Текст книги "Polska"

Автор книги: Лев Сокольников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

" Галю согласилась

на воз погрузылась

Повызлы Галю…"

Почему дело с Галей приняло скверный оборот – и это понять не мог:

"… Запалыли сосну яркими огнями,

Сосна догораэ, Галю вспоминаэ…"

Жуткая сцена со сжиганием молодой девушки мешала жить! Тогда, разумеется, не мог осмыслить чушь, что содержалась в словах песни: "…сосна догораэ, Галю вспоминаэ…"На тогда финальные слова песни были утешением: если сосна сгорела, а Галя всё же продолжает "вспоминать" – то, может, этим и отделалась? "Казаки" для страху "запалыли" другую сосну, не ту, к которой привязали девушку? Зачем, почему её сожгли – было непонятно. Разговоров о сожженных тогда было много, их хватало и без сгоревшей Гали из песни. Песен о сожженных людях в "Кобет Майданек пекло" никто не пел, и в скорости ежевечернее сжигание Гали перестало впечатлять. Музыкальная грусть в исполнении советских украино-язычных солдат была непонятна. И почему они пели на улице? Почему не в помещении? Почему надо было грустить публично? Нагонять тоску на поляков из окрестных домов? Грусти себе на здоровье где-нибудь в укромном уголке, сколько влезет! Но за каким лядом это делаете на улице чужого города? Танцы человека, что забавлял своих соотечественников за рюмку вина, были для меня интереснее и веселее, чем слаженное хоровое нытьё "про Галю" доблестных советских солдат. И опять сравнение: немецкие оккупанты в основном грустили с применением губной гармоники, и каждый мог грустить в одиночку, а у нас – только грусть хором! Принципиальная разница, из-за которой и стоило начинать войну.

До сих пор удивляет в самом себе такое: ну, скажите, почему не могу забыть ненавистные песни врагов? Мелодий немного, три, или четыре, но они сидят в моей памяти прочно и надёжно, как неизлечимая болезнь? Отчего? Неужели во мне, как и у отца, сидят гены коллаборациониста? Вражеского пособника? Почему нравятся поляки, кои постоянно мечтают меня "обвести вокруг пальца"? Почему нам, дуракам русским, нравятся цыгане? Почему и отчего мы начинаем дёргаться, как "в пляске святого Витта", при звуках "цыганочки"?

Моя лагерная мечта сбылась: целыми днями шлялся по городу, и впервые познакомился с таким величайшим изобретением, как кинематограф. Не помню, как забрёл первый раз в польский кинотеатр и не помню, как меня пропустила в зрительный зал открывшегося кинотеатра пожилая пани-контролёр. Без пенёнзев. А ведь "пенязи" – старославянское слово, означающее "платёжные средства".

Сегодня думаю, что кинотеатры Люблина не закрывались и в оккупацию. Название первого польского фильма не знаю, неграмотный был, но содержание одного, по непонятной причине запомнившегося эпизода, помню и сейчас: молодой человек при помощи чайной ложки устраивает гадание о собственной женитьбе. Фильм со звуком, польская речь, я её уже понимаю на 50 процентов, и молодой человек говорит с ударениями в понятных словах совсем не так, как у меня:

– ЕжлИ лОжечка падает так – и кладёт на скатерть ложку круглой частью вверх – женюсь, а если так – нет! – и с этими словами бьет пальцем по широкой части ложки. Та летит со стола, за которым сидит парень, в соседнюю комнату через открытую дверь и ударяет в лоб какого-то пожилого человека. В том же фильме были и трагические кадры со стрельбой из пистолета, женщиной в гробу, рыдания в зале и конец фильма.

Тогда в зале кинотеатра города Люблина мне было девять лет. Сейчас – семьдесят. Почему и зачем я помню кадры того польского фильма?

Глава 28. Второе переселение.

Никак не могу обойти стороной прописную истину: «счастье всегда короче беды».

