в начале польского марта месяца, а только в сухую погоду?

Всё повторялось: год назад отец получил коробку спичек немецкого солдата и загремел с ними в Гестапо по очень простой причине: не знал немецкого языка, и вот теперь что-то похожее получилось с моими ботинками! Многие наши неприятности случаются от незнания языка! Только потому у сынка на ногах и развалились новые и красивые ботинки польского производства, что его отец ни слова не понимал из польского языка! Не принял во внимание предупреждения польского мастера-обувщика, кои могли быть даны о своей продукции: "годны для сухой погоды"! Кто виноват в трагедии с ботинками?

Не помню, чем закончилась "обувная" трагедия, но босым я просидел на барачных нарах недолго: польская весна прогрела землю быстрее, чем на родине и выпустила меня на волю.

Глава 14. Послабления.

Сегодня думаю только в «торжественные» и «памятные» даты: на всех ли перемещаемых были заведены документы с Ф.И. О.? Кто вёл «бухгалтерию»? Были «неучтённые» из «перемещённых лиц»? Когда вспоминается масса народу, что появлялась в лагере и затем куда-то уходила, то берёт удивление: неужели они все были переписаны и пронумерованы, сложены в папки в алфавитном порядке? Ведь это титаническая работа, страшное количество бумаги! Для чего и зачем? Мне непонятен смысл таковой «бухгалтерии»

Охрана лагеря была слабая, несерьёзная. Видел только одного часового на правой вышке, если стоять лицом к выходу. Были три других вышки, как и положено, в системе охраны серьёзного лагеря – ставьте меня к стенке, но не помню о них ничего! На кой хрен такая "выборочная" память!? Почему была только одна вышка? Или в лагере содержались сплошь немецкие прислужники, и караулить их не было нужды? Если бы надумал в 46 году излагать воспоминания в письменном виде, то иных слов, как "вражеские прихвостни", об обитателях лагеря не написал. Всякое иное слово в их адрес могло быть расценено "компетентными товарищами" тех лет как "сочувствие врагам", а всякий сочувствующий врагам – сам враг. Логика железная.

Пользуемся "вражеским прислужником", а не "коллаборационистом" потому, что "прислужник" понятнее и привычнее нашему уху. Сегодня их называют мягко: "сотрудничавшие с немцами", а прежние "вражеские прихвостни" канули в прошлое. На смену приходят мысли о "забвении" и "примирении", но пока ещё никто не сказал: "прошу Вас забыть, как тяжёлый сон, порочащие эпизоды вашей жизни"! Ещё такое возможно сделать хирургическим путём: влезть в черепную коробку и почистить основательно отделы, ведающие:

а) жизнью до порочащего момента – оставить нетронутыми,

б) позорные страницы жизни – стереть, естественно!

в) соединить "достойные" части и продолжать "фильм" далее.

Есть и "четвёртый пункт": порочащие деяния не считать таковыми, не "стирать", но жить с ними. Если найдётся такой, не из потомков вражеских прислужников, разумеется, кто станет за таковые моменты твоей жизни плевать тебе в лицо – прости его и продолжай жить, как и прежде!

Той ранней весной, когда обувь польского производства не выдержала ходовых испытаний и позорно развалилась до основания – в лагере появился…торговый ларёк! В польском исполнении образец торговой архитектуры! В тесном ларьке молодая и красивая паненка продавала лимонад. Возможно, что в ларьке продавалось что-то ещё, но моё воображение из всего ассортимента ларька поразили только бутылки с лимонадом. Такое я не видел: бутылка закрывалась фарфоровой пробкой с прокладкой из красной резины. Прижималась пробка устройством рычажного типа из проволоки! Сама бутылка, даже и пустая, представляла глубочайший научный интерес: выпив лимонад, можно было играть бутылкой, открывая и закрывая её горло много раз! Выпивать лимонад сразу, без остановок на осмысление прелестей жизни, было преступлением без оправдания! Содержимое нужно было пить так: пропустить пару глотков небесной влаги, закрыть бутылку, выдержать паузу и затем всё повторить. Вот это жизнь! А так, чтобы хлебать без всякого смысла, напиться – это… этому и названия нет. Вкус и аромат того лимонада я помню до сего дня… Все последующие напитки в моей жизни, возможно, были и лучше польского лимонада, но он-то был первым! Лимонад из лагерной палатки с малым содержанием сахара, а вообще-то он был на сахарине, так и остался моей первой любовью. Ничего удивительного: утёнок, вылупившийся из яйца, будет следовать и за кошкой. Он так устроен: следовать за тем, что он первым увидит при выходе из скорлупы. Не я это установил, но во многих случаях в своей жизни этот закон испытал на себе. Всё верно! Конец мне, порченый я!