Заявился владелец квартиры, и, руководствуясь поговоркой "с чужого коня и посреди грязи слезешь", мы удалились. Тихо и культурно, по-европейски, с извинениями и благодарностями. Отец, милый и родной отец, предатель и коллаборационист по совместительству, на окраине города нашёл маленький двухэтажный магазин, владелец которого по неизвестной причине отсутствовал. Многие тогда снимались с места и уходили на запад. Были у владельца магазина основания не дожидаться освободителей от фашистского рабства – это мне неизвестно, но если судить по магазину, то особой величиной во времена оккупации Польши он не был. Как я понял сейчас, ему тогда ничего не грозило, никто не стал бы его трогать и ущемлять, но какие причины заставили человека впасть в панику и кинуться в бега – кто теперь об этом знает? Один ли он таким был в Польше? Может, его брат был офицером польской армии и "загинел", сгинул в Катыни? Сколько поляков бежало от новой, приближающейся с востока, Катыни? Были у них причины так же крепко "любить" освободителей, как и ненавидеть оккупантов? Есть такая статистика?

Мы расположились в торговом зале. Этого нам хватало, второй этаж даже и не посещался. Зачем?

Тогда то к нам пристала женщина лет тридцати, а как это произошло – этот момент я пропустил. Назвалась "землячкой", жительницей соседнего с нашим городом, губернским, и предложила матери услуги няньки маленькому брату, на что мать заявила, что никогда нянек не имела, всегда сама управлялась со своим потомством, а если ей нравится быть с нами – то пожалуйста, места хватит, живи. Земляки всё же, а страна-то чужая, так что держаться надо всем вместе и дружно. Время такое. На том и решили.

Сегодня мне всё ясно и всё в тумане одновремённо: зачем и для чего к нам пристала та женщина? Ей нужно было жильё? Она наше семейство приняла за владельцев недвижимости и поэтому предложила услуги няньки? Ошиблась!

Я помню ту женщину. В лексиконе моей родительницы имеются слова, если не блатного жаргона тех лет, то взятые явно не из пансионата благородных девиц. Вот одно из таких слов: "пахмыра". Корень этого слова явный, слышимый: "хмырь". Хмырь – это придурковатое на вид создание, но хитрое, по народному определению – "себе на уме". Если слово разложить на части, то оно будет означать: "пан хмырей". Король хитрых придурков. Это высокий титул, таким титулом величали не каждого придурка, но только такого, который своей показной глупостью мог обвести вокруг пальца любого умника. Откуда была "пахмыра", что "приклеилась" к нашему семейству – мать допросы не устраивала. У настоящих пахмыр и физиономии особые, трудно описуемые. Если, например, пахмыра видит, что терпит неудачу в намерениях, и такие намерения могут обернуться неприятностями, то мгновенно принимает вид настоящего, без подделки, дурака, и рождающиеся желания набить морду нахалу за его хитрые, а подчас и подлые намерения, отпадают и умирают сами собой. Или улетучиваются по неизвестным причинам. И этот феномен ждёт своих исследователей.

"Няня" была чистой воды "пахмырой", и это выяснилось скоро: или через неделю, а может и менее того, она запросила "оплату долей во владении магазином"! И не меньше! Основания для требований: уход за младенцем на протяжении десяти дней. Вначале мать удивилась:

– Ты чего? Это же всё чужое, какая тебе "доля"!? – взбесилась мать и без задержек выдала "в эфир" полный набор детдомовской лексики! Имел удовольствие присутствовать при разъяснении сути заблуждений пахмыры на владение чужой собственности.

После непродолжительного, впечатляющего словесного разъяснения, мать приступила к "практике": собрала вещи "пахмыры" и выбросила их на улицу. Прошёл полный курс "теории и практики". В процессе "обучения" со стороны "преподавателя" не произносилось лишних слов о том, что "частная собственность неприкосновенна!" и магазин ей не принадлежит! Сегодня кажется, что всё могло быть наоборот: если бы мать не имела неправильного детдомовского воспитания, то торговая площадь могла остаться во владении "пахмыры". Оно, конечно, со временем настоящий владелец торговой точки разъяснил бы суть заблуждений пахмыры на частную собственность, но пояснение ничего иного, как лишней порции ненависти к полякам, разъяснение не принесло. Решительными действиями мать защитила частную собственность неведомого владельца магазина.

Глава 29.

Гимн земноводным,

или "слава стрелковому оружию"!

Это были интересные и памятные, только для меня, дни. Магазин, в котором мы поселились, находился на окраине города. Недалеко о от нашего временного жилища протекал ручей. Питался ручей тем, что на его берег в одном месте выходила труба, и из трубы вода текла в ручей. Только сегодня понял, что труба была «дренажная» и в неё собиралась вода с болотистой низины. Собственно труба и давала жизнь тому ручью. Маленькая чистая струя из трубы, но постоянная. В том месте, куда она стекала, в ручье постоянно крутились рыбки, гибкие и быстрые. Моя мечта на то время была простой и древней: поймать хотя бы одну голыми руками. Зачем мне, польская рыбка из ручья? Я хотел есть? Что с неё, какой навар? – на такие вопросы и взрослые рыбаки «подлёдного лова» в отечестве моём ответить не могут. Место, повторяю, было низинное, немного болотистое, но не так, чтобы очень.

В одном месте, где ручей делал изгиб, была непроточная болотина, "пойма", как мы называем такие места на реках, и в этой болотине жила фантастически большая лягушка. Редкостное земноводное, упитанное и не такое зелёное, как лягушки отечества. Особая лягушка, польская… Пожалуй, она была "крулевна" местных лягушек…

Помимо рыбок, мечтал поймать и лягушку. Спросил бы кто-то тогда:

– Зачем тебе лягушка? Она мечтает попасть в твои руки? "Да", "нет"? Спрашивал лягушку? – или просыпался инстинкт охотника-рыболова и был выше польской лягушки?

Отчего и почему многим из нас в детстве хочется поймать лягушку – этого объяснить не берусь, но свои чувства и желания к необыкновенной польской лягушке могу объяснить: после пленения лягушки-красавицы мечты далее тщательного исследования тела крупного земноводного не распространялись. Не знал грамоту, не знал о сказке, где лягушка превращается в красавицу. Далее желаний поймать представительницу польской фауны, подержать в руках и отпустить не уходил.

Как-то прекрасным днём пришёл на берег ручья и увидел там человека в военной форме. Человек сидел на бережку с фуражкой в руке и смотрел на лягушку. На плечах военной рубахи были продолговатые площадочки с красной узкой полоской и маленькими звёздочками, но много. Через грудь на пояс пролегал ремень. Что такие "площадки" на плечах военных людей назвались "погонами" – об этом не знал.

Человек мельком глянул на меня и опять переключил внимание на земноводное. Подруга находилась в воде у берега на глубине не выше колена. Почему знакомая вылезла из родной болотины и перебралась в ручей – этого не знаю, но думаю, что и она радовалась освобождению.

Сидевший на берегу человек в форме откуда-то, но точное место на его теле прозевал, достал большой чёрный пистолет, произвёл с ним какие-то манипуляции, вытянул руку с оружием в сторону подруги и пальнул!

Звук от сожженного патрона в пистолете напряг немного меня, но не лягушку: та никак не отреагировала на агрессию… нет, было: немного шевельнулась, но ни как раненая, или убитая наповал, а нехотя, лениво. Пожалуй, она была в "возрасте".

Военный удивился и через малое время, повторив манипуляцию с чёрным пистолетом, сделал второй выстрел. Подготовка ко второму выстрелу длилась дольше по времени: стрелок целился, "брал на мушку". И второй траченный патрон не дал результатов: лягуха не реагировала!

"Сафари" военный дяденька начал сидя на земле в стандартной позе: согнув колени с упором пятками в землю, а носки блестящих сапог были задраны вверх.

После второго безрезультатно траченного патрона военный смущённо посмотрел в мою сторону и принял позу стрелка, приготовившегося к серьёзным соревнованиям. После принятия позиции для стрельбы, военный человек произвёл третий выстрел с прежним результатом: нехорошая, теперь уже полностью враждебная польская лягушка не собиралась расставаться с жизнью и всплывать кверху брюхом…

Тогдашнее безразличное, полностью спокойное поведение лягушки объяснить не мог, но сегодня думаю, что у "зелёной дамы" думаю, что вариантов спокойствия могло быть не менее трёх:

а) лягуха была ленивой,

б) настолько умной, что поняла:

– У человека на берегу ничего не получится!