У ларька часто торчали два молодых полицая. Они ничего не покупали у красивой пани из ларька, но долго и с улыбками о чём-то говорили.

Ларёчное счастье продолжалось недолго и ларёк почему-то убрали. Пределов моему огорчению не было, но только сегодня понял: ларёк убрали из чисто экономических соображений: "контингент" лагеря был глубоко "не платёжноспособным".

Глава 15. Пожары.

Быстро закончилась слякотная часть польской весны, и пришло благословенное время тепла! Знакомое, прекрасное, вечно ожидаемое время!

В лагерь привезли большой стог соломы, а вот когда и на чём привезли солому – этот важный момент я прозевал. Стог, возможно, был большим потому, что я был маленький.

Солома была частью забот лагерного начальства для "перемещаемых лиц" планировалась, как подстилка под их бока.

Могу и ошибаться: или стог действительно был большим, или я всё ещё оставался маленьким, но как бы там не было, а он меня впечатлял. Гора чистой соломы была самым большим удовольствием на тот момент: в соломе можно было валяться, зарываться в неё, кувыркаться так, как позволяла фантазия и падать на неё без малейшего вреда для тщедушного тела. Сказка длилась недолго: стог приглянулся и женщинам из "перемещённых лиц", коих мать называла "хохлушками". На второй день существования стога они пустили его совсем не в ту сторону, в какую мечтало его пустить начальство: на соломке они надумали готовить пропитание. Появились с посудой и приступили к "таинству". Я прекратил свои "гимнастические" забавы и стал наблюдать за ними. А как иначе? Разве мог продолжать забавы в соломе, когда женщины приготовились готовить пропитание? Очень интересное занятие: наблюдать с чего и как женщина приступает к приготовлению пропитания.

Их было трое. Удивительное явление, кое никому и никогда из мужчин не удастся научно объяснить: они занимались извечным делом и продолжали ворковать на языке, из которого я понимал совсем мало слов. Что это был украинский, да ещё и "западный" язык – этого я тогда не знал. Не знаю и сейчас.

Кто виноват в дальнейшем? Лагерная кухня, что продолжала выдавать несъедобное варево из картошки с макаронами неимоверной плотности, равной застывшему бетону? Иногда и подгоревшему слегка? В том, что украинские талантливые стряпухи захотели лучшего и достойного пропитания – их вины в этом не нашёл бы ни один следователь. Как можно потреблять лагерное питание, когда каждая из них врождённый талант в приготовлении пищи!? Даже и в военное время!? Им, большим и признанным всем миром, мастерицам по борщам!? Лучше смерть!

Вот и тогда три стряпухи на удалении от стога, кое им показалось безопасным "в пожарном отношении", устроили три очага: два, или три кирпича, и на них – посудина. Всё, более ничего не нужно! Приступаем к извечному женскому занятию – стряпне. На свежем воздухе. Без запретов. По своим способностям и возможностям в продуктах. Солнышко, теплынь, тишина, всё отошло куда-то, да и так далеко, что вроде бы нет и войны! Ничего худого в мире не существовало, оставалось только священнодействие у скромного очага вперемешку с милой беседой, коя бывает выше и дороже самой изысканной пищи! Вечное, непреходящее священство!

Наблюдал за их работой, а наблюдали они за мной – этого я так и не узнаю. Но хотелось: что они могли заметить за "хлопчиком"? Ничего, а вот "хлопчик" – тот замечал: каждая из них шла к стогу, брала малую охапку "соломенного топлива", клала его в стороне от своего очага, затем брала меньшую порцию и совала её под посудину с варевом. Дело шло к завершению готовки, но солома – она и есть солома: быстро и жарко сгорала, не давая нужного огня для варки того, что находилось в посудинах.

Через годы как-то услышал сравнение: "его любовь – как солома: обжигает, но не греет". Следом за пословицей почему-то вспоминался лагерный стог соломы и стряпухи в "огнеопасной" близости от него.