в) пользовалась людской уверенностью: "двум смертям не бывать, а в) "двум смертям не бывать, а одной – не миновать" и вот эта:

– "Пожила – и хватит"! – поминают поляки о "двух смертях", или нет – этого не знаю.

Подруга могла получить, пусть и слабый, гидроудар при входе пули в воду. Совсем такой, какой получает всё живое в реках, когда весной рвут лёд на реках при устранении заторов. Но и о гидроударах тогда ничего не знал.

Лягушка, повторяю, была неимоверно крупная, пожалуй, с ладонь офицера, и только сейчас понял стрелка: он, как и я, никогда ранее не видел таких крупных земноводных, а, увидев – захотел её "добыть".

Зачем тебе польская лягуха? Был бы ты французом – понятно, лягуха для галла – деликатес, но что она для славянина? Или пан офицер хотел удивить боевых товарищей её размерами? Лягушки водились и на его родине в избытке, но что бы такие – нет! Не мог спросить дяденьку:

– Пан офицер, а на кой хрен тебе польская лягушка? Ну, шлёпнешь её, а дальше? Что, ты пришёл на берег ручья подтверждать славу лучшего стрелка в боевом соединении? В оккупацию лягушка выжила и даже не пострадала здоровьем, поляки, естественно, её не обижали – своя, поди, а ты с чего это вдруг открыл "сезон охоты" на польских лягушек!? Тратить патроны на польскую лягушку во время, когда заклятые враги твои ещё не сложили оружия!? – мудрыми были тогда девятилетние мальчики и девочки, но и они не знали, в какую копейку обходится траченный патрон. Кто знает, сколько выстрелов в войну было сделано "в молоко"? Если убито тридцать миллионов человеческих тел – уже тридцать миллионов патронов, а, сколько их было выпущено впустую?

А сейчас ты "мажешь"! Три патрона в польскую лягушку на расстоянии трёх метров с нулевым результатом – так за такое и трибунала не жалко! Лягушка не хотела умирать, не поддавалась истреблению: человек с большим пистолетом выпустил в неё и четвёртый заряд, а квакуша медленно, пожалуй, от преклонных лет, поворачивалась и не думала исчезать с облюбованного места. Офицер матюгнулся и спрятал оружие. Я молчал и ликовал без видимых признаков радости!

И до сего времени помню чувства во время того "сафари":

а) почему не "болел" за пана советского офицера? как в футболе, за "нашего капитана"?

б) и почему "болел" за польскую, чужую лягушку?

в) почему открыто не вступился за квакушу? Почему не спросил:

– Дядя, а зачем ты стреляешь в лягушку?

Струсил? Мог русской речью на окраине польского города отвлечь офицера от пустой траты боеприпасов и от позора с названием "говно стрелок", но не сделал этого? Что, был с офицером заодно в деле порчи польской фауны? Совершил первое предательство? Оправдывал себя: "офицер – наш, а лягушка – польская?"

Пожалуй, офицер прекратил "охоту" потому, что принял меня за польского мальчика и застеснялся промахов из личного оружия. Прощаю тебя, капитан: ты не знал законов линейной оптики, поэтому так жестоко оконфузился в охоте на польское земноводное: четыре пули из личного и громадного чёрного пистолета не достигли цели.

А-а, вот оно что: оказывается, "луч света, проходя границу двух сред, претерпевает преломление", поэтому и я не мог поймать ни одной рыбки, что водились в чистой воде ручья на окраине славного польского города Люблина одноименного воеводства! Так и получалось, что пуля из пистолета советского капитана шла прямо, но всё же не достигала цели.

Пожалуй, польская квакуша прекрасно понимала, что ни дяденька с пистолетом, ни девятилетний малец не знают законов "Линейной оптики", поэтому особо волноваться за свою лягушачью жизнь не стОит.

Это потом, в школе, преподаватель физики, добрейший и умнейший Николай Иванович, показывал, как в стакане с чаем "ломается" ложка. Когда это увидел, то вспомнил Польшу, капитана и его безуспешную охоту на лягушку польского происхождения. И всё встало на свои места: не виноват был советский офицер, никто и никогда не говорил ему, что если стреляешь в чужих лягушек, то сделай хотя бы упреждение!

Но почему жители у берегов тёплых морей и океанов, промышляя рыбу острогой, не промахиваются? Кто им рассказывает о "преломлении луча света на границе двух сред"? Нужных для жизни, сред? Воды и воздуха"?

Думаю, что после того офицера на подругу никто не охотился, она не погибла от пули и окружённая массой родни, дожила до естественной лягушачьей смерти… если смерть считать естественным явлением.

За долгую лягушачью жизнь дала не малое потомство, и её дети живут и распевают свои песни до сего времени в ручье на окраине польского города Люблина.

Для меня война закончилась, и впереди было знакомство с законами "линейной оптики", а у обремизившегося в охоте на польскую лягушку капитана впереди был целый год войны.

Как бы выстроились мои отношения с "зелёной подругой", останься наше семейство в Польше навсегда? "Дважды изменив родине"?

Основы – не представляю, но мелочи вижу ясно: в тёплые месяцы года, в сезон активных "выступлений с концертами", ходил бы слушать подругу… если, разумеется, она принимала бы участие в общем хоре лягушек болотца… Потом бы любовался её потомством…думаю, они бы выделялись размером из общей лягушачьей народности. Мать-то крупная…

Искал бы пани Язю? Не знаю…

Прекрасен Люблин! Житель Кракова, или Варшавы, не согласится со мной, но я спорить не стану: разве любовь отдаётся на обсуждение?

Последнее посещение города перед насильственной отправкой на "землю отцов" происходило во второй половине солнечного дня, и улица была освещена особо. И до сего дня, в июле месяце, когда вижу дома, освещённые послеполуденным солнцем – вижу Люблин. Ни в какой иной час не приходят воспоминания, но только в определённое время, и такое можно сравнить с "открытием портала в прошлое"… Ну, это если верить в фантастику о "порталах"… А потом пришло время "выполнить священный долг по охране отечества и я был призван в "ряды вооружённых сил". Верно: "силы" были вооружены, но другим оружием. Половину года из трёх лет служения, пробыл в Прибалтике, в бывшем прусском городе Тильзите, перекрашенным в красный цвет: "Советск". Ныне бывший прусский Тильзит входит в нехорошее слово "анклав", по звучанию сходный с "клоакой". Неважно: и "анклав", и "клоака" – слова чужие. Когда впервые увидел Тильзит в час особого освещения улиц – мгновенно вспомнил и польский город Люблин. Он от Балтики далеко, но что-то неуловимое их роднит. Наверное, Европа?

Глава 30. Польская музыка.

Спорный вопрос: «в какие времена в стране насчитывается наибольшее количество нищих: в плохие, или в благодатные»? – для каждой страны ответы разные, но, думаю, что для моего отечества и во все времена количество нищих различных сортов и оттенков не меняется.

Наиболее гнусный сорт нищих – "церковные", "орденом храмовников" его называю. Да, те, что на паперти торчат, или сидят на полу храмовых притворов: подлая рвань и пьянь, бьющая уродством и грязью в "десятку чувств" прихожан. Ну, как же: я иду молиться богу, душа моя открывается для молитвы, а тут на полу притвора сидит он, "сирый и убогий" с бумажной иконкой в грязном картузе. Что я вспоминаю из христианского учения, увидев такое? Правильно: "помоги сирому и убогому" без выяснения причин его "сирости и убогость". Почему-то забываю божьи указания:

– "Пьющий не войдёт в царствие небесное"! – а зачем ему "царствие небесное"? Где оно? А "размякшие чувствами" прихожане – вот они! Сопливые и добрые, монетой помогают! И не думают, кому помогают. И в чём оказал помощь? Лучше, конечно, последнее не делать, это вредно для нищего.