Женщины ворковали, но на каком языке предавались извечному женскому удовольствию – не знал. Да и чего там понимать? Женщины занимались вечной работой: готовили пищу, это и так понятно! И всё же…

…таская солому для очагов от "главного топливного склада", милые поварихи проложили дорожку из соломы от огнищ до стога. И миг наступил, он просто не мог не наступить: в один из моментов у одной разини, а она в это время увлечённо и быстро что-то щебетала соседке и беседа "вступила в затяжной диалог", совсем маленький огонёк вышел из очага, и со скоростью, не меньшей, чем по дорожке из пороха, устремился к стогу соломы!

Мы, мальчишки, такие дорожки в осень сорок пятого делали из пороха, но это было в сорок пятом, а пропитание женщины готовили в сорок четвёртом. Оно и понятно: и я, будь огоньком, тоже захотел бы вкусить больше от большого стога, а не довольствоваться теми крохами, что получал из рук женщин. Огонь любит свободу, он только тогда ОГОНЬ, когда неуправляем.

Повторяю, день был солнечный, яркий, и бегущий по соломенной тропинке огонёк, что невольно проложили стряпухи от стога к очагам, был не виден. Я его увидел, мгновенно понял, что будет далее, но на каком языке оглашать "сигнал тревоги", какими словами предупреждать женщин о приближающейся неприятности – не знал. Чего было орать русским языком "бабы, сгорите!", когда они ничего бы не поняли!? Как предупредить женщин о начале большого веселья?

Это потом услышал крик "ратуйте!", когда огонь уже лизнул бок стога, но поскольку и этот непонятный призыв ничего не сказал, то я и не тронулся с места… так, отошёл подальше, чтобы не припекло…

Мне ли пожаров не видеть!? Затоптать горящую дорожку из соломы не мог: босой был. Эх, где были на тот момент погибшие польские ботинки с подошвой из картона!? Как иногда не хватает сущей малости для совершения подвига! Была бы обувь – затоптал огонёк и не дал бы ему стать ОГНЁМ! Мог бы совершить "подвиг"!

Первое: "подвиг" не состоялся. Второе: года не прошло, как сгорела родная келья в далёком монастыре, поэтому на горящий стог соломы реагировал довольно-таки спокойно. Чего орать благим матом из-за какого-то пустяшного, несерьёзного стога соломы!?

Стог сгорел быстро: солома – она и есть солома.

Вот он, яркий пример начала всех бедствия: человек не знал иностранного языка! Милые женщины были с Западной Украины, их не понимали даже жители Полтавщины, и только сегодня понял, что всякие осложнения с тяжелыми последствиями между народами случаются от непонимания языка. Это первое. Второе: не мог им сказать:

– Бабы, поменьше щебечите, внимательнее будьте с огнём! – кто бы меня понял? Кто бы стал слушать мальчишку полных восьми лет:

– Ишь, сопляк, учить вздумал! – могли понять и "послать" на прекрасном украинском языке куда-нибудь подальше? Какой-то малолеток будет учить!

Пример "обиды без умысла": наш язык не может в немецком имени "Hans" произносить "Г" с придыханием, делать что-то среднее между "Г" и "Х". Не дано, амбушюр у нас так устроен. Немецкое имя "Ханс" мы, русскоговорящие, произносим как "Ганс". "Ганс" с немецкого – гусь…Вот и корень обид всех немецких солдат, кои от рождения получили имя "Ханс с придыханием". оккупационных войск

с именами "Ханс с придыханием". У Хансов не хватало терпения разъяснять оккупированным, что они не "гансы", не гуси, а у оккупированные не могли запомнить разницу между иностранным именем и гусем. Так и жили в обиде. А всё дело в амбушюре.

Стог соломы был близко от кухни, что находилась в бараке в юго-западном углу лагеря. Стог никак не мог не сгореть, он был обречён на сгорание если не в первый день пребывания, то во второй – точно! Чего было тянуть с событием?

И всё же сгорание стога соломы, не шло ни в какое сравнение с костром из семидесяти монастырских келий горящих в одну июльскую ночь меньше года тому назад! Стог – он и есть стог, солома, ничего серьёзного, мелочь! О чём жалеть? Стог соломы сгорел не по серьёзной причине, у соломы не может быть серьёзной причины на сгорание. Он не подвергался авиационному налёту, но чем-то знакомым повеяло от горящей кучи соломы. В одном было сходство между сгоранием монастыря и стогом соломы для нужд перемещаемых: стог прекратил существование, как и монастырь, от рук женщин. Ничего героического, голая проза!