Почему им подают? Ведь на рожах написан единственный и неизлечимый порок: пьянство, и не видеть его может только слепой. Почему подают паразитам? "Больные" люди? Без надежды вылечиться? Правильно, есть у нас такая накипь неопределённого возраста, и лечиться им уже ни к чему, пора уходить в мир иной. И там им делать нечего, какая от них ТАМ польза? Невольно приходят мысли об эвтаназии, но это антигуманно потому, что и такого спившегося и потерявшего лик человеческий, мы продолжаем считать "творением божьим". Самое большое и ходовое заблуждение на Руси: пропойцу почитать за "творение божье". Нет, они себя больными не считают, это для них все, кто не пьёт – больные! Временами начинаю подозревать подающих милостыню пьяной публике: кладя мелочь в засаленные головные уборы пьяни, и не от больших денег "творя милость", "сердобольные" думают: и мой сыночек пьёт, может и ему кто-то кинет грош на порок? И ещё одну большую глупость совершают "приносящие милость":

– Помяни раба Божьего – и упоминают имя "ближнего своего", которое они бы хотели услышать из пасти пропойцы. А тому до имени "усопшего раба божия" дела нет. Очень большое удовольствие для ушедших в мир иной, когда их не поминают пьяные черти и забулдыги.

Губит нас "формула":

– "Лучше подать, чем просить – "просящие" так не думают.

А как иначе, по иному, можно помянуть "усопшего раба"? Мы иных способов поминания усопших не знаем. Только тризна!

Непрямая форма нищенства ныне – игра на различных инструментах в людных местах. Двое-трое музыкантов исполняют что-либо по своему выбору, и очень часто "выбор" у них убогий. Да и музыканты – не "виртуозы Москвы" Но они труженики: что рождается под их пальцами, какая музыка – неважно, но это продукт, и они за него получают столько, во сколько этот продукт оценивают слушатели.

Отстали мы на пол сотню лет. В польском городе Люблине, я не устану повторять это имя, звук любви в этом имени слышится, впервые на улице я увидел трёх, или четырёх пожилых музыкантов, исполнявших любую мелодию на заказ. Подойдите к ним, дайте злотый, промурлычьте им семь нот из вашего любимого произведения – и они тут же начинают исполнять ваше желание! У меня не было злотых, но мне хотелось в их исполнении услышать незабвенную немецкую, германскую, фашистскую проклятую мелодию "Лили Марлен"! Мелодию заклятых врагов полякам! На скрипке! Хорошо, что у меня тогда не было злотых, и я не мог заплатить уличным музыкантам за исполнение своих "нездоровых" желаний! Хорошо, что я толком не знал, как на польском языке довести до музыкантов моё желание! И чем бы могла закончиться моя любовь к вражеским мелодиям? как они сами относились к "Лили Марлен"? Люто ненавидели? И стали бы они исполнять вражескую музыку за пенёнзы, или разбили бы свои инструменты о мою голову?

И тогда же я познакомился с таким чудом, как громкоговорящая музыка. Часто слышалось на улице: "заочки бялые, заочки бялые", а что это значило – до таких познаний "польской мовы" я не добрался.

Глава 31. Возвращение.

«Страна победившего социализма возвращала заблудшихся детей под своё крыло» Наибольший интерес «страна социализма» проявляла к «заблудившимся» на иностранной территории, а таких хватало.

Как звучит? Красиво, правда? "Заблудившиеся дети" "стране советов" и на хрен были нужны, как и прежде, но положение победителей обязывало выражаться красиво. Хотя бы "на людях". Для закоулков у нас есть другие слова, но "на людях" мы обязаны выражаться до предела красивым языком! Авось, поверят! Я ничего не могу сказать о странах, где лицемерие и враньё было более высоко поднято, чем в моём, "родном, социалистическом", отечестве. Да и войти в положение "вождя народа" нужно: как это можно оставить своих граждан на чужбине?! Они же там все поголовно захиреют и умрут от тоски по родине! Ага, по его родине, по той родине, какую он им устраивал с начала века! Нет и нет, всех вернуть, а мы тут их "осчастливим" на свой манер. Дадим им возможность сравнить "наши" лагеря с фашистскими… немецкими… гитлеровскими… польскими, советскими… и со всякими другими. Они потом сравнят их в своих воспоминаниях… если у них такое получится…успеют вспомнить…