Стог сгорел без вмешательства пожарных. Да и где их было искать, пожарных? Сгорел стог соломы быстро и жарко, как может только гореть солома. Было, правда, много крику, но по мере догорания стога прекращались крики и волнения. Лагерное начальство никаких расследований не учинило, и никто в поджоге не был обвинён. Перемещаемые лица новой соломы более не получили: спите, как придётся, чёрт с вами, дураками!

Глава 16. Продолжение «игры с огнём»

Чтобы приостановить распространение по Польше представителей иностранной энтомологии с названием «клопы», в пустующих бараках производилась дезинфекция.

Первая моя встреча с европейским способом уничтожения насекомых из разряда "персона нон грата" (клопы) началась так: в какое-то время лагерь основательно опустел, и от одного из бараков потянуло каким-то знакомым запахом. Запах чем-то напоминал железную дорогу, и я начал поиски источника "аромата". Нашёл скоро: он вытекал из барака, что стоял в дальнем углу лагеря, по левую руку, если стоять к лицом к входным воротам. Это если не выходить из лагеря, а входить. Разница!

Повторяю, лагерь был пустынным, и мои путешествия по нему никого не интересовали. Ходит мальчик – ну и пусть ходит. Виноват барак, это он оказался на пути моих прогулок?

Вот европейский способ борьбы с нежелательными представителями мира паразитирующих насекомых на теле человека (клопы): в двух-трёх местах на полу барака насыпался слой песка сантиметров в десять и диаметром в пол метра. Из песка делались бортики, и всё это выглядело, как кратер вулкана, если бы о вулканах тогда что-то знал. Что это называлось "кратером" – и этого не знал. Сплошная темнота!

В кратер клали серу и поджигали. Сера горела и давала, согласно химическим законам, сернистый газ, который и убивал спутников перемещённых лиц. Вонь от горевшей серы по впечатлению стояла на втором месте после вони от гексахлорана (ДДТ).

Повторяю, огонь и я – неразлучны. Всегда и везде. Огонь любил меня с о раннего возраста возможно потому, что родился я в огненном месяце года: августе, и по всем гороскопам мне выпадало быть пожарным.

А тогда приоткрыл входную дверь барака и вступил в помещение… И об аде ничего не знал, но если он и существует, то запах в аду дожжен быть точно таким, каким он был в бараке с горящей серой на подстилках из песка на полу.

Огня не боялся, и меня не брал серный дым. Не брал – и всё тут, а если и приходилось иногда глотнуть добрую порцию горящей серы, то это всё быстро проходило. Для клопов серный ангидрида был смертелен, для меня – нет.

Первый "вулкан" от входной двери находился метрах в пяти. Я стоял и любовался голубым светом горящей серы. Скоро заметил, что внизу, у пола, газ от серы не так "достаёт". Присел на корточки… и непонятно зачем и для чего в одном месте рукотворного кратера сделал сток. Как интересно! Потечёт сера из "вулкана", или нет? Потекла! Да шустро так и много! А вот как её назад загнать? Да и нужно ли? Она, выливаясь на деревянный пол барака, гасла и дымилась, добавляя много резкой и сильной вони. Ничего! Пойдём дальше, посмотрим, как ведут себя другие "вулканы".

Прошёл барак от входа и до "упора". Всё одно и то же, нового ничего нет. Сера горит, клопы "погибают, но не сдаются", можно возвращаться на свежий воздух: ничего нового в бараке не увижу…

… и посмотрев в сторону выхода, увидел, что пол барака горит. Нет, не сильным и жарким пламенем, не таким, как горели монастырские кельи в памятную ночь, нет, пол горел не в пример слабее, но он отрезал "дорогу к отступлению"…

И я запаниковал! Давно не испытывал страха – и вот он, появился! Кто устроил вытекание горящей серы из песочного "вулкана" на полу барака!? Ты! Так чего хотел, пироман несчастный!?

Есть повод для "героизма": если горит пол, то начавший гореть барак можно покинуть только через окно! Так интересно и ново! Истерично, романтично, "героически"! – открытым запястьем голой правой руки высадил стекло и немедленно был порезан! Разбить стекло голой рукой без последствий ещё вроде бы никому не удавалось! Остановился: а как вылезать!? Стекло оставило острые осколки в раме. Вынимать их, чтобы не порезаться при вылезании? И зачем? Можно выскочить и через дверь, если держаться поближе к стене барака, где пол ещё не лизали языки пламени. Зачем бил окно!? Дурак!