Начавшаяся было устанавливаться жизнь в "чужой" стране в один из дней была сломана тихими и печальными словами отца:

– Мать, приказывают уезжать… – и никаких иных разъяснений не было. Всё и в раз стало понятным: вернуться туда, откуда и приехали. Европа не для нас! Мы слишком хороши для Европы, а она для нас – слишком плохая!

Ничего не помню о дне отъезда из Польши. Ничего! Всё куда-то исчезло, и было такое впечатление, что всё произошедшее с нами за год было удивительным сном. Не во всех местах приятным сном, но интересным.

"…и мы с радостью, со светлыми и счастливыми лицами, вторично погрузились в теплушки, ей-ей, в те же самые теплушки, в которых и прикатили в Люблин!"

Присутствовало небольшое, но существенное "но": плотность загрузки вагона людьми была выше. Не такая, как год назад, когда мы "бежали от справедливого гнева всего советского народа". Загадка.

Паровоз дал очень длинный гудок, и "прощай неволя!" – если бы я писал о пребывании в Польше сорок лет назад, то только так и мог бы сказать о своём прощании с Польшей. Вот так мне нужно было писать от начала и до конца, а не позволять себе всякие там отступления в ненужных направлениях! Что поделать, такой дар, как прозрение, даётся свыше, приобрести его невозможно. Это давно и без меня известно. Истинные "патриоты" со мной не согласятся: "кроме дара должна быть горячая любовь к родине" Проживи я ещё год в Польше, то о какой "любви к родине" можно было с меня спросить? Затеряйся я в Польше, то "свое житие" в монастыре времён оккупации, писал бы на польском языке и меня мало бы кто понимал: с чего это полек пишет о каком-то монастыре в "стране советов"? Бессмертная наша поговорка "худа без добра не бывает!" права?

Замечание не к месту: отец не хотел покидать Польшу. Об этом уже говорил. Причин, по которым он не хотел возвращаться на восток, хватало, и главная была такова: коллаборационист! Вторая, но уже приятная: Польша не знала жизни в "социалистическом раю", ей это ещё предстояло отведать, а пока наслаждалась рыночной жизнью в полную силу. Что это такое – отец хорошо знал не понаслышке, он "погряз" в рыночных отношениях с врагами за два года оккупации, и Польша стала для него не менее родным домом, чем родина далеко на востоке. "Карась в пруду"

Я полюбил Люблин в первое свободное путешествие. Люблю его и до сего дня, и остаться для меня в этом городе было бы так же естественно, как и отцу. У меня было больше привязанностей к городу, чем у отца, у меня был ручей с рыбками и труба с вытекавшей из неё чистой водой. И лягушка, моя подруга, стойко вынесшая агрессию советского офицера, у которого была масса звёздочек на погонах.

Только в семидесятипятилетний юбилей сестры я задал вопрос:

– Что ты думала тогда о возможности остаться в Польше?

– Меня мучил страх: как я буду учиться? Я же не знаю польского языка.

Я не спрашивал отца о войне в свои молодые годы. Чего спрашивать, всё и так понятно: вот тебе враги, а вот – друзья. В какую графу был вписан отец – этого я не мог понять до того момента, пока не научился читать, а научившись – не прочитал массу книг о зверствах оккупантов. Какие могут быть сомнения о родном отце? Какие ревизии прошлого? Потом оказалось, что не всё так ясно и понятно, как нам пели в прошлом. Появился первый "исторический" туман, потом этот туман стал густеть, и к настоящему времени мы уверенно в нём плутаем. Дело дошло до того, что "кое-где и кое-кто" вообще говорят ужасные вещи о том, что де "война замышлялась нашими "вождями" как освободительная для трудящихся Европы от гнёта капитализма", но что наши враги, как всегда, оказались умнее, дальновиднее и ударили первыми. И тогда-то от великой нужды "освободительную войну для трудящихся Европы" срочно пришлось переделывать в "отечественную" для себя. Вместо войны для них началась война для нас, и мы оказались в центре собственной поговорки: "пошли по шерсть, а вернулись стриженными" До сего времени понять не можем: кого прошлая война наиболее сильно "оболванила": победителей или побеждённых? Как всегда, только враги могут заявлять, что "ничего, кроме победы, у нас к настоящему времени нет" Худо другое: число граждан, верящих в злобные измышления наших врагов, увеличивается. В графу "очевидное" каждый может вписать то, что ему больше по душе. В этом преимущество демократии.

И немного о врагах: кто кому был большим врагом в Большой Войне? Немцы – нам, или мы – немцам? Это предстоит выяснить будущим историкам о прошлой войне. О той самой… Все последующие наши войны уже описаны и поняты, а вот древня и жестокая вся в "белых пятнах"

Когда мы пересекли границу Полонии с советским союзом – этого я не знаю и страшно жалею. Хотя, что мне в этом? Хотелось "уважить" "Фонд Заглатывания и Примирения" точным ответом на заданные мне вопросы, не более. Пересёк – ну и ладно!

И опять станции – стоянки – рывки локомотива – станции. Ночные толчки и рывки со стороны "тягла" были ещё ужаснее, чем при нашем побеге на запад. Чувствовалось, что поездные бригады были в доску советскими, и думается, что вся эта грубость творилась ими в удовольствие:

– а, немецкие прихвостни, суки паршивые, домой вас везти!? Довезём, но хотя бы малость вам кровя попортим! Чем смогём! Бей!

Особенно старались ночью: толчки и удары были такими сильными, что люди падали с верхних ярусов теплушечных нар. Сейчас мне думается, что работники дороги уже тогда пили, но из закуски у них был один "патриотизм". Великая наша смесь, с помощью которой мы всегда совершали чудеса!

Станции были забиты эшелонами: война продолжалась, и на запад везли военную технику под брезентами. Эшелон с возвращавшимися "перемещёнными лицами" имел очень много общего с путающейся под ногами кошкой.

Ничего не помню из того, сколько мы добирались до "края родного", но добрались.

Происходило удивительное явление, похожее на анекдот: побеждающая сторона, без малейших "угрызений совести", могла не выпустить нас из теплушек на станции назначения, а прямым ходом отправить в ещё не исследованные места "нашей необъятной родины". Почему это не случилось с нами – и это одна из многих загадок, решить которую сегодня "не представляется возможным" Мои подозрения по данному пункту смешны: возможно, что "власть предержащим" хотелось знать, когда у отщепенцев закончится полоса везения и каким манером они закончат своё позорное существование! "Эксперимент должен быть чистым!"

Здравствуй, монастырь! Здравствуй, родина! Ты прекрасна и любима, когда с тобой встречаешься после долгой разлуки! И ещё когда ты отстоишь от меня на приличном расстоянии! А потом с моей любовью к тебе начинает твориться что-то непонятное, и это непонятное часто обретает формы. Например: где жить на родине? Как жить на родине? Такие вопросы на родине почему-то выглядит боле острыми и обидными, чем на чужбине. Пока мы год "валяли дурака" за рубежом, возвращавшиеся из эвакуации жители с трудом находили кров, и у них было больше преимуществ, чем у семьи коллаборациониста и немецкого прислужника. Когда мы, всего год назад, убегали на запад от заслуженного возмездия, то город был не так сильно расколошмачен, как при нашем возвращении. Кто ж его так уделал? Проклятые оккупанты разрушили, или… Вот оно, прошлое общение с бесом! Вот они, проклятые сомнения! А почему бы и не быть им? От чьей авиации сгорела большая часть монастыря в июле сороки третьего? Когда город был сильнее побит: при сдаче врагам, или при освобождении от них? – об этом никто не задумывался. Зачем? У такой "статистики" был "нехороший, не советский, запах", и она была "грубой клеветой на весь советский народ!" Оставалось одно утешение: клевета имела сорт – "грубая"